Полётов 2

Леонид дошёл до нужного дома — сталинка с лепниной по фасаду и колоннами у входа — и автоматически скользнул взглядом по окнам четвёртого этажа. Шторы были задёрнуты, как всегда. В подъезде пахло кошками. Лифт работал, хотя кабина поднималась медленно и со скрипом. Полётов посмотрел на своё отражение в мутном зеркале задней стенки — усталое лицо, морщины на лбу, складка у губ — и поправил галстук привычным жестом.

Четвёртый этаж, квартира сорок два. Дверь с потускневшим номером ничем не выделялась, но Леонид помнил, что за деревянной обшивкой — стальная пластина и два дополнительных замка. Полётов надавил на звонок и услышал тихую трель внутри, а через несколько секунд за дверью послышались шаги, шорох у глазка, и замки щёлкнули один за другим — первый, второй, третий.

На пороге стоял Бурцев.

— Входи, — коротко бросил тот, отступая в сторону.

Прихожая выглядела точно так, как при их последней встрече: коричневые обои, тусклая лампа под абажуром, вешалка с крючками в форме рогов. Бурцев сдал — некогда подтянутая фигура обмякла, под глазами легли тени, щёки покрылись нездоровой краснотой, но глаза — серые, цепкие — смотрели по-прежнему остро.

— Проходи, — куратор кивнул на дверь гостиной. — Я приготовил кофе.

Знакомая обстановка: массивный стол у окна, книжный шкаф вдоль стены, диван с потёртой обивкой. Застоявшийся воздух пропитался запахом табака и кофе, как в дешёвой забегаловке. На столешнице стояли две чашки и пепельница, полная до краёв, — хозяин явно ждал давно и нервничал.

Бурцев указал на свободный стул по другую сторону стола.

— Садись. Выпьешь что-нибудь? Кофе, коньяк?

— Только кофе, — ответил Леонид, опускаясь на стул. — Разговор, я так понимаю, требует трезвой головы.

Куратор усмехнулся, наливая из кофейника.

— Всё такой же прагматик. Не меняешься.

— Меняюсь, — возразил Полётов. — Все меняются. Страна меняется. Только вы, кажется, застыли.

Бурцев пропустил шпильку мимо ушей, сел напротив и достал из выдвижного ящика коричневую папку с красной полосой по диагонали — старый формат секретного делопроизводства. Вытащил бумаги и фотографии, разложил перед Леонидом.

— Знаешь этого человека? — куратор подвинул к нему глянцевый снимок.

Леонид посмотрел: Андрей Стрельцов на сцене, в свете софитов — тонкое лицо с резкими чертами, глаза в прищуре, гитара в руках. На другом кадре, более крупным планом, певец выходил из какого-то здания, оглядываясь через плечо.

— Знаю, — ответил Полётов. — Вся страна его знает. Певец, поэт, не боится говорить правду.

— Не философствуй, — поморщился Бурцев, доставая новые листы. — Мне нужен профессионал, а не моралист.

Куратор разложил перед Леонидом схему концертного зала «Юбилейный» в Ленинграде — входы, выходы, служебные помещения — а рядом расписание выступлений на октябрь, с обведённой датой: восьмое число.

— Замысел простой, три этапа, — Бурцев постукивал пальцами по столешнице. — Первый: певица Замира Акишева устроит скандал в гримёрке из-за очередности выступлений. Она наш человек, всё согласовано, потребует закрывать вечер вместо Стрельцова — в конце программы всегда выступают звёзды, и она это прекрасно понимает.

Куратор положил фотографию женщины лет тридцати с агрессивным макияжем и высокой причёской — даже на карточке было видно, что она привыкла командовать.

— Второй этап: директора Стрельцова, Виктора Семёновича, втянут в инсценировку потасовки. Горячий мужик, легко заводится, охрана вмешается, поднимется шум, и в этом шуме…

Бурцев выдержал паузу и положил последнюю схему — план служебных помещений с рядом гримёрок и красным крестиком на одной из них.

— Третий этап: стрелок дожидается, когда директора доведут до точки. Семёнович, как мы выяснили, всегда носит с собой пистолет; когда тот его вытащит — а он вытащит, можешь не сомневаться — исполнитель должен воспользоваться этой секундой. Один выстрел в область сердца, не в голову, иначе сразу станет ясно, что работал профессионал. Оружие — в сливном бачке мужского туалета, в водонепроницаемом пакете.

Леонид смотрел на разложенные листы. Всё было проработано до мелочей — ни случайностей, ни свидетелей, ни следов.

— Работа должна быть выполнена чисто, — продолжал Бурцев, прикуривая новую сигарету. — Без лишнего шума. Один хлопок и уход. В СМИ пройдёт как ссора, переросшая в убийство, повесят на кого-нибудь из участников — может, на охранника, может, на директора. Дело закроют через пару недель.

Куратор замолчал и посмотрел на Леонида, ожидая реакции, затем медленно вытащил последнюю папку и пододвинул её к Полётову.

— Исполнитель — ты.

Леонид почувствовал, как его лицо застывает, руки остались спокойными, и только зубы непроизвольно сжались так, что заныли челюсти. Полётов смотрел на папку, не прикасаясь к ней, — внутри наверняка лежали документы прикрытия, деньги, билеты, точные инструкции, всё необходимое для убийства человека, которого Леонид никогда не встречал, но чьи песни слышал и ценил за их честность.

— Нет, — сказал Полётов и отодвинул досье от себя.

— Что значит «нет»? — Бурцев нахмурился.

— Именно это и значит. Я не палач, Андрей Сергеевич. Моя работа — агент влияния, я работаю с людьми, с идеями, с обществом, а не стреляю в музыкантов за их песни.

Бурцев затянулся, помолчал, выпустил дым через ноздри, и тон его стал размеренным, хотя взгляд — жёстче:

— Ты забываешь о своём долге, Лёня. О присяге, которую давал. О том, что служишь не отдельным людям, а системе, стране.

— Я никогда не был членом партии, — парировал Леонид. — Вы сами мне это запретили, если помните. «Чтобы не оставлять бумажный след», как вы тогда выразились. И присягу я давал государству, а не группе отставных офицеров.

Бурцев побагровел, и сигарета в его пальцах дрогнула, рассыпав пепел на бумаги.

— Не забывайся, — куратор перешёл на шёпот. — Ты всё ещё наш сотрудник и обязан выполнять приказы.

— Нет, Андрей Сергеевич, — Полётов медленно поднял взгляд. — Я служил системе, выполнял приказы, пока за ними стояло государство. А вы предлагаете мне стать вашим личным киллером. Где подпись руководства? Где санкция? Их нет, потому что то, что вы предлагаете, — не спецоперация, а обычное убийство.

Бурцев молчал, только желваки на скулах ходили ходуном. Леонид видел, что куратор кипит от ярости и бессилия, а сделать ничего не может: власть, на которую тот привык опираться, перестала существовать вместе с расформированным Комитетом.

— Ты пожалеешь об этом, Лёня, — произнёс наконец Бурцев, вдавив сигарету в пепельницу. — Мы всё помним. И предательства тоже.

— Это не предательство, — ответил Леонид. — Я отказываюсь быть убийцей.

Куратор собрал материалы обратно в папку быстрыми, злыми движениями, а карточку Стрельцова оставил перед Леонидом.

— Можете идти, — сказал Бурцев, перейдя на официальное «вы». — Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем.

Полётов молча встал и вышел из комнаты, не оглядываясь. Этот отказ мог стоить ему дорого — Бурцев никогда не забывал и не прощал тех, кто отказывался играть по его правилам.

Ночной воздух ударил в лицо на выходе из подъезда. После душной квартиры холод показался почти благословением — очищающим, отрезвляющим. Леонид запахнул пальто и глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из лёгких застоявшийся табачный запах.

Москва лежала тёмная, освещаемая лишь тусклым светом фонарей, пробивавшимся сквозь ветви деревьев с поредевшей листвой. На пустынных улицах изредка мелькали одинокие фигуры прохожих. Полётов шагал по тротуару и на каком-то шаге остановился, опершись рукой о холодный ствол дерева. Мысль, от которой Леонид отмахивался всю дорогу, наконец оформилась с пугающей ясностью: Стрельцова всё равно убьют. С ним или без него — сценарий будет исполнен: Бурцев найдёт другого стрелка, менее опытного, менее аккуратного, но достаточно надёжного. Полётов отвёл от себя роль убийцы, но не остановил операцию. Леонид сглотнул горький ком и двинулся дальше, ускоряя шаг.

Перед подземным переходом горел огонёк ночного киоска. Продавец — молодой парень в вязаной шапке, с небритой щетиной на лице — лениво перелистывал журнал. Полётов остановился и купил пачку «Явы». Раньше он курил только на заданиях, если нужно было соответствовать легенде, а теперь потребность хоть ненадолго отвлечься от услышанного пересилила привычку.

— Огоньку не найдётся? — спросил Полётов.

Продавец молча протянул дешёвую пластмассовую зажигалку. Первая затяжка обожгла лёгкие, в горле запершило, однако Леонид продолжил дымить, глядя на фонари вдоль бульвара. Нужно что-то сделать, нужно предупредить музыканта — но как?

Мысль об анонимном звонке пришла первой: набрать телефон концертной площадки, оставить сообщение. Однако звонки легко отслеживаются — телефонистка запомнит интонацию, техники установят, откуда звонили, а если Бурцев пустил дело по официальным каналам, у них есть доступ к аппаратуре прослушивания.

Полётов прошёл мимо закрытого гастронома с тёмной вывеской, через решётку на витрине виднелись силуэты пустых полок и накрытый чехлом кассовый аппарат.

Может быть, написать анонимку — на обычной бумаге? Этот вариант тоже не выдерживал проверки: бумагу отследят по составу, почерк — по нажиму и форме букв, даже напечатанный на машинке текст оставляет индивидуальный след — мелкие дефекты шрифта, особенности давления на клавиши.

Или передать через кого-то, найти посредника? Эта мысль продержалась чуть дольше, однако и она оказалась тупиковой: любой посредник — потенциальный свидетель, а в мире рок-музыки слишком много людей, сотрудничающих с органами.

На перекрёстке Садовой и Малой Никитской Леонид остановился у светофора. Красный свет горел бессмысленно — машин на улице почти не было, и Полётов перешёл дорогу, не дожидаясь зелёного.

Любое вмешательство раскрыло бы его как агента, отказавшегося выполнять приказ, а это означало не просто конец карьеры — возможно, конец жизни. КГБ сменил вывеску на МБ, а методы остались теми же: несчастные случаи, исчезновения, неожиданные самоубийства. С другой стороны — смерть человека, чьи песни заставляли людей думать, чувствовать, сомневаться. Стрельцов не был диссидентом в традиционном смысле — просто пел о том, что видел, без прикрас и без идеологии, и именно это делало его опасным для тех, кто привык к неискренности.

Вернувшись домой, в квартиру на Преображенке, Леонид долго не мог уснуть, ворочался в постели, прислушиваясь к звукам города за окном, и в голове крутились строчки из песни Стрельцова: «И слово твоё — закон, и совесть твоя — конвой, но что, если сам закон сгнил, как паралитик, изнутри?»

Оставшиеся дни сентября Полётов собирал вырезки из газет с анонсами выступлений певца. В «Вечерней Москве» промелькнуло интервью, где артист говорил о планах большого тура по России — Москва, Ленинград, Екатеринбург, Новосибирск. Восьмого октября — концерт в «Юбилейном».

С каждым днём Леонид спал всё хуже, почти не ел, механически выполнял работу в «Мосгортрансе», перекладывая бумажки и стараясь не встречаться взглядом с коллегами. Вечерами возвращался домой, включал радио и слушал последние новости, ожидая услышать что-нибудь о певце. Однако мир вокруг продолжал жить своей жизнью — политические скандалы, экономические проблемы, криминальная хроника.

В последний день месяца Соколов, начальник подразделения, вызвал его к себе перед концом рабочего дня. Леонид вошёл в кабинет, но тот даже не поднял головы от бумаг и только указал рукой на стул напротив.

— Полётов, у меня для вас командировка, — Соколов протянул ему папку с бланком. — В Ярославль. Транспортное управление запросило консультацию.

Полётов понимал: Бурцев специально убирал его из Москвы, чтобы не мешался под ногами, а изменить что-либо Леонид уже не мог.

В Москву Полётов вернулся третьего октября — измотанный, с красными от недосыпа глазами. От автовокзала на Щёлковской до дома на Преображенке добирался троллейбусом. Потрёпанная машина дребезжала на каждой выбоине, штанги срывались с проводов на крутых поворотах, и водитель — женщина в оранжевой жилетке поверх синей телогрейки — каждый раз выскакивала наружу с длинным шестом, чтобы вернуть «рога» на место, громко ругаясь, не стесняясь пассажиров.

Троллейбус полз через Черкизовский мост, с трудом одолевая подъём. Справа виднелся Измайловский парк — заброшенный, с неубранной листвой и пустыми аллеями. Полётов смотрел в окно, машинально отмечая, как изменился город за те дни, что его не было: кто-то успел разрисовать трансформаторную будку, в скверике появились яркие китайские киоски с сигаретами и жевательной резинкой, а на остановке повесили плакат с западной содовой — красно-белая банка с надписью латиницей на фоне облупившейся советской мозаики.

Троллейбус выехал на самую высокую точку моста, и Леонид увидел Измайловский дворец спорта. Некогда серое здание с простыми геометрическими формами было целиком закрыто огромным рекламным плакатом: лицо Андрея Стрельцова, увеличенное до невероятных размеров, на весь фасад — чёрно-белый портрет, с которого глаза певца смотрели прямо на проезжающих по мосту. Под портретом огромные красные буквы гласили: «АНДРЕЙ СТРЕЛЬЦОВ. ЕДИНСТВЕННЫЙ КОНЦЕРТ. 15 ОКТЯБРЯ».

Полётов вцепился в поручень так, что побелели костяшки. Выступление пятнадцатого октября в Москве не состоится, потому что восьмого — в Ленинграде, во дворце «Юбилейный» — артиста ждала смерть. До концерта оставалось три дня, и если Бурцев не изменил сроки, эти три дня для певца будут последними.

Лицо на плакате казалось живым — седеющие виски, острые скулы, глаза, смотрящие прямо на Полётова сквозь запотевшее стекло троллейбуса. Яркое полотно на фоне низкого серого неба над Москвой било по глазам, и Леонид на секунду замер, не в силах отвернуться.

Троллейбус дёрнулся и встал, провода над ним заискрили, свет в салоне замигал.

— Сломались! Всем на выход! — раздражённо крикнула водитель, натягивая перчатки.

Леонид вышел последним, оглядываясь через плечо на портрет музыканта, уже едва различимый сквозь морось. Пассажиры ругались, кто-то ловил такси. Мелкие капли воды оседали на воротнике, от сырости стыли пальцы, но Полётов не чувствовал холода — стоял, не двигаясь, пока люди обходили его со всех сторон. Он чувствовал: нужно действовать — сейчас, немедленно.

До Преображенки Леонид добрался пешком. В квартире сразу бросился к телефону. Справочная 09 работала с перебоями, Полётов несколько раз набирал цифры, прежде чем металлический женский голос соизволил ответить.

— Мне нужен телефон концертного зала «Юбилейный» в Ленинграде, — сказал Леонид.

— Ленинград — это междугородняя связь, — проскрипела трубка. — Обратитесь в междугороднюю справку.

— Это срочно! — почти выкрикнул Полётов, однако в трубке уже звучали короткие гудки.

Справочное бюро междугородней связи сообщило номер «Юбилейного» через час, ещё столько же ушло на ожидание соединения. Наконец, когда в трубке раздался гудок, а потом сонное женское «Юбилейный, слушаю», Леонид вдруг понял, что не представляет, что сказать.

— Алло, — повторила женщина. — Говорите.

— Это касается выступления Стрельцова, — начал Леонид. — Восьмого числа.

— Вас плохо слышно, — собеседница явно торопилась от него отвязаться. — Если насчёт билетов, то всё продано.

— Нет, я хотел предупредить… Существует угроза жизни артиста, — Полётов понимал, как нелепо это звучит.

Молчание, потом раздражённый вздох:

— Молодой человек, вы уже десятый за неделю. Все звонки регистрируются и передаются в милицию. Если это хулиганство…

— Это не хулиганство! — перебил Леонид. — Послушайте, я точно знаю…

— Откуда знаете? Кто вы такой?

Полётов осёкся.

— Послушайте, — сказал он тише. — Просто передайте Стрельцову, чтобы он отменил выступление.

— Фамилия и адрес звонящего? — в голосе женщины прорезались официальные нотки.

Леонид повесил трубку. Звонить Стрельцову домой было бесполезно — все линии наверняка прослушивались. Писать, пытаться прорваться через охрану — тоже без толку. Оставалось одно — ехать в Ленинград и перехватить певца до вечера. Но если Полётов появится в городе и попытается встретиться с музыкантом, его задержат или убьют. Последнюю попытку Леонид уже сделал — и провалил.

Восьмого октября Полётов не вышел на работу, позвонил и сказался больным. Телевизор работал с утра, переключённый на новостной канал. Леонид сидел в кресле и понимал, что где-то в Ленинграде в эти часы разыгрывается спектакль, написанный Бурцевым, — и ничего не мог с этим сделать.

Вечером программу текущих новостей прервали. На экране появилось лицо дикторши.

— Срочное сообщение из Санкт-Петербурга, — произнесла она с той особой интонацией, которая сразу давала понять: случилось непоправимое. — Сегодня вечером во Дворце спорта «Юбилейный» после выступления произошла трагедия. Известный исполнитель Андрей Стрельцов был застрелен в гримёрке. По предварительным данным, убийство произошло в результате конфликта между директором певца и охраной зала. Во время потасовки прозвучали выстрелы, от полученных ранений Андрей Стрельцов скончался на месте.

Леонид сидел, не двигаясь, а перед глазами стояли схемы из папки Бурцева, в ушах звучал ровный голос куратора, объяснявшего сценарий: Замира Акишева устроит скандал, директора втянут в ссору, охрана поднимет шум — всё точно, до мельчайших деталей.

— По словам очевидцев, — продолжала дикторша, — конфликт начался из-за очерёдности выступлений. Певица Замира Акишева потребовала права закрывать вечер вместо Стрельцова, что вызвало возмущение директора артиста. Возникшая перепалка переросла в рукопашную, в которую вмешалась охрана. По неподтверждённым данным, директор выхватил пистолет, но стрелял не он…

Дикторша сделала паузу и прочитала заключение медиков: «По данным врачей скорой помощи, смерть наступила от огнестрельного пулевого ранения грудной клетки с повреждением сердца и левого лёгкого. Пуля, прежде чем попасть в грудную клетку, прошла через кисть левой руки артиста».

Леонид схватился за голову. Каждое слово из новостей повторяло замысел Бурцева — они всё-таки сделали это. Но фраза про кисть руки не укладывалась в сценарий. Полётов прокрутил её в голове ещё раз: пуля прошла через кисть левой руки и попала в грудную клетку. При стрельбе в упор, в неразберихе, жертва не успевает поднять ладонь для защиты с такой точностью, чтобы свинец прошёл насквозь и сохранил убойную силу. Либо Стрельцов стоял лицом к стрелку и поднял руку, пытаясь закрыться, — а тогда палили не в спину, не в толчее, а в лицо, прицельно. Либо — и от этой мысли Полётова прошибло холодом — стрелков было двое. Один действовал по сценарию Бурцева, стреляя под прикрытием потасовки, а второй подстраховывал — тот, чья пуля и попала в грудь певца через поднятую ладонь.

Они подстраховались. Отправили двоих. У Стрельцова не было ни единого шанса.

На экране показывали кадры с места трагедии: оцеплённый «Юбилейный», толпа перед входом, милицейские машины с мигалками, носилки, выносимые санитарами, тело под белой простынёй с тёмными пятнами... Полётов рывком встал и выключил телевизор, в наступившей тишине стало слышно, как тикают часы на кухне.

На негнущихся ногах он добрался до холодильника, где стояла начатая бутылка «Столичной». Стакан наполнился до краёв, и Полётов выпил его одним махом, не поморщившись. Второй — так же. Третий. На четвёртом пальцы разжались, стакан упал на линолеум и покатился с глухим звоном. Леонид сполз по стенке, не чувствуя, как спина ударилась о батарею.

Полётов точно знал, что человека собираются убить, — и не сумел ничего сделать. Место, время, сценарий — всё это было ему известно, но доказательством в суде никогда не станет. Потому что никакого суда не будет — люди, заказавшие убийство Стрельцова, были выше любого закона. С этой виной Леониду теперь предстояло жить.

Глава 4. Кто виноват и что делать?

Полётов замолчал. В гостиной балканского особняка стало тихо — так бывает после долгого, мучительного разговора, когда всё уже сказано и ничего не вернёшь. Оливковые деревья за окном отбрасывали дрожащие тени на стены. Леонид сидел неподвижно, глядя на свои руки — руки, которые больше тридцати лет назад могли предупредить, могли спасти, но ничего не сделали.

Марина сидела напротив, забытый блокнот лежал нетронутым на коленях. На щеках блестели слёзы.

Снаружи на дом надвигались сумерки, горные хребты вдалеке погружались в синеву, теряли очертания. Ни Полётов, ни журналистка них не решались заговорить первыми — не потому что нечего было сказать, а потому что слов накопилось слишком много.

Больше тридцати лет назад погиб тот, кто пел правду, когда другие предпочитали отмалчиваться, — бард, отказавшийся прогибаться. Полётов видел изнутри уничтожившую его систему — механику, логику, безжалостность.

Марина провела ладонью по щекам, стирая слёзы, пальцы подрагивали, но взгляд оставался твёрдым.

— Мрази, — произнесла она, и голос срывался — не от страха, а от гнева. — Просто... мрази.

Одно слово — простое, грубое, но точное, вместившее в себя всё: хладнокровное планирование убийства в квартире на Кутузовском, циничный расчёт бывших чекистов, трусливую исполнительность неизвестного стрелка и безнаказанность тех, кто стоял за всем этим.

Леонид молча смотрел, как девушка встаёт, делает несколько нервных шагов по комнате, а потом снова садится — уже ближе к нему.

— Я докопаюсь до сути, — сказала она твёрже. — Лёня, я обещаю: если организаторы и исполнители ещё живы, они предстанут перед судом.

Лицо Полётова скривилось в горькой гримасе, он покачал головой, глядя на неё с жалостью.

— И кого ты посадишь в тюрьму?

Она вскинула подбородок, готовая спорить, но Леонид остановил её лёгким движением руки.

— Бобков умер шесть лет назад, — сказал он ровно. — Официально никогда не предлагал убить Стрельцова, не подписывал приказов, не оставлял следов. На той встрече на Кутузовском не было протокола, не велась запись — только люди, и многие из них давно в могиле.

Он потянулся к столику, взял стакан с водой и сделал глоток.

— А те, кто ещё жив, давно переписали собственные биографии, — продолжил Леонид. — Стали уважаемыми бизнесменами, политиками, общественными деятелями, научились говорить правильные слова о демократии и свободе. Кто поверит писателю с его рассказами о тайных собраниях?

— Но есть же документы, доказательства... — Марина покачала головой.

— Нет никаких документов, — перебил он. — Знаешь, что случилось с большинством архивов КГБ в девяносто первом? Что не успели вывезти — сожгли, что не сожгли — переписали.

Полётов вздохнул и откинулся в кресле. За стеклом густела темнота.

— Бобков, кстати, неплохо устроился после всего, — продолжил он с прежней горечью в голосе. — В девяносто третьем пошёл работать в группу «Мост» к Гусинскому — сначала советником, потом возглавил аналитическую службу. Безопасность, контрразведка. Официально — защищал бизнес от бандитов.

Марина слушала, чуть наклонившись вперёд, вникала — не для статьи, а для понимания.

— А вскоре после того был убит Бурцев, — добавил Леонид буднично, словно сообщал о перемене погоды.

Она вздрогнула.

— Убит? Как?

— Официально — бытовое убийство. Зарезал алкоголик в подъезде, якобы случайная ссора. Дело закрыли быстро, убийцу нашли мёртвым через неделю — отравление суррогатом, — он усмехнулся. — Как в плохом детективе — только это была не литература, а моя жизнь.

Автоматические светильники на стенах зажглись, и в их свете скулы Леонида казались желтоватыми, глазницы — провалившимися в глубокую тень.

— Бурцев был не единственным, — продолжил Полётов. — В девяносто третьем — девяносто четвёртом умерло много бывших сотрудников КГБ — инфаркты, инсульты, несчастные случаи. Аппарат избавлялся от тех, кто слишком много знал о прошлом и мог помешать будущему.

Марина подалась ближе, слёзы высохли, и в глазах появился тот жёсткий блеск, который всегда выдавал в ней журналистку, почуявшую близость важного.

— И после всего этого ты ничего не предпринял? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал обвинением.

Взгляд Леонида стал отстранённым — он смотрел не на Марину, а куда-то сквозь стены дома и горные хребты за окном, туда, где остался молодой парень, бессильно стоящий перед телевизором с новостью о гибели Стрельцова.

— Я написал рапорт об увольнении, — ответил он просто.

Заявление об уходе из органов лежало недописанным на кухонном столе. Полётов оттолкнул бумагу и резко встал, одноразовая шариковая ручка покатилась и упала на пол. Недостаточно! Леонид схватил телефонный справочник и принялся листать страницы непослушными руками. Дым от сигарет «Ява» висел под потолком, пепельница переполнилась, окурки лежали горкой. Найдя номер редакции, он выдохнул и потянулся к телефону, но рука замерла на полпути — нет, сначала подать рапорт по всем правилам, и только после официальной отставки набрать «Московский комсомолец». Пусть между первым и вторым будет чистый разрыв, и тогда он расскажет всё: о Стрельцове, о квартире на Кутузовском, о заговоре стариков — не как перебежчик, а как свободный человек.