Полётов 2

Алексей Небоходов

Полётов 2

Глава 1. Конверт

Леонид Полётов провёл на Балканах восемь лет в полном одиночестве.

Его дом на южном склоне высокого холма представлял собой каменную коробку из тесаного известняка, возведённую ещё при Тито, с просевшей черепичной крышей с восточной стороны. Перед домом простиралась терраса на массивных деревянных столбах, откуда в ясную погоду были видны красные крыши трёх деревень, причём каждая лежала в другой стране. Дом был обставлен тяжёлой дубовой мебелью, кухня оснащена эмалированной посудой со сколами, а кухонный стол пересекала трещина через всю столешницу. Леонид каждое утро выскребал из этой трещины хлебные крошки кончиком ножа — ритуал, ставший частью его быта, наравне с работой над рукописью, прогулкой по горной тропе и глотком ледяной воды из стекающего с гор ручья.

Режим дня Полётова был выстроен жёстко: любое отступление от заведенного порядка могло подорвать то единственное, что держало его. Утро занимала рукопись, в полдень приходила Мария — болгарка, работавшая на него уже два года и знавшая все его привычки, — и готовила стейк или баранину, купленную у местных фермеров. Затем Леонид отправлялся на прогулку по горной тропе, где ему был знаком каждый камень — маршрут он составлял так, чтобы не пересечься ни с местным пастухом, ни со случайным туристом. Вечер проводил у камина с бокалом ракии, читая Борхеса на испанском, потом засыпал. Назавтра все повторялось с педантичной точностью. Этот дом стал для него своеобразной конечной точкой, за которой не было ни пути, ни причины бежать дальше.

Москву Леонид покинул без шума и почти без сожалений: закрыл дверь квартиры и переехал сюда, в тишину, которая поначалу оглушала, а через несколько месяцев стала единственным переносимым состоянием. До отъезда Полётов был журналистом — автором острых колонок в забытых ныне изданиях. Писал он хлёстко, с интонацией человека, который знает изнанку событий, но никогда не рассказывает, откуда берёт информацию. Читатели ценили это и не задавали лишних вопросов.

Но знания его брались из области, куда обычная журналистика не заглядывает. До работы в газетах, под другими именами, Леонид был агентом влияния — не шпионом с рацией и микроплёнкой, а специалистом тончайшей и самой грязной работы: его внедряли в политические, националистические и культурные круги, чтобы одним присутствием, взглядом или словом менять настроения, перекраивать расклады и подталкивать людей к решениям, которые те считали своими. Полётов покинул эту сферу, расплатившись всем, что имел.

О нём давно забыли. По крайней мере, ему так казалось, пока три дня назад в дверь не постучали.

Стук был не привычный, тихий, как у Марии, и не короткий условный — как у Зорана с соседнего хутора. Стук был незнакомым и настойчивым.

Полётов открыл — перед ним стояла женщина лет двадцати пяти, в мятых джинсах и блузке, потемневшей от пота, с рюкзаком за плечами. Кроссовки покрывала рыжая пыль местной глинистой почвы, на щеке краснела царапина от ветки. Лицо казалось не столько красивым, сколько запоминающимся: острые скулы, твёрдый подбородок, тёмные глаза. Женщина смотрела прямо, без извинения за вторжение.

Её звали Марина Косичкина, журналистка из Москвы. Незадолго до этого её задержала местная полиция по звонку встревоженного хозяина, у которого она снимала комнату: Марина допытывалась у крестьян, показывала фотографии Полётова, выясняла, где именно находится его дом. Полицейский позвонил Леониду с извинениями и попросил поговорить с ней, иначе она продолжит свои поиски, тревожа местных жителей. Полётов согласился: лучше контролируемое вторжение, чем стихийное.

Он впустил её, рассчитывая на стандартное интервью с заготовленными фразами о прелестях уединения, а затем — на то, что журналистка удалится во свояси. Но разговор между ними сложился иначе, и впервые за долгие годы Леонид заговорил по-настоящему. Марина слушала его не как репортёр с диктофоном и готовой схемой статьи, а внимательно, не торопя. Не перебивала, не уточняла, устроилась напротив на жёстком стуле, поджав ногу, и ждала ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы найти слова для того, что оставалось невысказанным тридцать с лишним лет.

В первую же ночь они оказались в одной постели. Марина вошла к нему без приглашения, без флирта и без сомнений: просто села на край скрипучей кровати и посмотрела так, будто решение было принято задолго до встречи. Полётов не стал её останавливать — не потому, что не мог, а потому, что впервые за долгие годы не хотел. Каждую ночь она оставалась, а он не просил уйти. Днём были его исповедь, её молчание и ракия на двоих, ночью — её тело, его голод, смятые простыни и переплетённые пальцы в темноте. Откровение и близость смешались настолько, что Леонид перестал понимать: говорит ли он о гибели Ирины потому, что доверяет Марине, или потому, что час назад целовал её плечи, раздевает ли её от желания или потому, что она только что расплакалась, рассказывая про Елену.

За три дня и три ночи Полётов выложил всё, что хранил годами. Об Елене Павлиновой — кинозвезде и первой своей любви, которую терял трижды и каждый раз возвращал слишком поздно. Об Ирине Ворониной — дочери националиста, в которую влюбился и любил, пока снайперская пуля не оборвала её на полуслове у Белого дома в октябре девяносто третьего. О Самюэле Донго — чернокожем друге по студенческой общаге, ставшем президентом африканской страны, и о том, как власть уничтожила тех, кого он любил. О долгих годах двойной жизни, где каждое слово и каждое касание были рассчитаны, а близость служила инструментом влияния.

На третий вечер, когда солнце садилось за горы, Полётов ощутил лёгкую пустоту — почти свободу, какой не чувствовал давно. Марина, сидевшая напротив, вдруг изменилась: из взгляда ушло и журналистское упрямство, и недавняя нежность, а осталось что-то другое — решимость человека, который слишком долго откладывал главное. Она потянулась к сумке, достала плотный светло-бежевый конверт без марки и обратного адреса и положила его на стол.

— Меня попросили передать это тебе, — сказала тихо.

Полётов посмотрел на конверт, потом на неё, медленно открыл клапан. На стол высыпались фотографии и сложенный пополам лист — и лицо Леонида менялось с каждой секундой, пока на нём не застыло выражение, которого Марина никогда прежде не видела: не боль, не гнев, а глухое потрясение.

Руки его задрожали, дыхание сбилось, и конверт едва не выскользнул из пальцев. За окном прозвучал первый раскат грома надвигающейся грозы.

— Останься, — произнёс Полётов, не оборачиваясь.

— Я не уйду, — ответила Марина.

Воздух после дождя стал прозрачным — таким он бывает только в горах, когда ночной ливень вымоет небо дочиста. Капли на оливковых ветвях за окном поблёскивали в первых лучах рассвета, а небо расчистилось до синевы без единого облака. Полётов сидел за деревянным столом в кухне, прислушиваясь к тому, как капает вода с карниза, и ладонь его невольно поглаживала конверт, лежащий между ним и Мариной.

Старая эмалированная кружка с кофе грела пальцы — голубая, с белыми крапинками, с чуть облупившимися краями — такие были в каждом советском доме. Марина молчала, держа свою обеими руками, как будто ей было холодно, хотя утро выдалось тёплым.

Леонид взял конверт и аккуратно раскрыл его. Оттуда выскользнули четыре фотографии — чёрно-белые, с чуть размытыми краями, с жёстким контрастом оперативных снимков, сделанных в спешке. Старая фотобумага едва слышно шелестнула, ложась на стол.

— Девяносто первый год, — произнёс Полётов, разглаживая снимки. — Служебный вход концертного зала «Юбилейный». За кулисами. После убийства.

На первом снимке — коридор, ведущий к гримёркам: опрокинутые стулья, разбросанные программки концерта, а в углу — тёмное пятно крови на светлом линолеуме. Марина чуть подалась вперёд, вглядываясь.

— Снимки сделаны для внутреннего пользования, — добавил Леонид, глядя не на них, а куда-то мимо. — Прессе их никогда не показывали.

На втором — гримёрка с разбитым зеркалом. На столике лежала раскрытая косметичка, рядом — опрокинутый флакон одеколона, растёкшийся по столику тёмной лужицей. В осколках зеркала отражался силуэт человека с камерой.

Третий снимок был самым тяжёлым. Тело на полу, лицом вниз, кровь растеклась по линолеуму неровным пятном вокруг головы. Концертный пиджак с атласными отворотами на рукавах был измят и задран, обнажая белую рубашку, пропитавшуюся чем-то тёмным. Одна рука вывернута под неестественным углом, пальцы скрючены, а волосы слиплись от крови. Лица не было видно.

— Андрей Стрельцов, — сказал Полётов негромко. — Ему было тридцать пять.

На последнем снимке — группа людей в углу коридора: кто-то в милицейской форме, кто-то в штатском, никто не смотрел в камеру. Один, в сером костюме, что-то записывал в блокнот, а на заднем плане женщина закрывала лицо руками.

Леонид аккуратно сложил снимки обратно в конверт, и Марина заметила, что руки его едва заметно дрожат.

— Есть ещё кое-что, — сказал он и вынул сложенный вдвое лист бумаги.

Письмо было напечатано на обычном принтере, но подпись в конце стояла от руки — твёрдым почерком. Полётов развернул лист и положил перед Мариной так, чтобы она могла прочесть.

«Лёня, если ты это читаешь, значит, Марина Косичкина выполнила мою просьбу и передала конверт. Не сердись на неё — она действительно журналист и действительно расследует убийство Стрельцова по собственной инициативе. Но она также — мой человек. Я попросил её найти тебя, когда узнал о её расследовании.

Дело Стрельцова не закрыто. Оно никогда не было закрыто по-настоящему. Мы оба знаем, что официальная версия — дымовая завеса. Тридцать с лишним лет — достаточный срок, чтобы кое-что всплыло на поверхность, особенно теперь, когда многих участников событий уже нет в живых.

Марине можно доверять. Расскажи ей всё, что знаешь. Все думают, что ты был там в ту ночь, Лёня. Но мы оба знаем правду.

Дело не только в справедливости для Стрельцова. Я думаю, что его убийство — часть цепочки, которая тянется до наших дней. И если мы не разорвём её сейчас, это может плохо кончиться.

Решать тебе. Но помни: то, что человека не было на месте преступления, иногда опаснее того, что он там был.

Искренне твой, Н. В.»

Полётов медленно вдохнул, но дыхание перехватило. Побелевшие пальцы вцепились в край стола.

Марина не отрываясь смотрела ему в лицо.

— Так вот зачем ты здесь, — сказал он наконец.

— Не совсем, — она покачала головой, и голос прозвучал глуше обычного. — Я действительно начала расследование сама. Никто меня не направлял. Генерал Волков связался со мной только после того, как узнал, что я занялась этим делом.

— Николай Волков, — Полётов кивнул. Имя, не указанное в письме, но очевидное по инициалам. — Старая школа.

Леонид поднял глаза на Марину. Лицо у него было серое, землистое, как бывает после плохого сна.

Оба замолчали. Тридцать с лишним лет прошло, и вот теперь — просьба говорить. Журналистка сидела неподвижно и ждала — она знала, что торопить не нужно.

Утренний свет заполнил кухню, и морщины Полётова стали резче, а пальцы, сжимающие бумагу, — белее. Всё стало слишком видно.

Леонид медленно провёл пальцем по подписи в конце письма — инициалы «Н. В.» были выведены с нажимом, оставившим на бумаге едва заметные вмятины.

Когда он посмотрел на Марину, лицо его было спокойным — даже странно спокойным.

— Почему ты с самого начала не сказала мне об этом письме? — голос Полётова прозвучал ровно, без нажима.

Марина чуть наклонилась вперёд. Луч из окна коснулся её щеки, высветив тени под глазами.

— Я не могла, — она произнесла это просто, без оправданий.

— Не могла или не хотела? — Леонид не повысил голос, но в нём появился холод.

Марина глубоко вдохнула.

— Я веду расследование убийства Стрельцова уже больше года, — начала она, и пальцы машинально обхватили чашку с остывшим кофе. — Это мой проект, никто не заставлял меня этим заниматься — по крайней мере, вначале.

Леонид слушал, не перебивая.

— Я работала с архивами, разговаривала со свидетелями, — Марина выдержала паузу. — Твоё имя встречалось в нескольких документах, но без деталей, без контекста. Идея взять у тебя интервью возникла отдельно: я хотела написать про человека старой школы, который видел, как менялся мир. Мне было интересно.

— И не только профессионально? — спросил Полётов.

— Да, — просто ответила она. — Не только. Я читала твои статьи, изучала биографию. Ты казался мне интересным.

На мгновение их взгляды встретились, и журналистка тут же отвела глаза.

— Волков связался со мной позже, когда узнал, что я работаю над этой темой. Сказал, что у него есть информация, которая может мне помочь, но с условием — я должна лично передать тебе это письмо и фотографии. Не сразу, а когда решу, что момент подходящий.

— То есть, — медленно произнёс Леонид, поднимаясь из-за стола и подходя к окну, — сначала ты явилась в мой дом, потом выпытала все подробности моей жизни, и только теперь переходишь к тому, что действительно важно.

В его голосе звучала горечь, от которой Марина поёжилась. Полётов стоял к ней спиной, прямой и неподвижный.

— Я не рассчитывала… — начала она и запнулась.

— На что ты не рассчитывала, Марина? — он не поворачивался. — На то, что я поверю? На то, что между нами что-то возникнет? На то, что мне будет паршиво?

Она покраснела — не ровным румянцем, а пятнами, выступившими на щеках и шее.

— На всё это, — призналась вполголоса. — Я не рассчитывала, что между нами что-то завяжется. Это вышло само.

За окном умытые ливнем листья олив сверкали в утреннем солнце. Но здесь, внутри кухни, ничего не прояснилось.

— Я должен был догадаться, — произнёс Леонид, всё ещё глядя в окно. — Слишком молодая, слишком настойчивая, слишком подготовленная. И вопросы — всё про прошлое, а не про статьи. Странно, что не заподозрил раньше.

Полётов обернулся, и теперь свет бил ему в спину, скрывая лицо.

Марина опустила голову, разглядывая собственные руки на столе — худые, с ненакрашенными ногтями и острыми костяшками.

— Генерал не принуждал меня, — заговорила она снова. — Он просто сказал, что гибель Стрельцова связана с нынешней политической ситуацией. Что те же люди, которые стояли за убийством, сейчас занимают высокие посты. И что ты, — Марина на мгновение запнулась, — единственный, кто может подтвердить кое-что.

Леонид вернулся к столу и сел. Теперь он смотрел на неё не мигая.

— Хорошо, что ты хоть сейчас говоришь прямо, — сказал он. — Хотя Волков наверняка объяснил тебе, что лучший способ завоевать доверие — признать часть вранья, чтобы замаскировать остальное.

Марина подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — твёрдо, не отводя взгляда.

— Я действительно журналист, — сказала она. — Это не прикрытие. Я занимаюсь расследованиями, пишу статьи, это моя работа. То, что я согласилась помочь Волкову, не делает меня агентом. Я хотела докопаться до сути. И хочу.

Спина Марины выпрямилась, плечи расправились.

— У нас у всех есть свои причины, Леонид, — добавила она, понизив голос. — У меня — интерес к твоему прошлому. У тебя — потребность выговориться после стольких лет молчания. У Волкова — что-то своё, и мы можем только гадать. Но убийца до сих пор не найден, а семья так ничего и не знает.

Полётов не сводил с неё глаз.

— Семья? — переспросил он.

— У него была жена, — ответила Марина, доставая из папки фотографию и осторожно поворачивая её к Леониду. — И сын. Мальчику тогда было пять, сейчас ему тридцать шесть. Я встречалась с ним в апреле.

Леонид на мгновение прикрыл глаза.

— Ты хорошо делаешь свою работу, — сказал он, выдержав долгую паузу.

— Стараюсь, — просто ответила Марина.

Снова повисла тишина, но другая — что-то сдвинулось. Теперь оба знали правила.

— Что конкретно тебя интересует в гибели Стрельцова? — спросил Леонид, подняв голову. — Официальные версии ты знаешь, газетные статьи читала. Чего ты ждёшь от меня?

Марина чуть подалась вперёд — движение едва заметное, но Полётов его уловил.

— Всё, что ты знаешь об этом, — сказала она. — Убийство произошло в зале «Юбилейный» восьмого октября девяносто первого года. В гримёрке произошла драка, его застрелили. Стрелявший неизвестен.

Журналистка говорила размеренно, без эмоций, излагая одни факты.

— Экспертиза показала, что стреляли в упор, — продолжила она. — Оружия так и не нашли. Свидетели путались: кто-то говорил о троих в масках, кто-то — об одиночке, кто-то слышал разговор перед выстрелом, а кто-то — нет.

— Многие хотели заставить Стрельцова замолчать, — произнёс Леонид. — Его песни были злые, в них доставалось всем — и коммунистам, и новоявленным демократам. Концерты собирали огромные залы, но с каждым месяцем получать разрешение на выступление становилось всё труднее.

Полётов повертел чашку в руках и заговорил тише:

— Убийство такого человека — сигнал. Чтобы остальные поняли, где кончается дозволенное.

Марина не двигалась.

Леонид встретился с ней взглядом. В памяти всплыло лицо Стрельцова — живое, с насмешливыми глазами и упрямым ртом. Блокнот журналистки лежал нетронутым — она не сделала ни единой записи с начала разговора.

Через открытое окно доносилось пение птиц и далёкий звон косы — кто-то из местных начал утреннюю работу.

Когда Леонид заговорил, голос его звучал глуше.

— После провала ГКЧП всё должно было закончиться, — начал он. — Старый режим пал, начиналась новая жизнь, многие радовались. Но кое-кто понимал: там, где рушится система, пустое место заполняют не идеалы, а конкретные люди с конкретными деньгами.

Полётов сделал глоток остывшего кофе, поморщился от горечи и продолжил:

— Стрельцов видел то, что другие предпочитали не замечать: за лозунгами — делёж, за демократией — кланы, за свободой — рынок. И он пел об этом. Без оглядки на то, нравится это кому-то или нет.

Полётов провёл ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину воспоминаний, и встретился глазами с Мариной:

— Всё началось с телефонного звонка. Обычный рабочий день в «Мосгортрансе», я перебирал какие-то бумаги, когда зазвонил внутренний телефон.

Глава 2. Партсобрание и приговор

Тот телефонный звонок прозвучал в кабинете на излёте рабочего дня. Полётов поднял голову от бумаг, вдыхая сухой воздух казённого помещения, в котором витала пыль и слабый запах чая. Через грязные стёкла окон, выходивших на Раушскую набережную, просачивался тусклый сентябрьский свет — очередной день в «Мосгортрансе» подходил к концу.

Чёрный дисковый аппарат с истёртым корпусом дребезжал на краю стола. В общем кабинете кроме Полётова оставались две сотрудницы — Валентина Петровна с тонкими поджатыми губами и Наташа, чьи пальцы с ярко-красным маникюром замерли над клавишами печатной машинки. Обе повернули головы на звонок.

Леонид потянулся к трубке. Аппарат стоял на его столе — рассохшемся, с выщербленной столешницей в чернильных пятнах разных эпох. Среди разбросанных бумаг — графиков движения автобусов, схем маршрутов, отчётов о расходе топлива — ютилась полупустая чашка с давно остывшим чаем.

— Плановый отдел, Полётов, — произнёс он бесстрастным тоном, выработанным за годы службы в транспортном управлении.

Пауза, затем в трубке раздался голос, от которого Леонида бросило в холод.

— Здравствуй, Лёня. Бурцев беспокоит.

Валентина Петровна с показным равнодушием перебирала бумаги, но Полётов знал: она ловит каждое слово. Наташа откровенно разглядывала его, перестав барабанить по клавишам.

— Добрый день, Андрей Сергеевич, — ответил он, стараясь говорить ровно. Имя куратора, которого он не произносил вслух несколько лет, далось с трудом. — Чем могу быть полезен?

— Ты сегодня вечером свободен? — Бурцев говорил буднично, словно они виделись вчера, а не расстались после той истории в Институте культурных связей.

— Вообще-то у меня планы... — начал Леонид, но куратор перебил:

— Отмени. В семь часов партийное собрание. Тебе нужно быть.

Полётов замер. Из всех возможных причин звонка бывшего куратора эта была последней, которую он мог себе представить.

— Партийное собрание? — переспросил он, не скрывая удивления. — Но я не...

— Знаю, знаю, — снова перебил Бурцев с лёгким нетерпением. — Но сейчас другие времена. После августа многие переосмысливают позиции. Будут интересные люди. Тебе будет полезно.

Окно кабинета выходило на набережную, где тёк хмурый осенний день. По серой глади реки скользила одинокая баржа под потрёпанным брезентом, и Москва девяносто первого года казалась растерянной — город, который не знал, что делать со свалившейся на него свободой.

— Не понимаю, при чём здесь я, — Леонид говорил тихо, зная, что коллеги прислушиваются. Бурцев когда-то категорически запретил ему вступать в партию, чтобы сохранить чистую легенду для работы с диссидентскими кругами. — Вы же сами мне запретили.

Сухой смешок в ответ.

— Лёня, всё изменилось, — послышался шорох бумаги. — Запиши адрес. Кутузовский проспект, дом, квартира. Седьмой этаж. В семь часов.

Бурцев повесил трубку. Леонид опустил свою — любопытные взгляды коллег он чувствовал и без того, и в нём поднималась глухая досада — раздражение человека, которому меняют правила посреди игры, не потрудившись предупредить.

— Ничего серьёзного? — с деланным равнодушием поинтересовалась Валентина Петровна, поправляя очки.

— Просто давний знакомый, — ответил Полётов, возвращаясь к бумагам.

В девяносто первом слово «партия» звучало как анахронизм. После августовского путча КПСС оказалась под запретом, имущество конфисковали, здания опечатали — и что за партийное собрание может быть сейчас, Леонид не понимал. Бурцев, человек системы до мозга костей, отмахнулся от собственных инструкций, словно те никогда не существовали.

Дешёвая чернильная ручка с треснувшим корпусом оставляла на бумаге фиолетовые буквы. Флаг, присяга, идеология — всё рухнуло, но куратор по-прежнему звонил и отдавал распоряжения.

После августовского путча Полётов смотрел на мир иначе. У Белого дома среди защитников он видел лица обычных людей — конкретных москвичей, готовых умереть за то, чтобы всё изменилось. Под дождём, с транзистором в руках, слушая «Эхо Москвы», Леонид впервые ощутил себя не частью аппарата, а человеком, который может выбирать. Три дня в августе перевернули в нём что-то всерьёз.

— Уже уходите, Леонид Анатольевич? — окликнула Наташа. — А кто будет закрывать кабинет?

— Валентина Петровна закроет, — ответил он, собирая бумаги в серую папку с обтрёпанными углами. — У меня встреча.

Добираться до Кутузовского было непросто: метро забито, автобусы ходили с перебоями, таксисты заламывали цены. Новая эпоха — свобода и пустые прилавки, демократия и страх перед завтрашним днём.

В маленькой подсобке, служившей раздевалкой, пахло сырыми тряпками и дешёвым одеколоном. Полётов снял с вешалки болоньевый плащ — в витринах уже появились яркие импортные вещи, но большинство москвичей по-прежнему носили то, что осталось от прошлой жизни.

Леонид посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Двадцать шесть лет, но кожа вокруг глаз уже собиралась в тонкие морщинки — не от возраста, а от опыта. Серый галстук сидел косо, узел съехал влево, и он поправил его отточенным движением — в своё время его учили выглядеть безупречно в любых обстоятельствах. Внешний вид — часть легенды, а легенда должна быть безукоризненной.

Перед выходом Полётов проверил карманы — бумажник с несколькими сторублёвыми купюрами, удостоверение сотрудника «Мосгортранса», связка ключей.

— До завтра, девочки, — привычно бросил он, выходя из кабинета. Но впервые за долгое время Леонид не был уверен, что увидит их завтра. Что задумал Бурцев, и почему именно сейчас, когда прошлое, казалось, отпустило?

Лестница в здании управления была каменной, с истёртыми за десятилетия ступенями, перила отполированы тысячами ладоней до блеска. На первом этаже дремал вахтёр — бывший военный с колючими усами и нашивкой «Вневедомственная охрана» на рукаве потрёпанного пиджака. Увидев Полётова, он только кивнул — знакомые лица не вызывали вопросов.

На улице моросил мелкий осенний дождь, от которого не спасали ни зонты, ни козырьки подъездов, — он просто висел в воздухе, размывая контуры зданий и деревьев. Леонид поднял воротник плаща и зашагал к метро.

В вагоне Полётов машинально отмечал приметы нового времени — самодельные объявления о покупке валюты, цыганку с ребёнком, просящую милостыню, торговца сигаретами, перемещающегося между станциями. Всё это было немыслимо ещё год назад. Страна менялась на глазах, выворачиваясь наизнанку.