Полётов 2

Вечерний воздух ударил в лицо, когда Леонид поднялся по ступеням на платформу «Кутузовской» — станции открытого типа, без привычных сводов и колонн, незащищённой от непогоды. Ветер гнал по платформе обрывки газет и пакеты, мимо проносились электрички, обдавая ожидающих гулом и вибрацией.

За турникетами открылся проспект — широкий, с редкими прохожими, спешащими укрыться от сырости. Вдалеке высилась знакомая сталинская высотка, а на месте, где раньше красовался транспарант с цитатой генсека, теперь висел рекламный щит западной компании, и прямоугольник свежей краски вокруг него резко выделялся на потемневшем фасаде.

Полётов застегнул верхнюю пуговицу плаща и двинулся в сторону нужного дома.

Здание на Кутузовском проспекте выделялось среди соседних домов — серый гранит облицовки, массивные колонны у входа, широкие окна с плотными шторами. Леонид поднялся по ступеням, отметив про себя чистоту подъезда и работающий лифт — редкость для Москвы девяносто первого года. Консьержка, сухая женщина с настороженными глазами, проводила его до самых дверей лифта, но не окликнула — видимо, список посетителей был согласован заранее.

В кабине лифта пахло одеколоном и сигаретами. Полётов посмотрел на своё отражение в зеркальной стенке — глаза выдавали усталость, но лицо держало нейтральное выражение. Двери открылись на седьмом этаже, и Леонид шагнул в полутёмный коридор с ковровой дорожкой.

Нужная квартира отличалась от других — тёмная полированная дверь с бронзовой ручкой. Он нажал на звонок и услышал глухое дребезжание где-то в глубине. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился незнакомый мужчина с военной выправкой, в гражданском костюме, сидевшем на нём, как форма.

— Фамилия? — сухо спросил он, оглядывая Леонида с ног до головы.

— Полётов. Меня пригласил Андрей Сергеевич.

Мужчина кивнул и отступил в сторону. Квартира оказалась просторнее, чем можно было ожидать снаружи: длинный коридор с антикварной тумбочкой для обуви, на стенах — гравюры в позолоченных рамках, под потолком — хрустальная люстра с тусклыми лампочками. Густой сигаретный дым висел в воздухе, смешиваясь с запахом дорогого коньяка и чего-то, напоминавшего архивные бумаги и кабинеты на Лубянке.

— Проходите в гостиную, — сказал мужчина, указывая на дверь в конце коридора. — Вас ждут.

Леонид снял плащ, повесил на вешалку и пошёл в указанном направлении. Чем ближе он подходил к двери, тем отчётливее слышались голоса — гудящий мужской хор, иногда прерываемый отдельными восклицаниями. Полётов толкнул дверь и вошёл.

Гостиная оказалась большой, с высокими потолками и лепниной, с окнами от пола до потолка, задёрнутыми плотными бордовыми шторами. Свет давали несколько настольных ламп и торшер в углу. На стенах висели картины — не репродукции, а оригиналы, судя по рамам: пара осенних пейзажей, портрет военного начала века, натюрморт с дичью. Мебель добротная, тяжёлая, явно с довоенных времён, а в центре стоял длинный стол, за которым сидели человек пятнадцать.

Завеса табачного дыма была настолько плотной, что первые несколько секунд Леонид различал только силуэты, но глаза быстро привыкли, и он начал различать лица. Мужчины разного возраста, большей частью пожилые, с внешностью людей, привыкших отдавать приказы. Многие в костюмах прежнего покроя, некоторые в рубашках с расстёгнутыми воротниками, и почти у всех на груди — награды: медали, планки, знаки отличия. Вся советская иерархия, ещё недавно определявшая, кто ты такой, а теперь ставшая памятью о прошлом, — но они носили ордена, и в этом было упрямство.

Бурцев заметил Полётова первым и поднялся навстречу с дымящейся сигаретой в руке.

— Лёня, проходи, — сказал он с наигранной радушностью. — Мы тут как раз обсуждаем текущее положение.

Леонид кивнул, избегая рукопожатия — давняя привычка не подавать руку при первой встрече. Бурцев понимающе улыбнулся и указал на свободное место в дальнем углу гостиной:

— Присаживайся. Сейчас Геннадий Александрович делает доклад.

Полётов прошёл через комнату, чувствуя на себе взгляды собравшихся. Многих он не узнавал, но атмосфера была знакомой — так проходили закрытые совещания в комитете, когда обсуждались вопросы, не предназначенные для протокола.

Свободное кресло стояло чуть в стороне от основной группы. Леонид опустился в него, откинулся на спинку и прикрыл глаза — со стороны — расслабленная поза, но слух работал на полную.

Во главе стола, в глубоком кожаном кресле сидел грузный мужчина с массивным лицом и глубоко посаженными глазами — Филипп Денисович Бобков, бывший глава Пятого управления КГБ, которое десятилетиями занималось «идеологической контрразведкой» — выявлением, слежкой и подавлением диссидентов, а теперь, по слухам, инспектор Министерства обороны. Бобков курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу, и внимательно слушал говорящего, время от времени кивая или хмурясь с тем же прищуром, каким когда-то изучал досье на неблагонадёжных.

Говорил худощавый мужчина лет шестидесяти, с залысинами и нервным тиком левого глаза. Речь его была горячей, он активно жестикулировал — пальцы с зажатой сигаретой описывали в воздухе замысловатые фигуры.

— ...И теперь эти так называемые «демократы» думают, что могут просто списать нас со счетов! — восклицал он, и несколько человек за столом согласно кивали. — Они снесли памятник Дзержинскому. Дзержинскому! Человеку, который создал систему безопасности этой страны, который боролся с беспризорностью и разрухой. На что они его заменят? На статую этого алкоголика Ельцина?

Раздался смех — не весёлый, а жёлчный, с привкусом отчаяния.

— Они не понимают, — продолжал оратор, — что система — это не здания и памятники. Система — это люди. Мы с вами. И пока мы здесь, пока мы живы и мыслим, система продолжает работать.

Полётов смотрел на лица вокруг стола — горечь и надежда вперемешку. Им нужно было верить, что ещё не всё потеряно, что колесо ещё можно повернуть вспять.

— Тулеев — вот на кого нам нужно делать ставку, — говорил тем временем оратор. — Наш человек, проверенный. Не меняет взглядов с каждым новым ветром. Пока другие предавали партию, он открыто выступал против этого фарса с «демократией».

Бобков прочистил горло — негромко, но этого звука хватило, чтобы оратор замолчал и уступил место.

— Спасибо, Геннадий Александрович, — сказал Филипп Денисович глубоким, чуть хрипловатым голосом. — Но давайте будем реалистами. Сейчас не время для открытых выступлений. Время для стратегии, которую я называю «глубокое проникновение».

Генерал обвёл собравшихся взглядом, никто не шевелился.

— Нужно затаиться. Переждать. Внедриться в новые структуры. Использовать связи, которые у нас остались, создавать новые. Демократия, рынок, частная собственность — пусть. Мы будем играть по их правилам, но с нашими целями.

Говорил он спокойно и веско, и даже самые раздражённые слушали внимательно — так слушают человека, который держал в руках настоящую власть и знал её вкус.

— Нас объявили вне закона, — продолжил Бобков, и голос его стал жёстче. — КПСС запретили, КГБ реформируют, армию сокращают. Но они не могут запретить наши мозги, наш опыт, наши связи. Мы затаимся. Станем бизнесменами, журналистами, консультантами. Будем улыбаться демократам, пожимать им руки, приглашать на фуршеты, а за кулисами — работать и готовить почву для возвращения.

По гостиной прошёл одобрительный гул. Леонид следил за реакцией сидевших за столом — от фанатичного блеска в глазах до скептической усмешки, но все, похоже, были согласны с главным.

— У нас есть люди в новом руководстве, — продолжал Филипп Денисович. — Есть свои в правительстве, в окружении Ельцина. Многие из тех, кто громче всех кричит о демократии, работали на нас — и будут работать дальше. Наша задача — координация. Действовать согласованно, но незаметно.

Полётов слушал, сохраняя бесстрастное выражение лица. Перед ним сидели стареющие функционеры, готовые предать сегодня то, чему поклонялись вчера, лишь бы остаться у руля. Их жесты, интонации, даже то, как они курили, — всё напоминало заседание парткома, только теперь обсуждалось, как внедряться в структуры «демократов», а не бороться с ними.

Бобков продолжал, и теперь речь шла о конкретных фамилиях и должностях. Леонид узнавал некоторые имена — недавно назначенные чиновники новой администрации, бизнесмены, получившие доступ к бывшей госсобственности, банкиры, в одночасье ставшие миллионерами. У каждого, по словам генерала, были связи с «нашими людьми», каждый в той или иной степени зависел от негласной поддержки бывших структур.

— Новый мир, — говорил Филипп Денисович, — это не конец нашей работы, а её новая форма. Раньше мы защищали социализм от врагов, теперь будем защищать Россию — от тех же врагов, только под другими масками.

Полётов мысленно назвал это собранием обезумевших ветеранов — людей, потерявших не просто власть или кресла, а сам каркас, на котором держалась их картина мира. Теперь они судорожно лепили новую идеологию из обломков прежней, пытаясь приладить старые механизмы к тому, что творилось вокруг.

Леонид сидел с полузакрытыми глазами, и со стороны могло показаться, что он дремлет, — но за этой позой он прятал пристальное внимание, с которым фиксировал каждое слово, каждый жест, каждое имя.

— ...Необходимо создать новую структуру, — говорил теперь один из сидевших за столом, немолодой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородкой. — Назвать её можно как угодно — фонд, ассоциация, клуб, — главное, чтобы она служила прикрытием для нашей настоящей работы.

— И финансирование, — добавил другой. — Без денег мы никто. Нужно использовать те каналы, которые остались — зарубежные счета, валюта, недвижимость...

Леонид чувствовал, что происходящее сползает в абсурд. Слова, которые здесь произносились, годились для шпионского романа, но говорили их люди, ещё недавно определявшие судьбы миллионов, — и речь шла не о спасении страны, а о сохранении собственной власти.

Паноптикум — вот что это было. Полётов вспомнил концепцию идеальной тюрьмы, где надзиратель видит всех заключённых, оставаясь невидимым для них, — только здесь надзиратели сами оказались заперты и теперь пытались выбраться.

Бурцев, всё это время молча куривший в стороне, повернулся к Полётову и встретился с ним глазами. Леонид чуть наклонил голову — жест, который можно было прочитать как угодно, — и снова прикрыл веки.

Заседание продолжалось. Говорили о необходимости иметь «своих людей» в новых медиа, о создании подконтрольных банков, о сохранении влияния в армии и силовых структурах — планировали, распределяли роли, строили стратегию в квартире на Кутузовском проспекте, среди антикварной мебели и картин, под прикрытием вечернего сумрака.

Полётов понимал, зачем его пригласили. Ему предлагали вернуться — использовать навыки, опыт работы с людьми, снова стать частью механизма, который он считал мёртвым. От этого понимания подступала тошнота.

В гостиной становилось душно, несмотря на приоткрытую форточку. Тени от настольных ламп ломали лица, и Леониду казалось, что он попал в какой-то загробный мир, где призраки прошлого собрались, чтобы решить судьбу живых.

Полётов знал: что бы они ни решили сегодня, какие бы планы ни строили — жизнь пойдёт своим путём. Страна изменилась, и никакие тайные общества бывших функционеров не повернут историю вспять. Но эти люди были способны наломать дров, прежде чем окончательно сойти со сцены.

Бобков поднялся — грузно, но уверенно. Разговоры стихли мгновенно.

— Товарищи, — Филипп Денисович заговорил, и хрипловатый бас заполнил комнату. — Я внимательно выслушал все выступления и должен сказать: мы слишком много говорим о стратегии и мало — о конкретных действиях.

Генерал прошёлся вдоль стола — массивный, грузный, медали тускло поблёскивали в полумраке.

— Всё, что здесь было сказано о долгосрочных планах, безусловно, важно, — продолжил он, остановившись у окна, за тёмно-красной шторой которого угадывались огни вечерней Москвы. — Но мы упускаем из виду непосредственные угрозы. Те, что требуют немедленной реакции.

Лицо Бобкова с глубокими складками у рта исказилось гримасой:

— Эти так называемые «демократы» — не просто политические оппоненты. Это могильщики всего, что мы создавали десятилетиями. Посмотрите, что происходит с нашей культурой! Вместо Чайковского и Шостаковича — американский рок. Вместо Пушкина и Толстого — бульварные романы с порнографией. Вместо патриотических фильмов — боевики с бандитами и проститутками.

Леонид чувствовал, как воздух в гостиной густеет — раздражение и горечь превращались во что-то другое, злее и нетерпимее.

— Но среди всей этой мерзости, — Бобков понизил голос до полушёпота, — есть особенно ядовитые экземпляры. Те, кто своими песенками и стишками разлагают сознание молодёжи эффективнее любой западной пропаганды. И самый опасный из них — Андрей Стрельцов.

Кто-то из собравшихся громко фыркнул, другой стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница.

— Этот... — Филипп Денисович запнулся, словно подбирая слово, достаточно грязное для характеристики, — этот субъект выдаёт себя за народного певца. Голос совести, видите ли! А на деле — предатель всего, за что мы боролись. Его концерты — это не развлечение, а идеологические диверсии, замаскированные под искусство.

Генерал порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил сложенный лист бумаги, расправил его, надел очки — на грузном лице они смотрелись почти комично.

— Вот образчик его «творчества», — сказал он. — Послушайте, что этот деятель позволяет себе исполнять на публике.

Откашлявшись, Бобков начал читать с преувеличенной театральностью, подчёркивающей презрение к каждому слову:

— «Аппаратчики вспотели, побросали ордена, нагулялись, нарезвились у нечистого сполна. Сам нечистый утомился — меркнут свечи, стынет зал, расходитесь, черти, — кончен бал».

Последняя фраза хлёстко прозвучала в тишине, как пощёчина. Полётов почувствовал, как по спине прошёл холодок — стихи Стрельцова, вырванные из контекста и прочитанные этим сухим, издевательским тоном, звучали как прямое оскорбление. Нечистый, черти, потеющие аппаратчики с медалями — всё было слишком узнаваемо.

— И это ещё не самое мерзкое, — Филипп Денисович перевернул страницу. — Вот ещё: «Страну спеленали багрецом и наклонили до ступеней — Булат блеснул над мертвецом, а вердикт провозгласил Палач державный, чёрный гений».

По гостиной прокатился сдавленный гул возмущения, кто-то выругался сквозь зубы — отрывисто и зло. Пожилой мужчина с орденской планкой на лацкане пиджака с такой силой стиснул стакан с коньяком, что казалось, стекло вот-вот треснет.

Полётов перевёл глаза на Бурцева — тот сидел с каменным лицом, но желваки на скулах выдавали напряжение.

— И вы знаете, что самое страшное? — Бобков снял очки, сложил лист и спрятал обратно во внутренний карман. — Это слушают тысячи. Молодые люди, ещё не сформировавшиеся идеологически, повторяют эти строки. Его концерты собирают полные залы, пластинки расходятся тиражами, о которых официальные издательства могли только мечтать. Он формирует общественное мнение эффективнее, чем все эти гавкающие демократические газетёнки вместе взятые.

Генерал обвёл присутствующих тяжёлым взглядом:

— И вопрос: что мы делаем? Ничего. Мы сидим и обсуждаем долгосрочные стратегии, в то время как такие, как этот Стрельцов, разлагают нашу молодёжь и плюют нам в лицо — причём публично, под аплодисменты!

Лица мужчин побагровели, глаза сузились, и Леонид увидел: здесь рождалась коллективная ненависть, готовая к действию.

Из угла поднялся седовласый мужчина в сером костюме — высокий, подтянутый, с прямой спиной и скованными движениями человека, который десятилетиями носил форму. Полётов вгляделся и узнал его: полковник Митрохин, один из руководителей спецподразделений, отвечавших за «особые операции», — человек, чьё имя даже в узком кругу КГБ произносили вполголоса.

— Разрешите? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но все поняли: вопрос адресован Бобкову. Филипп Денисович кивнул.

— Товарищ генерал совершенно прав, — начал полковник ровным, размеренным голосом, от которого Полётову стало не по себе. — Мы слишком много говорим и слишком мало делаем. И если система временно не может действовать официально, это не значит, что мы должны сидеть сложа руки.

Митрохин обвёл собравшихся цепким прищуром, задержав его на мгновение на Леониде, — и в этом промелькнул профессиональный интерес оперативника, оценивающего незнакомца.

— Я предлагаю вернуться к нашему опыту борьбы с идеологическими диверсантами, — продолжил полковник, понизив голос до доверительного полушёпота. — К тому, что всегда работало безотказно. Нам нужна показательная казнь.

Последние слова Митрохин произнёс отчётливо, без эвфемизмов. Полётов напрягся всем телом. Показательная казнь — не устранение, не нейтрализация, привычные слова из профессионального жаргона, — а именно казнь, слово, несущее пропагандистскую нагрузку.

— Стрельцов должен быть демонстративно расстрелян, — продолжил полковник с той же леденящей рассудительностью. — Так, чтобы это выглядело как уголовное преступление, но послало бы недвусмысленный сигнал всем остальным певунам и рифмоплётам, возомнившим себя голосом народа. Чтобы поняли: есть черта, которую переходить нельзя.

В гостиной повисла тишина. Бобков не произнёс ни слова — только чуть опустил веки и медленно, почти незаметно склонил голову. Этого было достаточно.

Бурцев поднялся:

— Товарищи, предложение прозвучало. Кто поддерживает?

Руки поднялись почти одновременно — без колебаний, без сомнений, как на заседаниях парткома, когда голосовали за очередную резолюцию. Леонид сидел неподвижно, стараясь держать невозмутимость на лице, и только пальцы на подлокотниках кресла чуть побелели. Бурцев бросил на него короткий взгляд и едва заметно наклонил голову, но Полётов не отреагировал — и это можно было трактовать как угодно.

— Единогласно, — подытожил куратор, хотя не все подняли руки. Полётова он в расчёт явно не брал — гость, а не член их импровизированного «политбюро». — Осталось решить организационные вопросы. Кто возьмёт на себя исполнение?

— Это лучше обсудить в узком кругу, — сказал Бурцев тише, обращаясь уже к Бобкову. — После основного собрания.

Филипп Денисович кивнул — снова молча, и в этом молчании было больше, чем в любом приказе:

— Технические детали возьмите на себя, Андрей Сергеевич.

Полётов заметил: Бурцев в этом кругу весил явно больше, чем можно было подумать, — или подобные вопросы были его профессиональной епархией, и тогда всё становилось на свои места.

Дальнейшая часть заседания прошла для Леонида так, словно он смотрел на всё сквозь мутное стекло. Говорили о каких-то фондах, о перераспределении активов, об инвестициях в газеты и телеканалы — обычные дела для людей, привыкших управлять ресурсами и влиянием. Но за этой рутиной невозможно было скрыть другое: за этим столом только что приговорили человека к смерти и теперь возвращались к повседневности так, будто ничего не произошло.

Мысли в голове Полётова ворочались тяжело: эти люди — серьёзно, это не старческое брюзжание, они действительно собираются убить Стрельцова, и это может сойти им с рук — именно потому, что никто не поверит, будто отставные полковники и генералы на какой-то квартире планируют политическое убийство.

Собрание стало распадаться. Мужчины вставали, пожимали друг другу руки, договаривались о новых встречах, некоторые отошли к дальнему концу зала, где за ширмой был организован лёгкий фуршет. Полётов заметил, как Бобков и Митрохин отвели Бурцева в сторону и говорили тихо, склонив головы друг к другу.

Леонид поднялся, разминая затёкшие ноги. Ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда — от табачного дыма и спиртного, от ненависти и застарелых обид, — и он двинулся к выходу, но Бурцев заметил и быстро закончил разговор с теми двумя:

— Лёня, подожди, я с тобой, — сказал, поймав взгляд Леонида.

На лестничной площадке было тихо. Из-за закрытых дверей соседних квартир доносился приглушённый звук телевизоров — обычная жизнь текла рядом, не подозревая, что за стенкой только что приговорили человека к смерти.

Спустились молча. Бурцев шёл впереди, Леонид держался на полшага позади — въевшийся инстинкт не поворачиваться спиной к человеку, которому не доверяешь до конца. На улице оба замерли под козырьком подъезда: морось усилилась, превратившись в дождь. Жёлтый свет уличного фонаря падал на мокрый асфальт, и за пределами неровного светового круга стояла плотная темнота.

— Ты понял, о чём шла речь? — спросил Бурцев, зажигая сигарету.

— Не думаю, что можно было понять неправильно, — ответил Полётов ровным голосом.

Они вышли из-под козырька. Потоки воды барабанили по плечам и спинам, мимо с шипением проехала машина, обдав их брызгами, но ни один не обратил на это внимания.

— Теперь ты понимаешь, куда катится страна? — спросил куратор.

— И вы тоже так думаете, — ответил Леонид, глядя не на собеседника, а на дождевые струи, падающие сквозь конус жёлтого света.

Фраза была нарочито двусмысленной: можно было услышать и согласие с оценкой ситуации, и осуждение.

Бурцев шагнул ближе, почти вплотную. Капли стекали по его лицу, собирались на кончике носа, и коньячный дух смешивался с запахом мокрого сукна пальто.

— Страна на краю, Лёня, — произнёс он. — И мы должны действовать. Решительно.

Полётов молчал, не отводя глаз, но и не кивая — просто стоял, ни шага вперёд, ни шага назад.

Бурцев ждал ответа несколько секунд, не дождался, затянулся последний раз и щелчком отправил окурок в ближайшую лужу.

— Я позвоню тебе завтра. Будь на связи.

Это был не вопрос и не просьба — приказ. Прежний Леонид ответил бы «есть», даже если бы мысленно послал куратора к чёрту, но сейчас он просто кивнул — без энтузиазма, без обязательства.

— Доброй ночи, Андрей Сергеевич, — сказал Полётов, повернулся и зашагал прочь.

Ливень не утихал, холодные струи стекали за воротник, но Леонид не ускорял шаг. Он стал свидетелем безумия — группа пожилых людей, потерявших власть, всерьёз планировала политическое убийство и, судя по всему, располагала для этого ресурсами.

Что должно произойти, чтобы Стрельцова действительно убили? Достаточно ли решения кучки стариков в прокуренной квартире — или это просто мстительные фантазии обиженных ветеранов, упивающихся последними каплями воображаемой власти?

Леонид дошёл до метро, когда вход уже перегораживала металлическая решётка, а дежурная как раз готовилась закрыть её на ключ.

— Опоздали, гражданин. Метро закрыто.

Пришлось ловить такси — машины с шашечками, водители которых заламывали цены, ссылаясь на дорогой бензин и инфляцию. Всю дорогу до дома Полётов молчал, глядя на ночную Москву через заплаканное окно. Таксист пытался разговорить его, жаловался на жизнь, на цены, на новых русских, но, не получив отклика, включил приёмник и погрузился в бульканье какой-то ночной передачи.

В квартире было темно и холодно — батареи едва теплились. Леонид щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся: опять отключили электричество, перебои случались всё чаще, особенно по ночам.

На ощупь добрался до кухни и зажёг газовую плиту. Синее пламя осветило тесное пространство: посуда в мойке, банка с растворимым кофе, тетрадь с записями на столе — быт одинокого мужчины.

Мысли скакали. Что, если старики действительно располагают каналами, агентами, готовыми выполнить любой приказ?

Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Леонид снял трубку, и прежде чем успел произнести хоть слово, услышал знакомый голос:

— Лёня? Это снова я. Прости за поздний звонок, но дело срочное. Завтра жду тебя на Большой Грузинской. Помнишь старую квартиру? Вот там. И не опаздывай — разговор будет серьёзный.

Бурцев повесил трубку, не дожидаясь ответа. Полётов медленно положил телефон на рычаг. Большая Грузинская — прежняя конспиративная квартира КГБ, место, где он бывал десятки раз: задания, отчёты, встречи, о которых не должно было оставаться бумажного следа.

Механизмы системы, как выяснилось, продолжали работать. Даже сейчас, когда её официально не существовало.

Глава 3. Стрелок

Погода стояла промозглая, с тем особым сентябрьским холодом, который ещё не донимает, но уже напоминает о зиме. Леонид поднял воротник тонкого пальто и ускорил шаг по Большой Грузинской. На деревьях вдоль бульваров листва ещё держалась, но уже пожелтела по краям, а фасады домов казались привычными и незнакомыми разом — та же облупившаяся краска, те же выщербленные ступени подъездов, и всё-таки что-то сдвинулось, хотя определить это словами Полётов бы не взялся.

Район он узнавал по ориентирам. Газетный киоск на углу никуда не делся, только вместо «Правды» и «Советского спорта» в нём пестрели обложки «МК», «Коммерсанта» и журналов с полуобнажёнными красотками.