Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек

И вот наступает осень 1996 года. Октябрь, холодный и зябкий, солнца нет, облака идут просто по макушке, настолько они низки и тяжелы. Мы опять сидим у Татьяны, но уже не на веранде, а в финском домике. Сидим около камина. Огонь она раздувает с одной спички. Я этому научилась лишь спустя много лет. И вот тут начинается история, которая привела меня в Тарусу в качестве её полноправного обитателя. Татьяна удаляется туда, куда короли пешком ходят и задерживается надолго. Нет её и нет. Потом она врывается вихрем в дом и даже не кричит, а громко шипит: «Быстро! Дед дом продает!» Какой дед? Не въезжаю. Позже я рассказываю эту историю несколько иначе, додумывая детали, чтобы сделать её более драматичной: И вот сидит Танька «в нужнике животом скорбная», как та Санька Бровкина из романа «Пётр Первый» Толстого, но не главного, а второго, Алексея, и читает местную газету «Октябрь», которую она изучает подробнопреподробно, прежде чем употребить по назначению. Газета была почти вся использована, когда Татьяна из природного любопытства переворачивает последний клочок газетной бумаги, уже ни к чему не пригодный, и видит объявление: «Прокопий Кононович Слободянюк меняет свой дом на однокомнатную квартиру». А Прокопий Кононович – это как раз и есть дом с финскими окнами рядом с Воскресенским храмом. Мы тут же кидаемся туда, уже поздний вечер по местным меркам, часов десять, но в приличный дом по такому срочному делу ещё можно было постучать. Мы и постучали, дверь приоткрылась, но с нами разговаривать не стали. Мы ушли восвояси несолоно хлебавши, благо свояси (слово заимствовано у Ариадны Эфрон) эти были совсем рядом. Ну, и что теперь делать?! Но ведь мир не без добрых людей!

Тут мне придется сделать отступление. Всю жизнь я проработала в Институте стран Азии и Африки при МГУ. Татьяниного мужа, Карена Мелик-Симоняна, я знала ещё по институту. В институте сначала учились, а потом работали Николай Георгиевич Щербаков и Евгений Яковлевич Суровцев, мои, смею надеяться, друзья на всю оставшуюся жизнь. Я помню, как в один из приездов в Тарусу, я без грана краски на лице иду по берегу, и мне навстречу идет Николай Георгиевич. Первая мысль не о том, как он сюда попал, а о том, что у меня ресницы не накрашены. Оказывается, он был привезён совсем маленьким своими родителями в Тарусу. Татьяна Владимировна Щербакова и её покойный муж Юрий Борисович были тарусянами много лет. Татьяна Владимировна прекрасно знает наш город и многих в нём знает. Вот к ней-то мы в ноги и кинулись. Парламентером, конечно, была не я. Мы ей все объяснили и отправились часов в 11 следующего утра к Прокопию Кононовичу. Дверь он Татьяне Владимировне открыл, пропустил в дом, сесть не пригласил. Так, не присев за стол, мы решали мою судьбу. Я просто прошла в большую комнату, постояла посередине, даже не заглядывая в другие комнаты и углы. Татьяна Владимировна отрекомендовала меня как вполне приличного человека, не способного на обман. Спасибо ей за это сердечное! В те поры она меня совсем не знала. Как оказалось позднее, хозяин дома очень боялся, что его могут обмануть. Договорились о том, что я покупаю однокомнатную квартиру на Кургане (есть такой район в Тарусе) по определённому адресу на улице Марины Цветаевой в третьем доме, а потом мы меняем эту квартиру на дом.

И понеслось! Я не знала, куда идти, что такое БТИ (бе-те-и), как обратиться к нотариусу, как всё оформлять. Но с помощью добрых людей всё как бы и получилось. Дом на Кургане куплен. Почему-то надо ждать две недели, пока проходят документы об обмене по инстанциям. Я умираю от страха, что Слободянюк передумает (мне квартира на Кургане совсем, ну совсем, не нужна), а он, как выяснилось позже, тоже не очень на меня надеется. Всеми делами занимается его дочь. Цены идут на миллионы. Вспомните – это 1996 год. И вот последний день, документы оформлены и подписаны у нотариуса. Дом мой! А что с ним теперь делать? В последнюю минуту узнаю, что с разницей в неделю к хозяину дома после меня уже приходил покупатель, обещая цену вдвое большую, чем это стоило мне. Слободянюк отказался, сказав: «Я уже слово дал!». За это я ему тоже благодарна безмерно. Вот что значит мужское слово! И ещё одно. В день окончательной «расплаты» хозяин дома проявил себя с совсем необычной стороны. Я начала канючить, что дом надо бы поставить на охрану, что молодёжь хулиганит, что я живу в Москве и не смогу следить за его сохранностью. Поставить охрану стоило тогда 1 миллион рублей. Он мне его отсчитал от и так не очень большой кучки дополнительной оплаты и сказал: «Ставь охрану! Обидно будет, если тут набезобразничают!» Можно себе такое представить сегодня?

И вот я хозяйка дома постройки 1958 года, ноябрь месяц, зима катит в глаза, во дворе одна (реально одна) охапка дров на единственную закладку в печку. Последовательность действий: покупка 5 кубов дров из берёзы, установка охраны, стеллаж во всю стенку для книг, и организация новоселья. В конце ноября я, что называется, «проставилась», и начала полноценную жизнь московской тарусянки.

Как мы праздновали моё новоселье

Девушки, а помните, как мы это новоселье отмечали? Можно, я расскажу для тех, кто не помнит или не знает вовсе. Мы с вами всё вспоминаем, как мы тяжело жили. Представить, что в магазине полки просто пусты, теперь невозможно. Полки – просто пусты, абсолютно, конкретно так. Одно время исчезли даже макароны и соль. Входишь в магазин, а там пустые ничем не отягощенные полки стерильной чистоты. И вот получается, что я покупаю дом и должна организовать новоселье. Много лет подряд народной забавой и обязанностью было накормить пришедших, удивить их разносолами и редкими вкусностями. Мы, хозяйки тех лет, научились консервировать всё на свете. По осени солили, закатывали, закрывали чего только не. Ноябрь-месяц, на улице холодно, в магазинах пусто, а я накрываю стол. Это что-то! Даже красная икра, жареные куры, нарезка, белый хлеб, выпивка! Не перечесть! Как мне это удалось – не будем об этом говорить. Мне это дорого стоило и по деньгам и по усилиям, но нельзя было в грязь ударить лицом. Просто невозможно! Как отпразднуешь, так и проживёшь! Я заранее всё предусмотрительно покупала, прикапывала, сохраняла.

Нас собралось довольно много-Татьянины и мои подруги и друзья. Мебели в доме почти совсем нет. Есть два дивана, стола нет, стоит древнее кресло, сидение которого провалено до пола. Есть плита двухкомфорочная, кастрюли я привезла, тарелки подарила Татьяна. С самого утра мы мыли и чистили дом, безуспешно, надо сказать, но внешне всё стало вполне пристойно. Устали ужасно. Не было сил даже вынести последнее ведро с грязной водой. Вместо стола мы водрузили лист фанеры на какую-то бывшую парту, которую дала мне от щедрот душевных Людочка-Мерлина. Татьяна, о которой речь уже шла не единожды, должна была ехать вечером попозже на своей машине в аэропорт – встречать мужа. Он приезжал из Парижа, он уже тогда туда по делу ездил. Это в те-то времена! Едим, выпиваем, Людок, другая, которая не Мерлина, тогда была на диете и ела просто варёную морковь. Оттого она была сердита, молчалива и непредсказуема. Она не худела, она болела. А мы веселились от всей души. Мы вкусно поели, прекрасно закусили, выпили от души и вина, и водочки. Когда женщины гуляют, что происходит? Начали мы друг другу советы давать. И вот я, такая умная и деловая, рассказываю, как надо готовить солёные огурцы. А началось с того, что среди прочего Татьяна подарила мне на новоселье штампованные под хрусталь стаканчики. Без слёз не взглянешь, но это теперь, а тогда подарок был вполне хорош. От души оторвала! Подошло время чая. Чашек не было, оставалось только в них чай налить.

– Людочка-Мерлина робко замечает: – Не надо, не надо-лопнет стаканчик-то!

– Не лопнет, под него надо ножик подложить, да не ручку, а лезвие! Я всегда, когда закручиваю огурцы, подкладываю лезвие ножа. Ни разу банка не лопнула, даже не треснула!

– Не надо, не лей! Это уже другая Люда говорит. А Татьяна расселась в кресле вальяжно и небрежно. Кресло, как уже было сказано, было из запасов старого хозяина, продавлено прежними владельцами до полу. И тут она со своими немалыми килограммами. Сидит в позе странной: коленки совсем наверху, выше головы, попа почти на полу. А над её головой и коленками спорят две умницы: «Лопнет – не лопнет!» Последний довод был убийственным – «Плюнь мне в глаза! Не лопнет!» И вот я с дурьей головы начинаю наливать крутой кипяток в Татьянину чашечку, которую, как я понимаю, она от сердца оторвала вместе с пятью другими. Я же говорила – не лопнет! Смотрю внимательно, не отрывая глаз от струи кипящей воды. Под чашечку подложила лезвие столового ножа. У меня никогда даже банки не лопались, всё обходилось. С первой чашкой всё обошлось, а на второй всё и случилось. Как в замедленной съёмке – лопается стекло, и кипяток по прямой льётся подруге на коленки. Медленно, но, судя по всему, ей больно ужасно. На ногах – колготки, они сразу плавятся и все вокруг охают и ахают. Воды чистой в доме уже нет, но в углу стоит ведро с грязной водой, которая осталась от мытья пола. А почему нет воды? Она есть, но в колонке, до которой надо бежать довольно далеко, а действовать нужно незамедлительно. Заметалась я мыслями и делом, стараясь помочь сразу и действенно. Я ведь добрая хозяйка, нужно облегчить страдания хоть и грязной водой. Взяла, умница, ведро и плеснула на коленку, а оказалось прямо в лицо, полное ведро воды. На обожженную коленку попало, но мало. В основном, вода попала в лицо и на грудь. Тряпка, которая осталась в ведре, живописно так распределилась по Танькиному телу. Обидно ей и больно было очень! Мы кинулись снимать тряпку, стряхивать грязную воду с коленок, утешать и находить абсолютно ненужные слова утешения.

А Людок-Мерлина, надёжный товарищ, кинулась домой, у неё там спрей какой-то был от ожогов. Там тоже своя история. Дама весьма корпулентная, она неслась с горы к себе домой, рассекая воздух грудью. Рассекать было недалеко. А какая грудь – знаете сами, рассекать было чем! Она так торопилась, что даже пальто не накинула. Напоминаю – на улице ноябрь! В горку шла пара старичков, для которых Людкин пробег стал настоящим испытанием. Представляете, идут себе люди спокойно, а тут баба какая-то несётся мимо. Без пальто, в красивом платье. Вжжжжжик! Ровно через секунду эта же бабища несётся обратно. Вжжжжжик! Вверх по горе с такой же скоростью, что и вниз. Так и остались они в полном недоумении. Принеслась, едва дыша, Людка, обработали рану. Колготки, пока она носилась по горе, вросли в кожу окончательно и бесповоротно. У бедной страдалицы Татьяны волосы мокрые, на груди подтеки воды, нога, это видно невооружённым глазом, болит до ужаса. Мы не знаем, что делать дальше. А тут подходит время – надо ехать в аэропорт. Людочка другая, молчала долго, а тут, съев свои морковные запасы, даёт совет, как очистить голову:

– А возьми-ка ты немного муки, посыпь голову, вотри, расчеши, и всё будет в порядке. Мы всегда так делали. Нам почему-то в спешке и суете не пришло в голову спросить, при каких обстоятельствах и когда они «всегда это делали», а надо было бы!

– Представляете – нашли на Танькину голову (простите за каламбур) муки, посыпали, втёрли, попытались расчесать. Людка, чудо заморское, забыла сказать, что вся процедура проводится на сухих волосах, а не на мокрых. Волосья – в муке, резко искусственно поседевшая Татьяна пытается встать, вынуть тело из продавленного кресла, мы ей все в этом помогаем, тащим её за руки, подталкиваем снизу, поддерживаем со всех сторон. Все вместе идём к ней домой собирать в путь. Нашли юбку не по погоде, помните, у неё была такая вся вразлёт с разрезами по самое некуда. Туфли не налезают. Время вылетать (опять простите за каламбур) в аэропорт. Находятся ботинки. Торопимся, хватаем, что под руку попадает. А попадаются, как оказалось позднее, разные. Один – длинный по колено, а другой – значительно короче, нога ведь болит, опухла, и пришлось надеть ботинок на размер больше. В спешке никто не заметил, что ботиночки-то разные. Кроме всего прочего, у одного, старого, некоторое время назад срезали каблук. Это для того, чтобы ходить по лесам летом было удобно в поисках грибов и ягод. Но у этих лесных бареток была одна особенность – у них носки задирались как на чувяках Маленького Мука. Видели в мультике? Как мы суетились! Я чувствовала собственную вину и суетилась больше всех. Зато от всей души и своего, надеюсь, широкого сердца. Проводили, посадили в машину, посоветовали пальто не надевать, чтобы оно не давило на раненую коленку – всё равно в машине тепло, помахали руками, слабо надеясь, что Татьяна посмотрит в зеркало бокового обзора. Не посмотрела. А машина – Москвич красного цвета, с жёсткой подвеской, с рулём для мужика, а не для слабой женщины.

И вот «выходит она вся в белом» в зал ожидания в Шереметьеве. Голова – не рассказать, мука не ссыпалась, странная такая, с выступающими комками ранней седины. Пришлось накрутить тюрбан из огромного синего шарфа, который был предусмотрительно взят на всякий случай. До самолёта время ещё есть, Татьяна садится на шаткое откидное креслице и тут с ужасом замечает, что у одного ботинка как-то странно задирается нос. Пришлось спрятать ногу под кресло. Сидеть неудобно, клинья юбки распахиваются, а под ними голые ноги, какого-то грязного, а не телесного, цвета, на коленке засохшая уже рана с запёкшейся кровью. Потом она с ужасом понимает, что уж очень видно, что на другой ноге ботинок совсем другой. Таксисты на неё смотрят пристально, оглядывают внимательно, кружат ожидательно вокруг, спрашивают, не надо ли такси, но сильно не настаивают. И вот объявлен прилёт самолёта из Парижа. Народ с рейса идёт приличный, хорошо одетый. Некоторое время спустя появляется её благоверный, к нему бросаются встречающие компаньоны. Но и Татьяна ведь тоже встречающая, вся в движении к нему! Старается обогнать всех, стремительно к нему приближается, превозмогая боль в ноге, и издали видит, как дежурная улыбка на его лице исчезает, и вот-ужас! Её прилетевший издалека муж резко дистанцируется, под руку не берёт, и говорит, даже не говорит, а трагически низким голосом приказывает: «Иди в машину! И быстро!». Резко так, безрадостно. До Тарусы они доехали и правда быстро, нога у Таньки болит, поговорить есть о чём: Наталья вот дом купила, собрались, отпраздновали…

Уехал он тогда очень поспешно обратно в свою Европу. Сказал, что по делам. А нога заживала долго, шрам остался до сих пор. Спасибо, девушки!

Плюньте мне в глаза, если я стану наливать кипяток в дурацкие стаканы под хрусталь.

Как мы смотрели мой любимый фильм

Все мои смешные истории состоялись, конечно же, благодаря Татьяне. Какой? Всё той же, конечно! У нас с ней есть ещё одна история. Хотите, расскажу? Хотите?! Ладно, слушайте. Обратите внимание—» не я первая это предложила!»

Итак, глухая зима. Тот, кто жил в Тарусе в феврале – марте, знает, о чём это я. Январь ещё скрашен недавно прошедшими Новыми годами и Рождествами. Праздников много – четыре. Старые и Новые. Нам в России повезло. И ещё везение – Рождественский Рихтеровский фестиваль. Чудо, что это такое. Концерты за концертами, целых пять или шесть. На дворе зима лютая, снег и холод, никогда не оттепель, оттепели наступают потом. Все съезжаются на каникулы всей страны и встречаются, встречаются, разговаривают, разговаривают, выпивают, выпивают…

Но вот все заканчивается, и народ разъезжается, а у меня ещё счастье – студенческие каникулы, когда в Университет ходить не надо каждый день, можно работать, где хочешь. Работы не меньше, просто ты вольна выбирать, где быть. Я выбираю Тарусу. Вечера свободны, можно смотреть телевизор допоздна. Один раз в программе нахожу мой любимый фильм – «Мосты округа Медисон». Над книгой я в своё время прорыдала от двадцатой страницы до последних строчек, а потом вдруг выяснилось, что и фильм есть с Мерил Стрип и Клинтом Иствудом, который сам фильм и снял в качестве режиссёра. Фильм вышел в 1995 году. Актёры ещё молоды и привлекательны. Я такой была совсем недавно. Совсем недавно мне было немного за сорок, дети уже не были младенцами, и хотелось любви. Клинт Иствуд весь такой стройный, закопченный на солнце, мужчина мечты, ещё не седой. Он и до сих пор крепок, статен и привлекателен. А она, Мерил Стрип, никогда не была красавицей, но в этом фильме глаз от неё не оторвать, так она естественна и хороша в своей роли. Чуть позже я поняла, почему она мне так понравилась. Я, в то время, когда смотрела фильм, была красивее её, привлекательнее. Была точно. Это я и поняла. Если она может быть героиней чьего-то романа, так почему и мне не помечтать?

Книга, послужившая основой для сценария, была написана мужчиной, а не женщиной. Мне казалось, что так писать о любви может только женщина, ан – нет, и мужики могут достать своими историями до кишок. История известна – в провинцию приезжает фотокорреспондент снимать мосты округа Медисон. А там живёт себе поживает женщина, в трудах и заботах проводящая свою жизнь. Женщина по имени Франческа – итальянка, которую ветрами очередного европейского экономического кризиса занесло в Америку в штат Айову. Обалдела она от этой монотонной жизни, но привыкла к ней и не роптала. Муж с детьми отправляется на несколько дней на ярмарку продавать бычка или двух, я не помню, а она остаётся дома одна. Одна впервые лет за пятнадцать. Вот счастье-то! Как я её понимаю! Дело всё происходит летом. Снега, мороза, слякоти и прочих неприятностей погодных нет и в помине. У меня ощущение, что в Америке всегда лето и тепло. И в эту самую минуту, в этот самый летний час у дома останавливается автомобиль, и их него весь такой из себя неотразимый выходит Клинт Иствуд. Зовут его, конечно же, иначе – Роберт. Она стоит на крыльце, видит его, но ничего пока не случается. Он же выходит на минуточку, спросить, как проехать. Вот и вся завязка. На всю жизнь. Ты ведь никогда не знаешь, где тебя твоя судьба найдет, на какой печке. А здесь судьба распорядилась именно так, как распорядилась. Он и она. Он – на подножке запылённого автомобиля, она-на пороге собственного дома.

– Как проехать тут до одного моста?

– А вот так вот – прямо, направо, налево, немного вперёд и, не доходя, упрёшься, если найдёшь.

Несколько дней, совсем немного, пять или шесть, вечер, проведённый вдвоём, сумерки, вино в больших бокалах, вопрос-ответ, вопрос-ответ. Темнеет, на столе зажигаются свечи. Супер, как эта любовь зарождается у тебя на глазах. Вот она в ситцевом платьишке, которые носят только в юности, а она его и носила, когда была молоденькой девушкой, «миль флёр» такой, рисуночек в цветочек. Вот она держится за ручку автомобиля, она совершенно готова выпрыгнуть из машины мужа и того спокойного существования, в котором её застал Роберт-Иствуд. А мимо на своём рыдване уезжает любовь всей её жизни, как окажется позднее. Вот он разбирает свои фотопринадлежности, что-то делает с фотоаппаратом, тетради какие-то перекладывает, копается в ящике. Вот они едут искать этот самый мост, который он не смог найти вначале. Вот она позирует, а он фотографирует её, желая её каждой клеткой. А мост называется «Розовый мост». Вся книга о любви и долге. Расставаясь, они сохранили, сами того не зная, это огромное чувство. Он больше не появлялся в её жизни, она помнила его все оставшиеся ей годы. После её ухода в мир иной заботливые дети нашли в сохранившихся бумагах записи, пролившие свет на ту давнюю историю. Когда я читала последние страницы, я уже не просто всхлипывала в платок, а рыдала почти в голос, благо читала я книгу всё в той же Тарусе. Вот так вот – незабываемое впечатление. Советую почитать и не рассказываю подробностей не случайно, а то вам неинтересно будет, я и так почти уже всё рассказала.

По этой самой книге и собирались показать фильм по первому каналу, правда, очень поздно, где-то в час ночи. Вы помните, с чего я начала? Зима, февраль, у Тани в доме холодно, и я её приглашаю не только ночевать в гостевой комнате, но и, – О! Какое совпадение – смотреть фильм по моей любимой книге. Я его сама смотрела, но в плохом качестве, другой копии я не нашла, да была она чёрно-белая, убитая совсем, как теперь иногда говорят. Татьяну я предупредила, какое счастье её ждёт, но поздно, совсем ночью. Поверив мне на слово, она обзвонила мало мне знакомых людей, знакомых я обзвонила сама – счастьем надо делиться. Дождались начала с трудом, так как я-то знала, что нас ждёт, а Татьяна подавила в себе желание поспать, которое возникло уже часов в десять. За окном темно, в доме непривычно для неё тепло, мы поужинали вкусно, ещё немножко винца приняли – вечер-то долгий. Теперь слово Татьяне. Вот как она рассказывает об этом случае сама:

– Представляете? Наташка учудила! Будем, де, смотреть фильм из фильмов, о любви. Ну, о любви, так о любви! Согласна. Вы же знаете, эта змея не даёт у себя курить, а сколько я курю – вам вполне известно. Да! Часто! Что теперь делать! Пришла я к ней не очень рано, на улице тьма кромешная. Хорошо было одно – в доме тепло. Мне сразу в тепле спать захотелось, но я терпела изо всех сил. Меня Наташкино поведение должно было бы насторожить сразу: обложилась подушками, справа – гора носовых, мною подаренных, платков с кружавчиками, а слева кучкой под руку – старая, смятая, но стираная простыня. – Зачем? – спрашиваю. – На всякий случай! Странно, на самом деле, она ведь плачет редко и не прилюдно. Начинается фильм. Тощая и никакая Мерил Стрип. Такой тип женщин по вполне понятным причинам я не люблю. Клинт Иствуд тут приезжает на убитом шарабане. Мужик какой-то негодящий, ничего особенного, пыльный, как и его автомобиль, неряшливо одетый. Высокий рост его только для Наташки высокий. Фильм – ни о чём! Говорят, говорят – чего говорят, спрашивается? Едут куда-то вместе на его рыдване, она там у моста какого-то крытого позирует, на её месте я бы этого не делала, чего там показывать-то? Курить хочу – умираю. Наталья хлюпает в простыню и обращается ко мне, напрасно, скажу я, за сочувствием. Надо добавить, что обзвонила я довольно много народу – будет фильм обалденный про любовь, Наташка в этом кое-что понимает, она в теории всегда была сильна. Прости, Наташа! Перезванивает мне, ну, скажем, Людочка, спрашивает, когда начнут американцы про любовь показывать, фильм-то поздний! – Не знаю, отвечаю я резко, – Поздно, после часа ночи, но фильм стоит того. Резкость от того, что курить хочется-умираю! А в доме нельзя, и выходить надо на веранду, где холод вполне себе собачий, а Наташка вслед талдычит: – Закрывай дверь, закрывай дверь! И ведь не для того, чтобы было тепло, а чтобы табаком не пахло. Тут я разозлилась окончательно, когда входила обратно в дом, – закрыла дверь от всей своей души.

– А теперь я снова расскажу. Да, (тут должна быть многозначительная пауза) не люблю я, когда в доме пахнет табаком. Когда вы у себя курите, ничего – я привыкла. Меня, надо сказать, удивила Танькина реакция полного разочарования фильмом. Она начала, как-то некстати, метаться на веранду для получения стремительного никотинового удовольствия. Да, (тут опять пауза) просила я её дверь закрывать. Я ведь не представляла, чем всё кончится. Смотрю я себе фильм в цвете и хорошем звуке, балдею от игры американских актёров и вдруг слышу и чувствую всем телом, как немаленький мой дом содрогнулся в конвульсиях. Грохот был такой мощности, которой я представить себе не могла в самом дурном сне. Это было землетрясение какое-то, цунами, лавина снежная, а не гром! Дом подёргался, потрясся всеми брёвнами и нехотя встал на место. Наступившая тишина оглушила просто-таки своей нереальностью. Какой там к дьяволу фильм – выбегаю в прихожую. Картина маслом! Татьяна Сергеевна лежит на спине, замерев и держа в руках ручку от входной двери. Она с удивлением вглядывается в эту старую ржавую ручку, пытаясь вспомнить, откуда она взялась, и почему она за неё так крепко держится. В дырочках висят гвозди, печально так висят, прямо ей в нос, и Татьяна их рассматривает пристально, как в увеличительное стекло. Взгляд её при этом внимателен и полон заинтересованности к деталям и немного расфокусирован, как при сотрясении мозга. Не знаю, что она там себе сотрясла, но я ей строго так предложила:

– Вставай, Танька!

– Не трогай меня, дай полежать. Я ничего не сломала?

– Откуда я знаю?

Голова её оказалась в дверном проёме маленькой гостевой комнаты, которая была прямо напротив входной в дом двери, самоё же тело её развалилось весьма вальяжно, как мне вначале показалось, в прихожей. Крови нет, руки-ноги вроде на месте. Меня, как вы понимаете, её переломы в тот момент не интересовали – там, в комнате, продолжалось действие. Там они умирали от любви, там она не могла бросить семью (мужа и детей, мальчика и девочку, совсем подростков). Я их оставила в полном раздрае чувств, а эта змея не встаёт! Что делать? Лежит, за ручку держится пуще прежнего и не собирается вставать, отдыхает, создаёт во мне чувство вины. Я себя ещё и виноватой должна чувствовать? С чего бы это? Она мне, можно сказать, дверь сломала или, может, вполне вероятно, и весь дом. Что, его зря трясло, что ли, так сильно. Выход я нашла: