Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек

История № 2

Весёлая

– Девочки! – взяла слово Лизавета. Я читать не буду, это она у нас писатель, ей легче написать.

– А вот неправда, я вам сколько всего рассказываю!

– Дайте мне теперь рассказать. Это произошло не со мной, но героев этой истории я знаю лично. Вы помните, что у меня были кошки. Целых две, но не одновременно, а последовательно, одна после другой. Истории кошачьи – это нечто в нашей жизни, знаете без меня! Я расскажу об одной истории любви, которая закончилась весьма трагически для моей подруги.

– Точно для подруги? – вмешалась въедливая Люсечка.

– Ладно, ладно, для меня лично, ты это хотела услышать? Значит, так. Глухие перестроечные времена. Жрать нечего, сыночек ещё не вырос до самостоятельности, мужа нет давно, вы знаете, что мы развелись ещё в раннюю эпоху Брежнева. Но любовниками я себя не обижала. И это вы тоже знаете! Они у меня возникали последовательно, один за одним, я никогда не спала с ними одновременно. Да! Гормон бродил. Но есть одна вещь, которую я делала, как я теперь понимаю, правильно. Я использовала своих любовников не только по прямому назначению, но всегда имела в виду их полезность для моей трудной жизни.

– Так уж и трудной! – вскипела Евгения в гневе праведном. Ты всегда на денежных работах обреталась!

– Да, на денежных, и совсем не всегда, а попозже, а чего мне это стоило? Ужас! Работала день и ночь «по-мужски подходя к своим непосредственным обязанностям». Что, разве не так? Сыночек поэтому часто жил с бабушкой-дедушкой, а я в свободное от работы время делала, что хотела. А хотела я не быть одной. Жаль было мне своей женской доли.

– А кто сказал, что мужья тебе эту мужскую ласку и женские потребности будут удовлетворять?

– Да я не об этом. Мне нравятся лёгкие отношения. А в тот раз ко мне прилепился мужик с виду совсем негодящий, а по сути заботливый и ласковый. Жмота такого я больше в жизни не встречала, а при этом внимательный и предупредительный. Таким жадным сделало его время полного тотального дефицита, когда всё надо было добывать, доставать, выменивать и так далее. В те поры появился у меня кот красоты неземной и характера весьма самостоятельного. Окраса он был нереального, космического. По бокам на сером фоне коричневые полосы, а на коричневорыжей спине серого разлёта бабочка. Моська добрая и красивые зелёно-голубые глаза, не глаза-плошки. Как многие коты он быстро вошёл в силу вполне мужскую и требовал любви странным способом – он ныл около двери с утра до вечера и с вечера до утра. Я его, конечно, выпускала, благо мы жили на первом этаже. Но эта сволочь хотела выходить не через окно, а только через дверь. Ну, ладно, я пока не об этом.

– А при чём тут твой любовник?

– Мой Барсик его активно невзлюбил. Кота просто всего корёжило, когда он ко мне приходил. Звали его Витёк.

– Кого? Любовника или кота?

– Ты слушаешь, или нет? Кот – Барсик, а любовник – Витёк. Мастер он был на все руки, и скупость его вполне компенсировалась этим нераспространённым среди мужиков качеством. И вот, ходит ко мне Витёк, Барсик его активно не любит. Но мужичье племя одно – и тот и другой требуют мяса, весьма дорого в те времена. Ладно – дорогого! Его было не достать! Что – сами не помните?

– Помним, помним! Раздалось в поддержку хорошей пока памяти: «Всё, что было не со мной – помню!», вразнобой, но дружно загалдели тётки.

– Можно продолжать? А помните ли вы, мои дорогие, что телевизоры тогда были ламповые советского производства, что страна наша ещё не подняла с колен электронные промышленности Японии, Германии и Америки? Да, ни больше, ни меньше! Дай, договорю! Сломался однажды мой ламповый телевизор. Совсем. Не то, что звук исчез или изображение помаргивало мне чёрно-белым изображением. Нет, он затих вообще, и было совсем бесполезно бить по нему кулаком в бок. Он тихо умер, а денег на новый не было. Мать одиночка – сами знаете, что это такое, новый телевизор был за пределами моих тогдашних возможностей.

Знали не все, но девушки закивали дружно головами, не раскрывая рта, боясь вспугнуть Лизаветину откровенность.

– И вот приходит Витёк с чемоданчиком-дипломатом. Тогда они только-только появились. Мужики с ними ходили не все, а те, кто ходили, гордились необычайно. Самый цирк был в том, что Витёк был на голову ниже меня, что совсем не снижало его мужских достоинств, в койке все одного роста.

– Лизавета, не опошляй! – донёсся с места голос.

– Ой, ладно вам! Деловые! Вот он приходит, весь такой разэтакий, с дипломатом. Дура, ты! Он один пришёл, в руках был не мужик-дипломат, а чемоданчик такой. Ты чего, спишь, что ли? Проснулась! Направляется прямо в комнату, ставит чемоданчик на стол, раскрывает его, а там – чудо из чудес! В красном бархате инструменты для ремонта моего телевизора. Там ещё были лампочки всякие с разными названиями по цоколю. Красота и потрясающий запах новой вещи. Видели бы вы, как бережно он всё это богатство раскрывал и мне показывал! В бархатных ячейках аккуратнейшим образом все разложено, сгруппировано. «Супер!» А он весь такой гордый-разгордый из себя, просто лопается от этой своей гордости! Правильно делал, что лопался, он на это право имел полное, такое же, как и на моё особое внимание. Квартира, как вы помните, была у меня в те поры однокомнатная, но кухня была большая и доброго слова стоила, там можно было и поесть и поспать. В ней и стол, и стулья, и диванчик заветный вполне помещался. Пообедали мы в полное удовольствие, кота из кухни выгнали, чтобы не мешал такому сладкому единению душ и тел. После этого эксклюзивного единения я осталась мыть посуду, а Витёк пошёл отрабатывать мои незамутнённые меркантильными соображениями ласки. И вдруг я слышу не крик, а рёв: «Убью, сволочь!» Мне в голову сразу не пришло, кто этой сволочью являлся. Вроде, всё было хорошо. На себя подумать я не могла, сын – у родителей. Выхожу я, девочки, в комнату, благо идти недалеко. Витёк стоит у стола, глаза из орбит вылезли, руки трясутся и протянуты к чемоданчику. Я подхожу, и первое, что бросается в глаза, не поверите, чемоданчик по самые верхние бровки залит водой. Откуда, думаю? Откуда столько воды? Кто-нибудь забрался в наше короткое отсутствие? Нет – окно закрыто. Открыта только форточка. Потом ощущаю сильный запах кошачьей мочи.

– Ладно тебе, моча кошачья не пахнет, пахнет ихний секрет, то есть секреторные выделения, а не тайна.

– Какой секрет?! Пахнет моча!

– Девочки, оставьте! Кот мой, Барсик, пока мы предавались утехам любовным, выразил свою ненависть к моему ухажёру таким вот образом – написал (с ударением на И) точно в дипломат. Но скажите, откуда в тщедушном кошачьем теле нашлось столько мочи? По бровки налил! Я тут стала Витька утешать, а сама не знаю, как донести всё это хозяйство к раковине, чтобы вылить. Всё прямо у бортиков плещется. Кота нигде не вижу, хотя ищу его глазами вместе с ухажёром, чтобы убить на месте. Кое-как донесла чемоданчик до раковины, не побрезговала, вылила прямо в неё. Но бархат-то, бархат был настоящий и удержал много влаги. Как же я Витька утешала, но он был неумолим:

– Барсика, мерзавца такого, надо убить, уничтожить, на крайний случай – выгнать навсегда из дома, чтобы глаза мои его не видели. Но кот испарился сам, думаю, что через форточку, а, может, и через закрытое окно или стены – не знаю! А друг мой сердечный засобирался и быстро-быстро смылся, даже не попрощавшись. Оскорбительно, конечно!

– И телевизор не починил!

– Девочки! Это была наша последняя встреча. Он больше не пришёл. Витёк, конечно, а не Барсик. Барсик приполз поздно вечером. Через окно? Нет! Не через окно! Я уже смирилась, провинился – и убёг! Ложусь, девки, спать. Сон, как вы понимаете, тревожный. Кота, конечно, жалко, но ещё больше жальче непочиненного телевизора и исчезнувшего ухажёра. Мысли всякие в голове. Вдруг у двери входной слышу сопение и какую-то возню. У Витька ключа от моего дома не было. Думаю, может он вернулся? Встаю, иду босиком к двери, прислушиваюсь. Пыхтит вполне натурально. А дверь у меня была по тем временам просто роскошная – обитая снаружи кожзаменителем и с глазком. Таких ни у кого в нашем подъезде не было. Смотрю в глазок, а на меня оттуда смотрит огромный синий глаз. Нет, не Витёк, у него, во-первых, не синий, а во-вторых – не огромный. Кто-то продолжает пыхтеть за моей дверью, надо двёрку-то приоткрыть. Боюсь, но приоткрываю. Не поверите – Барсик взобрался по моему кожзаменителю и смотрит в глазок. И смех и грех! Думала, умру со смеху! Висит и смотрит на меня. Оторвался от двери и в дом шасть – поесть. На кухне у него лежал свой кус мяса. Ему я никогда не отказывала. А в этот раз в миске была двойная порция – ему досталось из Витиной тарелки. Вот такой случай из моей жизни. Долго одна я не осталась. Витёк, правда, даже не перезвонил, мы расстались навсегда. Но вы-то знаете – свято место пусто не бывает.

Про «свято место» все знали распрекрасно. Секреты личной жизни в их кампании не были тайной за семью замками. Девушки уже хорошо выпили. Такое случалось в их загородной дачной жизни. Благо, идти домой было недалеко. Щёки раскраснелись, глаза горят, языки, правда, ещё не заплетаются, но уже развязались. И вдруг одна, самая с виду тихоня решила взять слово.

История № 3

Печальная

– Девочки! Дайте слово! Вот дети наши выросли, живут своим умом, нас не спрашивают, нам многое не нравится, но я вот, например, помалкиваю в тряпочку.

Это вдруг заговорила Светлана, строгая, как всегда и неожиданно решительная в своём порыве.

– Ой! Это называется «Помалкиваю!». Умираю! Да ты лезешь во все дырки их и так не очень-то весёлой жизни. Попробуй, поживи с тобой день ото дня!

– А вот ты и попробуй пожить с взрослыми детками и своими внуками!

– Ладно, я не об этом! Лизаня вас повеселила, а я расскажу рассказ печальный, наводящий на мысли. Никогда и я вам это не рассказывала. Вопрос в том, насколько отношения родителей влияют на «окружающих» детей. Дети живут своей жизнью, не обращая внимания на проблемы родителей. Родители могут сколько угодно выяснять отношения, их дети это в голову не берут. Мне так кажется. Я всё время думаю о том, как часто родители ломают судьбы детей, не спрашивая их на то не только разрешения, но и что они на эту тему думают. Вот пример Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Сергей Эфрон остался за границей после революции, жил себе в Чехии, не давая о себе знать, учился в университете, но так и не выучился. Спасибо Эренбургу, это он привёз Марине весть о живом студенте, отце живой Ариадны и неживой Ирины. Вот печальная судьба! Марина выехала за границу, увозя свою дочку в эмигрантское тоскливое существование. Она же, дочка, спустя годы сама приняла решение выехать в Советский Союз в самое неудачное для этого время (1938 год!) судя по всему под влиянием евразийских идей своего отца? Кто знает!? А потом туда же Марина увозит сына, не спросив толком, хочет он этого или нет. И чем это кончилось – сплошной катастрофой. Я купила двухтомник, посвящённый Георгию Эфрону с его литературными штудиями, письмами, дневниковыми записями. Прочитать не смогла – обрыдалась на первых страницах. Бедный мальчик! Вот вам роль родителей в решении «детских», то есть собственных детей, проблем, принимают решения, не спрашивая, а могли бы и спросить.

Ну а теперь давайте про печали. Вот у меня в моём детстве случилось один раз пренеприятное событие. Наплевать и забыть? Но ни наплевать, ни забыть по сию пору не могу. Только не прерывайте, а то я до конца не договорю.

Родители вдруг собрались ехать отдыхать вместе. Это было невероятно. Они отдыхали всегда врозь, каждый ехал в свою сторону. Мне теперь ясно – они так надоедали друг другу за год, за долгую и нескончаемую зиму, что где-то в июле – августе они исчезали. Мама – на Черное море, папа – на охоту. На охоту с друзьями. А тут вдруг так неожиданно – вместе! Но самый цирк в том, что они (совсем уже «вдруг») взяли меня с собой, а поехали в Белорусские какие-то леса на папину охоту. Друзей он, против обыкновения, не взял. Попали мы в абсолютно глухую деревню.

– А тебе сколько лет было-то?

– Мне? Лет 13 было, пожалуй. Совсем я была дура дурой. К родителям не привыкла. Я их просто не знала. Они оба с утра до вечера на работе, в воскресенье меня к бабушке отправляли. Они для меня были люди родные, но абсолютно чужие. Маму я боялась страшно. Что-то мы сегодня о детстве вспоминаем…

– А как же любовь к родителям?

– А как же материнская любовь? Я всегда знала, что ей мешаю, что раздражаю её своим присутствием. Она не была со мной ласкова, нежна и внимательна, скорее суха и недоступна. Мама почему-то считала, что меня должны были воспитать детский сад, школа, пионерская и комсомольская организации. Она была права по-своему. Ленин с Крупской, не отягощённые собственными детьми, раздали советы по этому поводу ещё вон когда, ещё до двадцатого года! Время послевоенное не было мягким. Люди иногда просто голодали, многого боялись, работали с утра до вечера трудно и натужно. За опоздание на работу на 5 минут – в тюрьму или в лагерь. Нормально? Послевоенные мужики переженились, кто не был женат до войны, и всё не сидящее мужское население срочно нарожало детей, но без фанатизма. В семьях редко было больше одного ребёнка. Да ты что? У тебя что – много братьев и сестёр? Одна, как перст. Вон, у тебя – довоенная старшая сестра, а у тебя – старший довоенный брат. А так – по одному. Да и то – «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство»! Аборты были запрещены, если помните. Не помните? Естественно, это нас не касалось впрямую. Это потом разрешили.

И вот я, единственный ребёнок в странной семье. Почему странной? Я отца всё время жалела. Он был такой тихий, не скандальный, весь в себе. Он, по-моему, не понял, почему не только женился на маме, но и почему я появилась. О чём мы говорим? Вспомни – нет полиэтиленовых пакетов, ни с ручками, ни без ручек. Какие компьютеры?! Телевизоров не было!

– У меня был. «Ленинград».

– Так это у тебя! Ты у нас из состоятельных! А у нас ни у кого не было. Ни пакетов, ни телевизоров, все живут по коммуналкам, в магазинах покупают сыр и колбасу по двести граммов и просят их порезать, радио – одна программа, что – перечислять? Платьев – одно на одну, о политике не говорит никто, в каждой семье кто-то да сидит, Солженицына ещё не напечатали даже в самиздате! Жуть! Ладно, не продолжаю. Тебе чайку подлить? Хорошо, не надо, так – не надо. О чём это я? Да! Семья в глухой деревне где-то в Белоруссии, недалеко от Жлобина. Какая-то изба, чистая внутри и грязная в сенях. Там же место для домашних животных, и запах от них – телёнка, коз, кур и гусей, очень даже впечатляющий. Но мама терпит. Тут я понимаю, что что-то происходит. Папик иногда покрикивает, мамулик не возражает. Представляете! Это моя-то мама, вы же её помните! Погода-самая расхорошая. Ходим купаться и загорать, рядом река Речица. Папа ходит на рыбалку, на охоту не ходит. Прожили мы где-то недели две. Я отдыхаю, перезнакомилась с местными девчонками и мальчишками, они мне показывают окрестности, ходим с ними за грибами и ягодами. Жизнь как-то наладилась. Меня, по привычке никто не донимает. И вот однажды меня мама строгим голосом зовёт с собой после ужина. Она всю жизнь потом включала этот строгий, не терпящий возражений, тон. Мне надо с подружками бежать, а тут: «Выйди со мной!» Бедный папа подался весь вперёд и хотел что-то сказать, но не посмел.

А лучше бы сказал. Мама меня вдруг отвела в уборную, на улице такая уборная, отвратительная шаткая, вонючая, никогда не мытая, с дверью, которая едва держалась на петлях. Я понять ничего не могла. Мама торопливо закрыла за собой дверь, набросила крючок, и мы остались в этом безобразном, отвратительном, помещении. Доски прилегали неплотно одна к одной, в полу две дырки. И тут она меня огорошила тем, что они с папой разводятся, что они решили жить отдельно друг от друга. Мало того – она сообщила, что больна раком, что через полгода её не станет. Представляете? Нормально?! Я на себя тогдашнюю смотрю и мне себя так жалко! Мама продолжает: «Ну, с кем ты останешься? С отцом или со мной?» У меня мозги расплавились мгновенно. Сразу и бесповоротно. Что сказать в такой ситуации? В голове только одно: «С тобой – не хочу! Мне будет плохо! А как же папа, моё счастье и радость?»

Замкнутое пространство деревенской уборной, два «очка», в которые я боялась свалиться – (одно неверное движение и ты там, в этой жиже), нависшая надо мною мама, которой уже через полгода не будет на свете, необходимость дать ответ сейчас же – ужас из ужасов, кошмарный ужас, а не просто страх! Ну, вот, что бы вы, девы, сказали в такой ситуации? А? Единственное, что я знала точно, так это то, что скажу: «Да, конечно, я останусь с тобой!» Не могла же я бросить маму в такой ситуации. Это потом, спустя годы я поняла, что не я была нужна, ей надо было оторвать меня от папы, хотя бы вот так, на словах, в осознаваемом мною, ребёнком, пространстве предательства: «Ты же понимаешь, я умру через полгода, и ты вернёшься к своему любимому папочке». Это не сказано вслух, но продумано вполне конкретно и внятно. Господи, как же мне было трудно! Мне и теперь об этом рассказывать очень сложно, просто непереносимо. Давайте, девушки, выпьем! Нет, нет, мне водки. Для чего рассказываю? Для того, чтобы освободиться от этой муки, если хотите. Мама получила от меня заверение в том, что я остаюсь с ней, при этом пообещала мне, что папе о нашем разговоре не скажет. Я оказалась «хорошей девочкой». Вы не представляете, как мне тогда, в этом клозете, было сложно и непереносимо трудно вырвать из себя слова: «Да, конечно, с тобой!» Совсем «не конечно». Будь я старше и опытнее, я бы увидела, что мама не волнуется нисколько, глаза её пытливы и взгляд твёрд, что голос её не дрожит и слова выбраны не случайные. А потом, спустя годы я поняла, что она всё папе рассказала, прикрылась мною как щитом, и шантажировала потом его тем, что я сразу согласилась жить с ней. Мне кажется, что про неизлечимую болезнь она в разговоре с ним умолчала. Мне это привиделось вчера, совсем перед рассветом, когда ты уже не спишь, но ещё не бодрствуешь. Я поняла, как и чем можно было воздействовать на папу, который тогда, был влюблён в другую женщину, что мне теперешней вполне понятно. Вот она, твоя дорогая дочечка, полюбуйся, она уходит ко мне, а не остаётся с тобой. Получи и пойми – чего она стоит, детская любовь. Как и взрослая, кстати. А ведь столько лет прошло! Почему-то я к этому возвращаюсь последнее время. С горы уже спустились, высоты остались в далёком прошлом.

Родителей уже на свете нет давным-давно. Они прожили вместе ещё довольно много лет. Внешне всё было нормально, но клозета я этого не забывала, да и родители отдыхали потом всегда врозь. В сентябре папа уматывал на охоту, а мамин маршрут всегда пролегал на юг, в Крым или на Кавказ. Ну что – вопросы или комментарии будут? Как они, наши родители врозь или по отдельности принимаются кроить наши жизни, решая за нас, что хорошо, а что плохо. Только для кого? Для нас или для них?

У меня ведь тоже своя вина есть. Какая? Развод, когда я, а не Пупкин за меня, приняла решение уйти от первого мужа с двумя мальчиками. Их ведь потом воспитать надо было! Решение-то приняла, другого тогда быть не могло, а потом всю жизнь тушила в себе пожары вины перед детьми. Или это я придумываю? Материнская ответственность перед детёнышами выше всяких поздних рассуждений. Но где-то в мозжечке сидит: а если..?

– Что ты? Какое может быть «если…», включилась Наталья. Всё как случилось, так и случилось. И десять раз ты права, что ушла тогда – вон какая выковалась, ответственная и надёжная! И парни у тебя классные! Что за дела!

За столом вдруг все засуетились, чаю стали подливать в уже наполненные чашки, конфеты расхватывать, печенье друг другу предлагать…

Уж больно откровенна была их скрытная обычно подруга. Никогда ничего подобного они от неё не слыхали, да и не услышат, это точно.

История № 4

О нашей наступающей старости

А теперь, девы! Дайте мне слово! – вступила молчавшая весь вечер и внимательно слушающая подруг Татьяна.

– Я поняла одну очень важную вещь.

– Дожили! Эта тётка поняла в конце жизни одну вещь! А как с остальными? – ехидно подъелдыкнула Люсёк.

– Ладно тебе! Я всё-таки продолжу. И не надо меня прерывать, я вас внимательно слушала. Старость – это когда тебя больше никто не любит, или любит, но не так, как ты этого, по-твоему, заслуживаешь или как тебе этого хочется. Может, тебя неосознанно любят внуки. Дети тоже любят, но это любовь-ответственность, исправительная какая-то. Они начинают снисходительно делать тебе замечания типа: «Опять Вы, мамаша!» или «Опять Вы, маменька!» Что-нет, что ли? С невестками и зятьями отношения складываются и налаживаются до такой степени, что они часто позволяют себе вольности недопустимые. Вот-вот – как с мамой или с папой. А ты и не знала, что на тебя можно повысить голос или просто обращаться как с надоедливой мухой. Учишься молчать. Учишься не реагировать. Получается с трудом, ведь так ведь?

А бабушкинско-дедушкинская любовь к внукам – это, в прямом значении, любовь безусловная и безответственная, когда не ставятся и не определяются, даже внутренне, никакие для неё условия, когда ни за что, по большому счёту, не отвечаешь. Условий нет, ответственности нет! Приходит время, когда ты можешь, наконец, любить, не ожидая навстречного чувства, не отвечать ни за что глобальное, не брать на себя ответственность кроме той, что простирается в сторону синяков, шишек и ссадин. Ты беззаветно тратишь на детишек-внуков всё своё свободное время, не торопясь никуда. Ты уже точно знаешь, что работа подождёт, что она не волк и в лес не уйдёт, что она не Алитет и в горы не умотает. (Был такой роман когда-то «Алитет уходит в горы»). Ты смотришь на часы только потому, что скоро деткам спать, есть или гулять. Ты всерьёз ждёшь, когда наступит лето, и дражайшие чада приезжают к тебе на дачу из Москвы, и наступает твоё время: родители твоих ненаглядных внуков только и ждут возможности смыться домой. Тёплые тельца, пахнущие молочком, принадлежат тебе полностью. Не заросший пока родничок, подопревшая попка, синяк на лбу, царапины на ручке – всё это твоё. Ты ничего не жалеешь для них из того, что у тебя есть.

– Спи, мой золотой ребёночек, спи, родной! Заснёшь, а я пойду посмотрю телевизор, почитаю, или сяду стихи посочиняю в своё удовольствие. – Где мама? Где папа? – На работе, деточка! Вот счастье-то! – Когда они приедут? – Не знаю, моя радость!

А потом внучата начинают подрастать и разговаривать. Странным образом успехи собственных детей пролетели в твоей молодости мимо, как и множество разных собственных успехов. Ты ещё сама молода и полна радужных от жизни ожиданий. Это, правда, быстро проходит. Но какое же это счастье, когда дитёнок начинает разговаривать и соображать по-настоящему. «Иди, моё солнышко, пописай на дорожку!»-«Нет, бабуля, я уже на горшочек пописала!» Пока они трогательно маленькие, ты можешь их истрогать (извините за тавтологию) и истискать в полное своё удовольствие, которое в науке называется тактильным. Оно, дитё, сидит у тебя на коленях спинкой к твоему животу, головёшка – под подбородком, ты держишь его мягко и настойчиво в кольце рук, чтобы он не унёсся по своим детским неотложным делам. И ты читаешь ему те сказки, которые выбираешь сама. И вот тут возникают проблемы этического толка.

Страшные Бабки-Ёжки, дивные лесные обитатели, Машенька и Ванечка, семеро козлят, Красная шапочка, все они – полная безотцовщина, только у Колобка есть, только не родители, а бабушка с дедушкой, которые из последних сил наскребли его по сусекам в последних же, судя по всему, проблесках сознания. А у самого у него ни рук, ни ног, ушей тоже нет, только рот. А! Нет – ещё глаза! Бедный Колобок весь в комплексах и поисках понимания и любви несётся навстречу окончательной лисьей опасности, не разбирая пути, ещё и песни поёт! К чему это привело – знаем все.

Золушка без матери при безвольном отце и злыдне-мачехе. Вместо родных сестёр – сводные и злые, издеваются, как хотят, а сами лентяйки полные. Единственный на все сказки отец нерешителен и подозрительно тих. Но зато потом гордится дочкой, удачно вышедшей замуж, вроде как он сам чего-то стоит.

У Красной Шапочки отца как бы и не было вовсе, только мама и бабушка. Мамаша тоже сильна: предупреждает заранее об опасности, отправляет ребёнка через лес, в котором полно всяких нежных и вежливых бандитов типа Волка. А как вам любимая бабушка, которую вполне можно с ним перепутать? Что это были за глазки, ручки и зубки с ушками, если бедная девочка не может отличить зверя от мамы собственной мамы?

Очень бы я не хотела иметь родителей, как у Мальчика-с-Пальчика, которые посылают детей на верную гибель, да ещё и сговариваются заранее. Собственно, речь идёт о задуманном и спланированном заранее преступлении против двух и более человек. Если бы не бдительность малыша, что бы было? А как вам вся ответственность, переложенная на самого младшего? Чем тогда старшие братья заняты?