Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек

У лесных обитателей из сказок тоже только старшие сёстры и братья, и то, если есть, а родителями не пахнет. Всякие мышки, лисички, волчата, зайчата, лягушата и медведи из «Теремка» – тоже неизвестно, из какого гнезда выпали. В чистом поле оказываются одни, да ещё в стаю сбиваются – «Приходи к нам жить!» А родители где? Страшила медведь приходит и всё ломает, на этом сказочка и заканчивается. Все разбегаются, неизвестно куда, в чистое поле. И какова их будущая беспризорная судьба?

А три поросёнка? Наф-наф, Ниф-ниф и Нуф-нуф – славные братья из одного, судя по всему, помёта. А где остальные братья и сёстры? Ведь свинка в опоросе никогда на трёх не останавливается. Ребята оказались с разными характерами и разной же судьбой. Но из трёх-два нахлебника. Мораль? – Всегда отыщется некто, кто тебе поможет в минуту жизни трудную.

Идём дальше. Баба Яга и Змей Горыныч, Кикиморы и Мокр иды – сироты-одиночки. Что, не знаете, что такое Мокрида? Это та же Кикимора, только в поле, в открытом пространстве, а не в болоте лесном. Озлоблены все в едином порыве на жизнь и не знают толком, что с этим делать и где найти выход бьющей во все стороны отрицательной энергии. Все лесные твари некрасивые, неумытые и неопрятные, запущенные с детства. Противно даже!

Буратино вообще весь из дерева, и папа Карло для него эрзац-папа, вполне при этом заботливый. Нос мальчику вытащил насильно, хоть никто его об этом не просил. Папа Карло не женат, живёт в подвале, но дружок у него есть, некий Джузеппе. Подозрительная дружба алконавтов! Женщин никаких и в помине нет даже поблизости. Мальвина не в счёт – она из кукол, и у неё есть пёс Артемон в друзьях. Жуткий Карабас-Барабас, неврастеник-шизофреник, держатель кукольного театра, носит семихвостую плётку, бьёт страшным образом своих актёров, и ужасен внешне – «Карабас-Барабас, не боимся очень вас!» В общем, сплошной кошмар!

В «Белоснежке и семи гномах» девочку, даже не полную сиротку (папа-то есть), мечтающую о принце, хочет загубить родная мачеха, но над принцессой сжалился королевский слуга. Правда, пришлось ему убить одну лань и предъявить злой Королеве её сердце в шкатулочке вместо белоснежкиной. Гномы тоже категорически без родителей, работают много, но умываться не хотят и содержат в жутком беспорядке дом, при этом всё время между собой ссорятся. Нормально?

И совершенно убойная история о Гретель и Гензеле. У меня полная уверенность, что сказочка была написана для взрослых. Братишка с сестричкой тоже уведены родным папашей (мамаша не осилила тяжести задумываемого преступления, не желая разделять с супругом ответственность) в глухой лес до полной потери, в котором очередная Ведьма встретила детишек с явным намерением их съесть, предварительно зажарив в печке. Жуть! Она их ещё и в клетку посадила, предварительно рассказав детишкам вполне откровенно, что, мол, не ела давно и с удовольствием закусит ребячатиной! Детишки не дураки – обманули всех и сожгли наивную дурынду-Бабулю в печке вместе с её любимым котиком чёрного цвета, потом ушли, прихватив в шкатулке ведьмины дорогие ценности и «прожили вместе всю оставшуюся жизнь, никогда не расставаясь». (Так в тексте). Как вы себе это представляете?

А Карлсон, который живёт на крыше? Взрослый дядька средней упитанности тащит мальчика-Малыша к себе наверх в холостяцкую берлогу и просит родителям ничего не говорить, а потом ещё и фрекен Бок в себя влюбляет! Сколько же они нашкодили, чего только не навытворяли! А родители малыша, его брат и его сестра, хоть и есть, но дистанцируются от предлагаемого веселья.

В «Снежной королеве» у Кая и Герды нет родителей, только бабушка с цветочками на окне. Все проблемы опять на себя маленькая девочка берёт и ничего не боится, а если и боится, то не показывает. Мальчик Кай, мальчонка – ничего себе, сначала поддаётся Снежной королеве, в печали стёклышки-ледышки складывает, а потом с восторгом выходит из-под её влияния, спасённый храброй девочкой-соседкой, и бегут они к бабушке в городскую жизнь, в которой будет у них гордое сиротское счастье.

Агния Барто, стихи которой дети многих поколений запоминают наизусть, тоже понапридумывала кошмарных ужасов, которые только научившиеся говорить детишки считают за честь декламировать в знак того, что они умеют уже и вирши наизусть рассказывать: «Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка, со скамейки слезть не мог, весь до ниточки промок…», «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…», «Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч!», «Идёт бычок, качается, (с чего бы?) вздыхает на ходу. Ой, доска кончается, сейчас я упаду!». Какая-то бесконечная катастрофическая реальность!

«Репка» – дивная сказка, в которой в едином порыве, с полной взаимной помощью и отзывчивостью семья выдирает репку из земли. Они хлопотливо бегают друг за другом, выстраиваются в стройную очередь: Мышка за кошку, кошка за жучку, жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку. Но вот незадача – папы с мамой опять нет, даже при том, что формула «дедка-бабка-внучка» отяжелена жучкой, кошкой и мышкой, но родители-то-тю-тю!

Так можно продолжать до бесконечности. Хорошо, что дети не замечают всех этих несуразностей. И Слава Богу! А вывод какой? А вывод в том, что бабушка – главный человек в сказочной жизни, да и то, если она есть. Ценность бабушки в её существовании. А если и дедушка есть, то просто красота, а не жизнь!

Ладно. Вернёмся к нашей теме. «Не летом» дети-внуки ходят сначала в детский сад, а потом и в школу, и ты не можешь приехать к ним в удобное для тебя время. Ты ведь ещё работаешь, надо помогать детям (своим) хотя бы тем, что ты не сидишь у них на шее, стараешься не распускаться и не болеть в своё удовольствие. Болеть нельзя! Дети заволнуются, в приличных семьях принято оказывать внимание престарелым родителям. А тебе в эту категорию престарелых совсем не хочется. Ты себя утешаешь тем, что возраст твой элегантен и настоян на годах твоей собственной совсем не никчёмной жизни, прожитой лично тобой, ни у кого не взятой в долг или «на понос» – поносил и отдай обратно. Нет уж! Мы будем стараться изо всех сил, до последнего.

А потом оказывается, что ты был или была вроде как бы и не при чём. Внуки выросли сами собой! Их родители, твои дети, не ходили на работу, а воспитывали их как подорванные всю свою молодую жизнь с утра до вечера и с вечера до утра. А на твои слабые попытки восстановить историческую справедливость вдруг начинают предъявлять тебе свои счета за не так сказочно счастливо проведённое детство. А что оно неудачно совпало с послевоенным временем или чёртовой перестройкой, когда в магазинах ничего не было категорически, их не касается. А если и касается, то как-то по касательной. (Красивая фраза получилась!) Возникает чувство вины за то, что твоя жизнь была заполнена не только детскими проблемами, но и собственными чувствами, переживаниями, Любовями, очарованиями и разочарованиями. А ещё и работать надо было. А работать надо было хорошо, от всего сердца.

Вот тут-то и начинают тебя любить не так, как ты себе это представляешь. Что же теперь делать? Обижаться? На обиженных воду возят – не наобижаешься! А стоит, наверное, терпеть и вспоминать, выступать поменьше, приспосабливаться и вспоминать, вспоминать… И помнить! И всех любить в едином порыве своего стареющего тела и своей нестареющей души. Ну, всё, можете шуметь и вопросы задавать!

– Какие вопросы, и так всё ясно!

– Ну, ты дала, Тань! А ты заметила, что мы тебя ни разу не прервали и вопросов не задавали, как ты просила.

– Мы себе только позволили смеяться, где хотелось.

– А как тебе это всё в голову пришло?

– А вы позанимайтесь своими внучатами, как я. Сказки я им не просто читала, а рассказывала с комментариями и потом вопросы задавала. И вот однажды младшенький меня огорошил: «А где у Колобка папа с мамой?» Вот вам и результат.

На этом рассказе вечер не закончился. Было жалко расходиться после такого. Но у нас часто происходят вещи не совсем предсказуемые и обычные. Вот вам и жизненный опыт!

– Наташка! Почитай ещё чего-нибудь из последнего!

– Из последнего ничего интересного нет, но есть из старого. Это я давно написала, только очень как-то зло, хоть и хорошим языком и в своём стиле. Заранее предупреждаю, что это не о моей маме, которую вы все помните, а о поколении наших мам, дореволюционного рождения и послереволюционного житья. Хотите?

Хотим! Хотим! – зазвучало довольно дружно.

– Только подождите, я текст найду. Наталья покопалась в компьютере.

– Ну, давайте, слушайте. Назвала я этот рассказ «Старость дамы», а первое название было «Дама». Посвятила это дело Ингмару Бергману, сюжет уж больно в его стиле.

Старость Дамы

Часть первая

Я эту семью знала давным-давно. Мы дружили домами, сначала дружили родители, а потом как-то плавно дружба эта досталась и нам, их детям. Подруга моя была всю жизнь занята по самые уши, а тут опять надо ехать на дачу. На даче со старой матерью сидит сиделка, ей этим летом исполняется девяносто лет, матери, конечно, если вы меня правильно поняли. Сиделка была вполне молодой и энергичной женщиной. А Дама хоть и преклонных лет, но с характером. Характер этот достался ей от режима. Сталинского. Это поколение дочь Дамы называет поколением уродов. Моральных. Уродское время изуродовало целое поколение женщин, а не мужчин. Мужчин повыбивало на войнах и в лагерях. Вернее, в другом порядке – сначала в лагерях, потом на войнах, а потом, справедливости ради скажем, снова в лагерях. Кого не повыбивало во время или после войны, те прибрались чуть попозже, успев наделать послевоенных детей, которые и ухаживают за своими матерями. Мужики их избаловали совсем, хотя бы тем, что выбрали их в послевоенной сумятице, устав от войны и безбабья на фронте.

Заботу о себе Дама, любящая себя в этой жизни больше всех, принимала как должное, что вызывало глухое раздражение ее дочери и сына. Сын был старшим и давно не вмешивался ни во что. А вот дочь была погружена в заботы о матери по самое некуда. Сказать, что это не доставляло ей никакого удовольствия, не сказать ничего. Откуда у этих вечных членов партии и правительства было убеждение, что им все должны? С неба упало или с последним дождем? Дама любила вкусно и обильно поесть. Ей было абсолютно все равно, откуда что берется. Можно подумать, что всю свою жизнь она ходила в шелках и бархате, ела в ресторанах икру черную чаще, чем красную, семгу, а не пикшу, а дома ничего не делала, сложив руки на животе, а губы бантиком! Совсем нет! Барыня наша всю жизнь проработала, как каторжная, при этом работу свою любила. Это была наука о микробах. Работа была важна стратегически, так как микробная станция и лаборатория при ней тщательно охранялась государством. Отсюда и важность.

А дочь была с гипертрофированным чувством долга. Она знала всегда, что мать это мать, никуда от нее не деться, что должна она ей, за сам факт своего рождения по гроб жизни. Гроб жизни, судя по всему, маячил уже недалеко, так как ей самой было довольно много лет. Сил не хватало ни на что, эмоции куда-то делись, но неизбежность заботы о матери, даже в большей степени, чем о совсем выросших детях продлевали иллюзию активной жизни. Дочери не давала покоя одна мысль: нет ничего более извращенного, чем изменение ролевых семейных функций между родителями и детьми. В последнее время старые родители с удовольствием садятся на плечи престарелых детей и играют в дочки-матери, только наоборот. Капризные, требовательные, не желающие знать, что сколько стоит, потерявшие «гробовые» в девяносто первом, а остатки в девяносто восьмом (спасибо младореформаторам и К), оставшиеся жить в полное удовольствие и не заботящиеся ни о ком, кроме себя любимых, старики и в голове не держат, что век их детей тоже отмеряй.

Сегодня надо было ехать на дачу далеко от Москвы. Слава Богу, теперь продукты везде есть, и в дороге можно почитать неизбежный детектив. Сумки не надо будет наполнять в привокзальных магазинах, все можно купить в том самом городке, который приютил сначала семью отца, а уж потом распахнул широкие объятья его детям. Брат от дачи не отказался. Ему пришлось выплачивать ее стоимость в полном объеме той половины, которая по государственной справедливости досталась ему после безвременной кончины отца. Советская власть делила имущество по строго определенным правилам, раздевавшим наследников догола. Но мы, собственно, не о том. Что такое старость и когда же, черт подери, она начинается?

В последнее время Дочь, испугавшись самое себя, переступив через многочисленные внутренние барьеры, научилась «отбрехиваться», отвечать Даме, а та на дочерние выпады не реагировала никак. Какая несправедливость! Когда-то были и другие времена в том далеком прошлом, которое можно назвать плюсквамперфектумом, то есть давно прошедшим или прошедшим, которое случилось раньше другого прошедшего действия. Так вот, давным-давно Дама позволяла себе вопли почище Водоплясовых, но только тогда, когда приличных людей вокруг не было. Она любила раздавать пощечины, копаться в чужой переписке, надолго обиженно замолкать, злословить, перемывать кости знакомым и родным, чавкать за столом, не пользоваться салфетками, после обеда вынимать челюсть искусственную и, облизывая, чистить её, редко стирать белье и категорически не любила домашнего быта. Слово «Я» было основным в разговорах личных и телефонных. Оказывалось, что именно она сделала все в жизни безвременно умершего мужа и не умерших, к счастью, детей. А то, кто бы за ней тогда ухаживал, выхаживал в больницах, присматривал каждодневно? Самое ужасное было время, когда Дама садилась к телефону. После её восьмидесяти, при явно подтертом пирамидальном слое или, как его называют, усиленном пресенильном состоянии, телефонные разговоры превращались в пытку для всех домочадцев. История жизни всей семьи в Дамской интерпретации повторялась раз по десять подряд, и это самое малое. Подруг с годами повыбивало теткой с косой, количество разговоров уменьшалось, но не уменьшалась интенсивность чувств и личной заинтересованности в разговорах. Слово на том конце провода не давалось никому, звучала только Дама. Она знала, кто сколько и что съел за завтраком, обедом и ужином. Содержание шифоньеров и гардеробов (она очень любила эти слова), шкафов и тумбочек, сервантов и книжных полок…

Вот тут мне попалась книга рассказов Людмилы Улицкой с ее «Пиковой дамой». Улицкая уже все сказала, мне нечего добавить, а повторяться не хотелось бы.

Часть вторая

Но потом всё-таки захотелось дорассказать эту историю, время прошло, и обстоятельства изменились. Её не стало в 100 лет. Представляете! Супер, а не жизнь. Дочери, подруги моей, не стало несправедливо рано, ещё тогда, когда Даме было 88, а сын ушёл из жизни ещё раньше, как это обычно случается с мужчинами. Потеря, конечно, даже две, но у Дамы мысль одна: «Что со мной-то будет?» А что же дальше? А дальше – тишина!

А дальше дом престарелых хорошего качества. За отдельный блок была отдана государству квартира, в которой Дама прожила всю жизнь. В доме презрения ей жилось вполне сносно, никто к ней не приставал и не донимал вопросами. Ей очень повезло на «контингент», глухой, слепой, с потерянной памятью на вчерашние события. Еды хватало, на пенсию можно было докупить всяческой вкуснятины. Да много ли старушке надо? Еда есть, медицинские работники под боком, комнаты убираются бранчливыми тётками безропотно. Это она так думала об этом с благодарностью к обстоятельствам сама. Она ни о ком не скучала и никого не вспоминала. Не потому, что болезнь Альцгеймера или просто старческая потеря памяти благодарно накинулись на ослабевшие мозги королевны. Ей было хорошо самой с собой, любимой. За стенами шла новая жизнь, что совсем не изменило её привычек. Ей необходимо было делиться с народом своими глубокими мыслями и интересными воспоминаниями. Теперь свою жизнь можно было подправить и очистить от некоторых шероховатостей быта и исторических несправедливостей. И никто не может сделать ей замечание, что, мол, всё было не совсем так или совсем не так, никто не поморщится от тысячи раз слушанного. Свидетелей нет ни одного. Вот когда началось настоящее счастье бытия.

В дом к старикам приезжали молодые начинающие актеры, им показывали старое кино. Иногда это были начинающие парикмахеры, которые с радостью тренировались на седых головах. Библиотека была вполне сносной. Аудиокниги даже были. Но книги книгами, радио она тоже слушала по вечерам, и главным в её последнем десятилетии были благодарные слушатели. Вечерами после постного ужина и стакана кефира они собирались в фойе – и начиналось! Люди просто не знали, с кем связались. Она переговорила всех. Вся жизнь была пересказана в подробностях и деталях. Было столько всего придумано и приукрашено. А ведь, справедливости ради надо сказать, жизнь и вправду была интересной. Столько событий уже просто потому, что жизнь была неприлично долгой. Самое в этой ситуации странное, что она никого не раздражала, всем собравшимся вокруг нравилось слушать её рассказы, им было приятно, что вот кто-то так долго и разумно живёт, что у кого-то всё хорошо и гладко, а прошлое – так просто сказка какая-то! А кто-то глуховатый не сильно-то и прислушивался к речи этой статной Дамы. А как она одевалась! Это могло быть панбархатное платье с высокими плечами по моде послевоенных лет. Иногда она надевала брюки и красивую кофту, но никогда халат. У неё было много украшений, которые не лежалее втуне, а украшали её каждый день. В этом отношении она была большой молодец.

Дама хотела прожить 100 лет, и прожила. А потом устала. Ей отметили юбилей, показали по телевизору в программе новостей, организовали вечер в столовой и даже купили дополнительного угощения, и пригласили актёров местной филармонии. Чудо что за вечер! Пелись романсы, рассказывались стихи, какие-то циркачи выступали нестрашно, фокусник удивлял всем известными трюками. Ей хотелось запомнить этот вечер надолго. Она и запомнила и вспоминала до конца.

Из жизни она ушла легко, во сне в тёплой кровати и под мягким пушистым одеялом. Заснула и не проснулась. Все ей дружно завидовали, а чувство зависти не украшает!

Если бы она заказала себе сто пять, она бы сто пять лет и прожила, а так воображение ограничилось ста годами.

– Это ты зря, так строго и несправедливо о целом поколении! – выступила Лизаня.

– Ничего не зря, а просто и чётко! Такими они и были! – отреагировала Евгеша.

– А я не обо всём поколении, но о многих. Кто-то должен был это сказать. Вот мы с Людмилой Улицкой и сказали.

Но в целом, дамы приутихли, комментировать услышанное и окунаться в воспоминания не хотелось – своих забот хватало.

О чём мы говорим, когда собираемся? Кости добела не моем своим друзьям и знакомым, это уже хорошо. О серьёзных вещах говорить не хочется, вся жизнь была серьёзным испытанием. А вот надо же – разобрало в этот вечер на сюжеты, которые в большинстве, были табу. Но славная привилегия возраста и долгосрочной дружбы в том и заключается, что иногда можно и рот открыть. Вот вечер и закончился. Поели, попили, чаю откушали, поговорили славно и неожиданно откровенно. Всё – по домам! Благо, идти, как мы говорили в самом начале, недалеко.

Часть вторая

Несколько тарусских баек, записанных автором

Как я попала в Тарусу

– А расскажи, как тебя занесло в Тарусу? Только подробно и с деталями. Ладно?

– Хорошо, комментарии потом! А сейчас я вам всё-таки расскажу, как я сюда попала. Очень просто и неожиданно для самой себя. Это была история в духе девяностых. Я работала в МГУ уже много лет. Вдруг по коридорам начинает носиться потрясающей своеобразности дама, потом кивает мне в коридоре, проносясь на своей невидимой метле со скоростью света. Потом меня с ней знакомит Инна Тимофеева, которой уже нет на свете. Летающая мимо женщина была яркая, своеобразная и умеющая дружить, хоть и коротко, но крепко. А я вся в работе. Заведование кафедрой – дело совсем не простое. С утра до вечера работа, работа и работа. Потом я стала одновременно с Университетом директором курсов по подготовке в институт, и работы прибавилось. На преподавательскую зарплату не прожить же. Настало время, когда в семье началось совсем новое время. Муж мой устал от моей вечной занятости. Мог бы и потерпеть, скажу я теперь. Дети, два сына, к той поре уже подросли, закончили институты и начали работать. Моя надобность для них в каждодневном режиме уже отпала. А моя новая знакомая бесконечно говорит мне: «Поехали в Тарусу, у меня там большой дом!» А мне этот дом тысячу лет не нужен. У меня ведь работа! Я ведь должна быть лучше всех! Дома мне становилось не очень комфортно жить. Муж увлекся госпожой Еленой Блаватской, разлучницей многих семей.

А вот на этом месте небольшое отступление: этим летом я оказалась в одной компании, в которую прибилась незнакомая дама. Для меня не знакомая, а остальные её знали, но шапочно. И вот вдруг она у меня так вот в лоб спрашивает, почему я не замужем. Объясняю, что лет десять назад появилась разлучница Елена Блаватская, у меня формула такая мягкая о моём расставании, чтобы не вдаваться в подробности. Доля правды в этом утверждении есть, но она для посвящённых. На следующий день приятельница новой знакомой, просто рыдая от смеха, рассказывает мне, что дама та очень негодовала, что у такой славной и милой женщины (это у меня), появилась какая-то мерзкая Блаватская, и что хотелось бы на неё посмотреть! Её очень интересовало, где же эта Елена живёт, в Тарусе, Москве или каком-нибудь отдалённом городе. Какое счастье, что есть в мире люди, которые не знают о Елене ровным счётом ничего!)

Начало мая. Татьяна несётся мимо меня на своём помеле стремительно быстро: «Ну что, едем? У меня машина внизу стоит!» Что-то меня торкнуло. Что я – зря читала «Тарусские страницы»? В сборнике, который до сих пор стоит у меня в книжном шкафу, впервые были напечатаны стихи Марины Цветаевой и её же проза, «Будь здоров, школяр!» Булата Окуджавы, потрясающая повесть Бориса Балтера «До свиданья, мальчики!». А что – поеду! Звоню домой, предупреждаю мужа и сыновей, что меня не будет, я уезжаю в Тарусу, это там, откуда «Тарусские страницы».

За разговорами дорога показалась короткой и комфортной, хотя ехали довольно долго, от Моховой часа три. Приезжаем совсем ночью. Май месяц, тепло, сидим на веранде. Веранда открытая. Потихоньку свободных мест за столом становится всё меньше. Я не очень легко схожусь с незнакомыми людьми, а тут ощущение давней и славной знакомой кампании. Народ подтягивается, зная, что Татьяна приезжает в пятницу вечером. Разговоры обо всём, о погоде, о знакомых, о Тарусе. Выясняется, что сижу я на веранде дома Валерии Цветаевой, а рядом дом Ариадны Эфрон, это сестра и дочь Марины Цветаевой. Вот это да! А совсем рядом Ока! Что-то начинает меня смущать. В мае так тепло, что сидим мы на веранде без пальто, в лёгкой одежде. Наконец я понимаю-нет комаров! Можете себе представить? Недалеко от Москвы, оказывается, есть места вполне бескомарные. Позже оказалось, что в Оке живет какая-то прожорливая лягушка, поедающая личинки комаров. Приятного ей аппетита!

Дивный вечер провели мы тогда. На следующий день Татьяна повела нас в долину Грёз. Надо сказать, что она нас обманула, сказала, что это рядом, совсем недалеко! Оказалось, очень даже и далеко! Шли довольно долго, но красоту увидели неземную. Теперь вокруг много понастроено, впечатление несколько другое, но когда туда попадаешь, забываешь обо всём на свете. Кто живёт в Тарусе – знает, что это за чудо! Прошёл день, потом ещё один, а потом я уехала в Москву, и время опять потекло так быстро в заботах и работе, что некогда было думать о таком странно состоявшемся путешествии. В институте мы стали видеться чаще за застольями и встречами. Нас всех, кто побывал в Тарусе, тянуло друг к другу.

Прошло лето, наступила осень, потом зима, а потом наступало время Пасхи, которая в тот год была необычно ранней. Мы большой кампанией опять поехали в Тарусу. Татьяна, вы же её знаете, соблазнила нас тем, что храм на Воскресенской горе работает, что будет служба, что вообще надо Пасху отметить, нежели мы нехристи какие. Отстояли всю службу, это в моей жизни было в первый раз. Идем из церкви разговляться, держа в руках горящие свечки и закрывая огонь ладошкой. Свечку надо донести до дома так, чтобы она не погасла для исполнения всех желаний. Татьянин дом – третий от Храма. Рядом с Храмом – дом. Странный на первый взгляд. В нём окна финские, огромные. Поворачиваю голову. За окном люди, суетящиеся вокруг стола, над столом оранжевый абажур, мягкий свет, праздничная суета-счастье, в общем. И вдруг я Тане говорю, показывая головой на дом: «Вот этот дом я бы купила!» Ответ был более чем странный: «Вот тебе! Никогда он его не продаст!» «Вот тебе» было подкреплено славной большой дулей в нос. Я не обиделась. Не продаст и не продаст, а я помечтаю. И пошло и поехало… Татьяна удивительный человек-она дарит Тарусу всем, она притягивает странным образом народ к себе, ты начинаешь считать, что кроме тебя для неё никого не существует. Она дарит неофитам всех своих друзей, она делится счастьем обладания некой тайны, причастности и избранности. Вот эта тайна и притягивает к себе. Я уже не представляла себе жизни без Тарусы и её обитателей.