50 оттенков чёрного

Пискнув от возмущения, Петрович отрубился, но, придя в себя, наш герой увидел, что лежит на своей тахте, а рядом стояла его работодательница, в латаном и застиранном сарафане, который валялся у Петровича на антресолях не один десяток лет; она держала в руках кастрюльку, от которой поднимался непередаваемый запах, от чего у Петровича защипало в носу, и слёзные протоки почему-то заработали.

— Аннушка, — залепетал Петрович, — я это… Захворал, по-моему.

Дальше язык отказался работать, и в качестве компенсации Петрович бешено завращал глазами.

— Вижу, милый, вижу, дорогой мой, — прошептала фигура в сарафане и, дабы найти общий язык с собеседником, также попыталась вращать глазами, при этом вливая в нашего героя парящий бульон.

— Ванечка, Ванюша, — шептала Аннушка (или это казалось Петровичу), пытаясь приладить воронку ко рту болящего и вливая по капле животворящий бульон, глядя плотоядно на съёживающееся тельце.

— Кушай, наша радость, кушай, наше солнышко, — лепетала умиляющаяся Аннушка, вынимающая кости из кастрюльки, которые могли попасть в воронку, и перемалывающая их во все свои зубные ряды, как у акулы (по крайней мере, так казалось Петровичу). Убедившись, что подчинённый съел весь бульон, Аннушка заботливо подоткнула под тушку одеялко, не забыв завязать его сзади на узелок. Глядя с любовью на своего работника и чувствуя что-то большее, чем отношение работодатель — работник (возможно, что-то близкое к материнскому инстинкту), Аннушка, пуская скупую слезу, ткнула бедолагу кулаком, пролепетав:

— Отлежись недельку, роднуля, я же вижу, как ты горишь.

На этих словах она замечталась о чём-то своём девичьем и попыталась снять старый сарафан, но быстро поймав себя в руки, уже строго сказала:

— Через неделю мы ждём тебя на объекте!

Несчастный Петрович, еле раскрыв рот, спросил:

— На каком?

На что Аннушка ответила:

— На Перестройки, 15, квартира 70…

— Это же ваш адрес, Анна Сергеевна, — с трудом пролепетал испуганный Петрович.

Поправив кокошник, одёрнув сарафан, втянув слёзы взад, Аннушка сквозь зубы проговорила:

— Есть информация, что будет засор… — Хмыкнула и убежала.

С воронкой во рту, кастрюлькой на голове и мятыми чувствами Петрович лежал на своей видавшей виды тахтушке; своим куцым мозгом он пытался понять, что произошло, не обращая внимания на соседских мальчишек, что забегали в пробитую дверь и тыкали в Петровича палочками, тупо хихикая; у него не было сил поменять горшок своему плешивому Карме; бедолага лежал и думал о том, как же здорово, что есть женщины, которые двери снесут, и бульон сварят, и запугают так, что через неделю захочется пойти на работу…

Оттенок тринадцатый — цвет жука-коробейника

Любимыми праздниками Петровича были Новый год и День студента. В Новый год он любил вспоминать, как докатился до жизни такой, а в День студента Петрович обычно вспоминал своё обучение. Вот и в этом году праздник не обошёлся без воспоминаний…

Год 197…

Молодой, ещё с шевелюрой, Петрович с восторгом осматривал своё новое жилище. Ему, взращённому в коммуналке пять на два метра, комнатушка в целых пятнадцать метров на пятерых казалась раем, и у него даже была своя тумбочка, в которой он мог хранить свой клястер с редкими жуками СССР, половина из которых уже вымерла, а следовательно, имела и историческую ценность.

Как жалко, что на тот момент салабон Петрович не задумывался о том, что свою редкую коллекцию он может в дальнейшем «загнать» за бешеные бабки какому-нибудь заграничному фонду, что помогло бы им лишний раз утвердиться в мыслях о геноциде советского человека в отношении редких видов.

Наш герой поставил институт в сложное положение (об этом в дальнейшем он, конечно, узнал — от ректора за бутылкой домашней наливки); ради пытливого студента был создан целый факультет по изучению жизни и миграции столь редкого и столь нужного советскому обществу жука-коробейника.

Юный Ваня первым осмелился вытащить этот вопрос на повестку дня равнодушных граждан. Этот маленький, тщедушный, убогий жучок был известен тем, что только он, единственный, никоим образом не создавал проблем для советского сельского хозяйства. Петрович, будучи идейным комсомольцем, посчитал, что заслуги несчастного жучка умаляются перед обществом.

На вступительном экзамене в институт Петрович написал яркое и потому замеченное сочинение, в котором он резко осудил гусениц, тлей и прочих колорадских жуков за антисоветское отношение к сельскому хозяйству, но при этом расписал заслуги неизвестного доселе жука-коробейника, который не только не портил урожай великой страны, но и приносил пользу в виде разрыхления почвы под картофелем, который в результате должен был дать небывалый урожай, что подтверждали сравнительные графики Петровича, где всем известный дождевой червь в сравнении с жуком-коробейником давал пару сотых процента от невиданных успехов вышеупомянутого насекомого.