О поэтессе Елисавете Кульман. Очерки. 2-е издание

Отзывы на первое издание «Пиитических опытов» дали «Московский телеграф» (без подписи), Литературное прибавление к «Русскому инвалиду» (за подписью J. de S. P.) и «Одесский вестник» (в статье И. В. Киреевского). Привожу некоторые выдержки.

И. В. Киреевский, 10 декабря 1833 года: «Недавно Российская Академия — и это делает честь Российской Академии — издала стихотворения одной русской писательницы, которой труды займут одно из первых мест между произведениями наших дам-поэтов и которая до сих пор оставалась совершенно неизвестной».15

В письме к В. И. Далю от 13 ноября 1833 года его двоюродный брат Алексей Реймерс сообщал: «Недавно вышли Стихотворения девицы Елисаветы Кульман. Она… скончалась 17-ти лет. Какая потеря для нашей литературы! Прочти несколько ее стихотворений, ты увидишь, сколько она обещала. Жаль, что предметы всех стих [отворений] ее мифологические. Она перевела на немецкий все трагедии Озерова; я читал отрывки из „Эдипа“ и „Фингала“, и мне очень понравилось. Перевод весьма близок. Е. Кульман была очень хороша собой (я видел портрет ее — греческое лице), играла и пела превосходно… Какое необыкновенное существо!»16

Дневниковая запись поэта-декабриста Вильгельма Кюхельбекера от 28 января 1835 года: «Елисавета Кульман — что за необыкновенное восхитительное существо! — Стихи ее лучше всех дамских стихов, какие мне случалось читать на русском языке, но сама она еще не в пример лучше своих стихов… Не остав*лю и я без приношения священной, девственной тени Элизы! Как жаль, что я ее не знал! Нет сомнения, что я в нее бы влюбился. Сколько дарований, сколько души, какое воображение […]»17. Приношение, о котором говорит здесь Кюхельбекер, — его большое стихотворение «Елисавета Кульман», сочиненное 29—30 января 1835 года (на десятом году одиночного тюремного заточения в Свеаборгской крепости) и впервые опубликованное лишь в 1884 году в журнале «Русская старина».

Среди откликов на первое издание «Пиитических опытов» также «Фантазия» в стихах «Елисавета Кульман» А. В. Тимофеева (СПб., 1835), вскоре переведенная К. Гросгейнрихом на немецкий язык и резко раскритикованная В. Г. Белинским.18

Ободренный удачей первого издания, К. Гросгейнрих развернул подготовку к публикации остальных частей наследия Кульман. Его деловые связи с Академией укрепились, А. С. Шишков в этот период привлекал Гросгейнриха к подготовке других академических изданий, не связанных с Кульман. Президент даже прочил Гросгейнриха в почетные члены Российской Академии, о чем свидетельствует следующий документ:

«В Российскую императорскую Академию от президента оной предложение. Весьма нужно для Академии нашей в числе почетных членов своих иметь таких иностранцев, которые, зная основательно русский и другие языки, могли бы академические сочинения переводить; ибо без сего средства, труды наши чужеземным ученым обществам, мало язык наш знающим, не могут быть известны. Доселе едва имели ли они о нашей Академии какое понятие… Господин почетный член Гетце сделал уже некоторые академическим сочинениям переводы. Я на тот же конец предлагаю к избранию в почетные члены господина Гросге [й] нриха, также оказавшего уже услугу Академии переводом на немецкой язык первой части Сравнительного словаря и притом человека, имеющего обширные познания как во многих языках, так и науках. Александр Шишков, декабря 8 дня 1834 года».19

В 1835 году Гросгейнрих издал в академической типографии немецкую часть наследия Кульман. На этот раз рукопись не проходила экспертизу Рассматривательного комитета, и Академия лишь post factum взяла на себя материальные расходы по изданию. Вопрос об этом А. С. Шишков предложил для обсуждения на заседании 19 октября 1835 года: «Императорская Российская Академия по предложению моему в собрании 10 сентября 1832 года изъявила согласие на издание сочинений девицы Кульман в пользу ее наследников, приняв все издержки по сему изданию на свой счет. Академии известно, что покойная девица Кульман занимает не последнее место между нашими стихотворцами. Кроме русского языка, она писала еще на немецком и италианском. Стихотворения ее и на сих языках, не менее русского, достойны замечания. Один любитель словесности, получив от наследников сочинения ее на немецком языке, напечатал их в числе 280 экз. в типографии Российской Академии в 4 частях, употребив собственную свою бумагу. В память покойной, украсившей отечественную словесность прелестнейшим венком, имею честь предложить: не благоугодно ли будет Академии принять и сие издание на свой счет, предоставив все экз [емпляры] в пользу ее наследников».20 Выписка из журнала Российской Академии: «Слушали предложение г. президента […] Собрание согласилось на сие предложение, а потому определено: издание сказанной книги, т. е. ту сумму, которая следовала типографии за набор и печатание оной, принять на счет Академии и напечатанные экземпляры, за исключением 60, кои удержать для раздачи членам, отдать издателю».21

Издатели газеты «Северная пчела», с самого начала оценив поэзию Кульман как явление европейского масштаба, рекомендовали развернуть пропаганду ее за рубежом. В отклике на первое немецкоязычное издание 1835 года они писали: « […] по нашему мнению, наружность издания сочинений необыкновенной талантами и умом Елисаветы Кульман могла б быть приличнее внутреннему его достоинству. Пусть печатают наши русские книги на оберточной бумаге, пряничными буквами: это дело наше, домашнее. Но издать книгу для Германии, и издать ее так безвкусно и неопрятно, как изданы эти стихотворения, — право, неизвинительно! Сверх того, должно заметить, что в Германии не любят иностранных изданий. Для введения нашей писательницы в немецкую литературу надлежало бы напечатать ее сочинения в Лейпциге или в Берлине, сообразуясь со вкусом и с требованиями германской публики… Издержки непременно окупятся. Просвещенный мир узнает о том, какие таланты возникают у нас на Севере».22 (Что могли знать эти люди в 1835 году о последующей судьбе книги Кульман?! Р. Шуман, по другому поводу, однажды написал: « […] из будущего до нас не доходит ни один голос, поручиться нельзя ни за что»23. )

Немецкие издания, за которые ратовала газета (и которыми впоследствии мог воспользоваться Р. Шуман), с годами действительно вышли в свет: они были осуществлены К. Гросгейнрихом в Лейпциге и во Франкфурте-на-Майне на протяжении 40-50-х годов. При жизни Шумана вышло 7 изданий (8-е, более полное, появилось только в 1857 г., уже после смерти композитора).

То обстоятельство, что книга Кульман попала в руки Роберта Шумана и увлекла его, — главное событие в посмертной истории наследия поэтессы. Как писал ученый-библиограф М. Н. Куфаев, «у книги своя жизнь, своя судьба, своя борьба за жизнь и свое счастье»24. Об этом эпизоде известно следующее. Книга Кульман попала к Шуману 28 мая 1851 года, сочинение музыки на ее стихи завершено 1 июня того же года25 (два вокальных цикла, Ор. 103, 104), письмо Шумана в издательство «Фр. Кистнер» с предложением напечатать эту музыку датировано 10 июня26. Издание состоялось в том же году, после чего композитор послал экземпляр нот К. Гросгейнриху и в ответ получил от него новое издание книги Кульман и ее портрет27. Рихард Поль, посетивший Шумана в 1851 году а Дюссельдорфе, дал интересное для нашей темы описание его рабочего кабинета: «У окна — бюро, на котором лежали рукописи; кроме того имелся шкаф с книгами и нотами, домашняя библиотека в превосходных переплетах была расставлена там в образцовом порядке. Бегло осмотрев ее, я заметил собственные сочинения Шумана, а кроме того партитуры Баха, Генделя и Бетховена. Портреты знаменитых композиторов украшали стены. Прямо над письменным столом висел портрет — Елизаветы Кульман»28. (По сведениям О. Лосевой, это литография Г. Ф. Шмидта по картине К. фон Крети, которая теперь хранится в Доме-музее Р. Шумана в Цвиккау29.) Тексты из собрания сочинений Е. Кульман вошли в составленную Шуманом антологию «Поэтический сад музыки», при его жизни не изданную, но сохранившуюся в рукописи. Герд Наухауз в статье 2006 года, делая обзор содержания материалов антологии по рукописи, в числе обширного массива произведений (от античности до середины XIX века) упоминает «довольно много из почитаемой им [Шуманом] Елизаветы Кульман»30.

Но на этом история не закончилась и имеет печальное продолжение. Шуман, как известно, в последние годы жизни страдал прогрессирующим мозговым заболеванием, во время приступов которого терял самоконтроль. В 1854 году после попытки самоубийства он сам настоял на необходимости госпитализации (утрачивая временами способность контролировать свои действиям, он, по-видимому, опасался находиться вместе с семьей и предпочел быть изолированным). В психиатрической лечебнице в Энденихе (в окрестностях Бонна) Шуман прожил последние два с половиной года. Там в периоды просветлений сознания работал над новой фортепианной аранжировкой Каприсов Паганини, правил корректуру своей Праздничной увертюры для боннского издательства. В письмах к близким он время от времени просил о присылке разного рода литературы, в основном для работы. В частности, он просил присылать для прочтения ноты новых сочинений Брамса и некоторые книги из своей домашней библиотеки в Дюссельдорфе. В марте 1855 года в последнем письме к Брамсу Шуман попросил две книги (ставшие последними в его жизни)31, это были стихи Элизабет Кульман и Атлас мира… (Если композитор заказывает книгу стихов, ранее уже им читанную и дважды послужившую источником текстов для музыки, это может косвенно свидетельствовать о планах создать на тексты из этой книги новые вокальные сочинения. Поэтому с большой вероятностью можем предположить, что в последние месяцы жизни Шуман намеревался продолжить сочинение музыки на стихи Кульман.)

Следующий этап деятельности Гросгейнриха связан с изданием «Сказок» — наиболее уязвимой и спорной части наследия Кульман. Сохранились письма Гросгейнриха по этому поводу, обращенные к А. Х. Востокову,32 А. А. Краевскому, К. С. Сербиновичу33, С. П. Шевыреву и Д. И. Языкову. Привожу письмо последнему от 22 октября 1836 г.:

«Милостивый государь Димитрий Иванович! В течение одиннадцати лет похвалы необыкновенному таланту Елисаветы Кульман не только не уменьшились, но со дня на день умножаются. Еще при жизни своей она получила лестное одобрение знаменитых Гете, Жан Поля и Фосса; посредством издания ее немецких сочинений имя ее теперь уже начинает делаться известным и в разных странах Германии. Но одни Пиитические Опыты этой столь редким поэтическим талантом одаренной девицы не могут дать свету полного понятия об ее достоинствах и о чрезвычайной гибкости и многосторонности ее гения. Мы в них, ежели я могу так выразиться, лишь только видим соперницу греческих певцов; дабы узнать ее вполне, надобно познакомиться и с ее Сказками, разделенными на заморские, или западные, русские, или восточные. В них видно ясно, сколь она умела приноравляться к потребностям разных стран и разных народов, где поставлена сцена сих фанта [с] тических произведений; в них мы видим ее, идущую смелою стопою по сим новым путям; в них видим то важность и таинственность сказок западных, то роскошь восточных, то веселость, причудливость и удальство русских.

Императорская Российская Академия была первая, которая сему юному гению, слишком рано для собственной своей и отечественной славы исчезшему, отдала дань похвал, извещая литературный свет о существовании Стихотворений сей девицы. Сия благосклонность почтеннейшего ученого Общества внушила мне доверенность, что оно не отвергнет покорнейшей моей просьбы: удостоить напечатать в своей типографии и остальные творения сей необыкновенной девицы, т. е. Сказки ее и Пиитические Опыты на италианском языке, которым она владела едва ли не больше еще, нежели всеми другими, ей известными. Я, по поручению Его Высокопревосходительства Александра Семеновича Шишкова, перевел и второй том Сравнительного словаря, и другое сочинение Его Высокопревосходительства под заглавием «Разговоры старца с юною девицею»; я почел бы себя счастливым, ежели бы Императорская Российская Академия в награждение, сих моих трудов согласилась на покорнейшую мою просьбу: напечатать сии остальные сочинения бывшей моей ученицы. Меня к сему поступку побуждают не какие-либо корыстолюбивые виды; сколько ни было бы ограничено число экземпляров сего издания, мое желание было бы исполнено; ибо мне грустно было бы лишь то, что сии произведения юного таланта, делавшего честь русскому имени, остались бы в забвении; ибо я сам не в состоянии издать их собственным иждивением.

Осмелюсь при сем случае предложить Императорской Российской Академии, в знак искренней моей благодарности, покорнейшие мои услуги во всякое время и во всем, к чему почтеннейшее сие общество найдет меня способным.

Зная, сколько Ваше Превосходительство склонны к содеянию всякого добра, осмеливаюсь просить Вас покорнейше подкрепить сию мою просьбу благосклонным прибавлением и Ваших слов… Карл Гросгейнрих».34

Относительно «Сказок» Е. Кульман мнение Рассматривательного комитета было отрицательным. Предлагалось вместо издания «Сказок» поощрить полезную деятельность Гросгейнриха выдачей ему денег. Из отчета Рассматривательного комитета за подписями М. Е. Лобанова, А. Х. Востокова, В. И. Панаева, В. М. Перевощикова, Б. М. Федорова: «При всем разнообразии предметов рассказа размер в стихотворениях девицы Кульман, всегда однообразный, делает чтение сих сказок несколько утомительным. Приятно видеть начитанность, воображение и дарование юной писательницы, но заметно, что ей недоставало еще опытности для очищения слога и обработанности ее произведений. В сказках ее найдут приятные описания, игривость, простосердечие и местами живость рассказа, но неразборчивое соединение слов возвышенных с простыми, многие ошибки против словоударения, неправильность в отношении к языку и другие недостатки, к сожалению, часто встречаются в них. Издание их в свет требовало бы многих поправок и внимательного очищения; но жизнь сочинительницы угасла к общему прискорбию еще в цвете лет, а издание сказок ее без поправок не будет соответствовать ее известности и мнению о ее достоинствах, обнаруживая неопытность ее дарования в том роде, в каком мы много имеем превосходных образцов в стихотворениях Дмитриева, Жуковского, Пушкина и других писателей. Лучшим убеждением может послужить сличение ее переложения старинной сказки „Василий Богуслаевич“ с сохранившеюся в „Русских сказках“ Чулкова и удивительно выражающею дух Русской старины. Сказка сия представляет такой верный отпечаток Русской древней речи и богатырских времен, что обратила на себя внимание Императрицы Екатерины Второй, сделавшей из ней оперу, и еще недавно во французском переводе […] заслужила удивление европейских писателей. Такая известность тем более может обратить внимание на переложение сей самой сказки девицею Кульман, но, сличая это переложение с подлинником, помещенным в „Русских сказках“ Чулкова, напечатанных первым изданием за полвека пред сим, нельзя не видеть преимущества старинной прозы пред новыми стихами, слабо выражающими превосходные красоты подлинника».35

Выписка из журнала Российской Академии 16 октября 1837 года: «Определено: Поелику преложение, сделанно [е] девицею Кульман, слабо и далеко [нрзб.] с подлинником, то Академия находит, что ни издание оных [„Сказок“. — Г. Г.], ни […] выдача г-ну Гросгейнриху какой либо суммы в пособие на сие издание не соответствовали бы достоинству Академии и цели, с которою Уставом ее положено делать поощрения».36

Издание «Сказок» все же было осуществлено в 1839 году. Можно предположить, что авторские тексты при этом пришлось подвергнуть значительной правке. Через два года издание «Сказок» 1839 года было включено в состав собрания сочинений Кульман37 под одной обложкой с повторным изданием «Пиитических опытов», немецкоязычных стихотворений и с первой публикацией италоязычных. Впоследствии итальянская часть наследия Кульман неоднократно переиздавалась в Италии.38 После выхода в свет «Полного собрания…» Гросгейнрих обращался с письмами к ряду критиков. Привожу фрагмент его письма к С. П. Шевыреву от 10 апреля 1841 года:

«Милостивый Государь Степан Петрович!

По смерти всех мне известных членов семейства Елисаветы Кульман, бывшей ученицы моей, счел я долгом издать все ее стихотворения. Ежели я их соединил в одной книге, то это по примеру некоторых английских изданий, которые нам сообщают все сочинения автора в одном томе, несмотря на то что они написаны в разных языках.

Елисавета Кульман в последнее время жизни своей часто изъявила желание быть некоим образом писательницей народною. «Мои Опыты, — сказала она однажды, — хоть и встретят благосклонный прием от публики, все-таки читаны будут одними учеными, которые сами обратили некоторое внимание на Грецию и на ее древнюю словесность. А я бы желала писать кое-что, которое могло занимать и не ученых: я желала бы писать Басни.»

Басни, я ей отвечал, сделаться могут народными лишь посредством рифмы. А рифма всегда вам показалась не стоющей того труда и самоотвержения, которых она требует. Вы не думайте, что я сомневаюсь в вашем успехе, если вы приметесь писать басни; я отнюдь не сомневаюсь, но боюсь, чтоб они вам не наскучились в обработке, в мелочной отделке, которой они требуют. Вы привыкли к вольности белого стиха, и посему я вам предлагал бы другой род сочинений, [к] которому вы не только весьма способны, но даже и склонны, род весьма близкий басням, столь же приятный и еще народнее, чем самые басни.

«Я отгадываю, что вы хотите сказать; вы советуете мне писать Сказки». — Точно так. Тут любимый ваш белый стих останется во всех своих правах; тут откроется для вас поле свободное, пространное, необъятное для взора; тут явится собрание слушателей всякого рода: дети, юношество, зрелые, пожилые и старые люди: сказку всякий с охотою слушает. Вы себе творите слог особенный, сколь можно проще, понятный для всякого. А материала у вас множество.

«Правда ваша, я буду писать Сказки»…»39

Выход в свет «Полного собрания…» обратил на себя внимание критики не только тем, что это был новый для российской читающей публики тип издания, но прежде всего впервые открывшимся реальным масштабом творческой деятельности поэтессы. Последовали весьма разноречивые отклики в прессе, в частности два отзыва В. Г. Белинского, из которых видно, как его мнение о Кульман за несколько недель сменилось на противоположное.40 За истекшие почти полтора века взаимоисключающие суждения читателей этой книги продолжали и продолжают высказываться. Заметную вспышку интереса к ней вызвала публикация в 1849 году русского перевода биографической книги К. Гросгейнриха, содержавшей образцы лирики поэтессы.41 В рамках настоящей статьи нет возможности проанализировать накопившиеся мнения о личности и о поэзии Е. Кульман — этой теме я посвятил специальную работу, которая готовится к печати.

Завершая изложение фактов издательской истории, остается заметить, что осуществленная в свое время К. Гросгейнрихом публикация сочинений Елиcаветы Кульман — это культурное событие, имевшее многочисленные последствия в интеллектуальной жизни России и других стран. Возможно, не все последствия уже выявились. Мы сейчас не знаем, какой резонанс будут иметь сочинения Кульман среди читателей следующих за нами поколений. Поэтому важно сделать так, чтобы ее тексты были достаточно известны и доступны, а для этого необходимы переиздания.

ПОЭТЕССА, ЗАБЫТАЯ НЕ ВСЕМИ

Отношение к женскому литературному творчеству во все времена складывалось неоднозначно и приводило к поляризации мнений. Распространены две одинаково ложные позиции: первая состоит в отрицании ценности женского творчества, вторая — в отрицании различий между творчеством женским и мужским.

Самую четкую афористичную формулировку первой позиции дал в начале нынешнего века литературный критик Аркадий Горнфельд: «Умных женщин много, творящие — миф»42. Разумеется, после того как мир посетили и покинули Анна Ахматова и Марина Цветаева, такое мнение уже не требует теоретического оспаривания. Хотя на бытовом уровне подобную позицию все еще продолжают иногда высказывать (правда, с меньшим блеском, но что поделаешь!) и даже находятся люди, готовые с этим эмоционально спорить. Памятный всплеск спора на эту тему произошел, как известно, после появления статьи Юрия Кузнецова в «Книжном обозрении»43, где он взялся отрицать ценность поэзии Ахматовой (хотя в этом случае спорить и сердиться было совсем не обязательно: даровитый поэт, как любимое дитя, безусловно, пользуется правом на подобного рода невинные чудачества). Споры о том, возможно ли проявление женщинами гениальности в творчестве, заканчивались бы, не начинаясь, если бы участники этих споров помнили о произведениях, дошедших из древности. Например, о том, что ценнейшую часть русского фольклора составляют так называемые протяжные песни, а большинство образцов этого жанра — песни женские. Мы не знаем имен их авторов, но понятно, что песни женского фольклорного репертуара (протяжные, колыбельные, обрядовые, плачи и т. д.) — не могли же быть сочинены мужчинами… (Поскольку в устном творчестве нет отдельно автора, который не был бы и первым исполнителем своей музыки.44)

Другая ложная точка зрения состоит в отрицании сколько-нибудь существенного типологического различия между творчеством женщин и мужчин. Спорить с этим распространенным заблуждением значительно сложнее: его поддерживает даже авторитет Марины Цветаевой, которая, как известно, возражала против термина «поэтесса», настаивая на своем праве именоваться поэтом. Я намеренно использую по отношению к Елисавете Кульман слово «поэтесса», а не «поэт», признавая справедливость замечания Платона о различии женской и мужской интонации в поэзии: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать женский оттенок и напев […]»45. Р. Шуман, посвящая музыку памяти Кульман, употребил немецкое слово Dichterin (поэтесса). Та истина, что женская поэзия — явление существенно иное, чем мужская, — становится очевидной, если вникнуть в рассуждение Н. Бердяева, который писал: «Я думаю, что не только человеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что половой характер духовной индивидуальности, символизирующейся в плоти, существует не только в этом мире, но и в других мирах»46. Вероятно, интуитивное знание этой истины — причина тому, что издавна стали появляться труды, трактующие женское литературное творчество отдельно. Таковы и «Библиографический словарь русских писательниц» Н. Н. Голицына47, и неопубликованная магистерская диссертация А. И. Белецкого «Эпизод из истории русского романтизма. Русские писательницы 1830 — 1860 гг.» (Харьков, 1919)48, и некоторые другие работы, где женское творчество изучается как особая область художественного процесса.

В русле этой традиции возникла и новая книга петербургского исследователя Михаила Файнштейна «Писательницы пушкинской поры»49. Благородный смысл работы автора в том, что книга привлекает внимание современного читателя к неправедно забытым именам и произведениям. В каждой главе, посвящена ли она фигурам ныне почти никому не известным (Е. Кульман, А. Зражевская, Л. Ярцова, А. Готовцева, М. Лисицына) или же более популярным (З. Волконская, Е. Растопчина) — автор книги наряду с печатными материалами, рассредоточенными в периодике прошлого столетия, опирается также на неопубликованные источники и вводит в научный и читательский оборот новые тексты и факты. Невозможно было бы в этих кратких заметках сказать обо всех сюжетах книги Файнштейна. Хочу сосредоточить внимание читателя лишь на главе, посвященной поэтессе Елисавете Кульман. Уверен, что к этой, пока еще «глухой» теме литературоведение и публицистика в будущем станут не раз возвращаться и упомянутая публикация Файнштейна — важная веха на трудном, более чем полуторавековом пути поэтессы к заслуженной широкой известности.

За полтора века в литературе успел накопиться и устояться целый комплекс ошибочных представлений и произвольных толкований, касающихся биографии и творчества Кульман. Причина — незнание важнейших источников из-за их труднодоступности. М. Файнштейн, который хорошо знаком с материалами петербургских архивов, то и дело вынужден вступать в явную и скрытую полемику с некоторыми предшественниками, когда он дает корректное изложение фактов и высказывает мнения, согласующиеся с имеющимися документами.

Чтобы оценить концепцию, принятую М. Файнштейном, читателю необходимо хотя бы в общих чертах представлять ситуацию, сложившуюся в «кульмановедении». А ситуация в деле изучения творчества любого писателя определяется тем, насколько изучены 1) источники, 2) факты и 3) проблемы, с ним связанные. Начну по порядку.