О поэтессе Елисавете Кульман. Очерки. 2-е издание

О поэтессе Елисавете Кульман

Очерки. 2-е издание

Григорий Ганзбург

Светлой памяти

пианистки Веры Павловны

Мархашовой-Карпиловской,

урожденной Розиной

(1901—1993).

Рецензент Л. Г. Фризман, доктор филологических наук, профессор.

Рецензент Л. Г. Фризман

© Григорий Ганзбург, 2026

ISBN 978-5-0069-9007-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Cоставившие эту книгу очерки о Елисавете Кульман возникли как побочный эффект в ходе исследований в совершенно иной области.

В 1973 году, еще будучи студентом историко-теоретического факультета Харьковского государственного института искусств им. И. П. Котляревского1, я начал изучать пóзднее вокальное творчество композитора Роберта Шумана (работа велась под руководством И. Н. Дубинина, известного специалиста в области музыкальной гармонии). Эта тема привела к петербургской поэтессе первой четверти XIX века Елисавете Кульман (1804—1825) — одной из авторов стихов, озвученных когда-то Шуманом. Желая понять ход мыслей композитора, я обратился к произведениям Кульман и к источникам, сообщающим ее биографию. Разумеется, увлекся. Мне было тогда почти столько же лет, сколько прожила поэтесса. Знакомясь с материалами, я был сперва несколько разочарован: стихи Кульман показались чересчур староманерными и даже как будто неумелыми. То была архаика допушкинского стиха. Однако со временем я стал всё лучше ощущать прелесть такой поэзии. (Первый вариант моей работы о Кульман, к счастью, не был напечатан: теперь мне было бы неловко за тот наивный тон и теплоту. Но правда и то, что в 18 лет я, конечно, счел бы мой сегодняшний тон сухим и скучным. Время не оставляет неизменной живую субстанцию: в ней всегда что-то грубеет, а что-то размягчается.)

Елисавета Кульман — поэтесса основательно забытая. Ее наследие не переиздавалось на русском языке уже более полутора столетий. О ценности ее произведений существует широкий спектр мнений, в том числе полярные. Однако бесспорным фактом, навсегда включившим петербургскую поэтессу в историю мирового искусства, остается музыка Роберта Шумана, сочиненная на ее стихи (и в память о ней), и та восторженная оценка, которую гениальный композитор давал ее поэзии. В ходе изучения истории создания этой музыки, понадобилось анализировать, в чем оригинальность мышления и эстетических воззрений автора в зрелый период жизни, для этого следовало сопоставить реакцию Шумана на творчество Кульман с мнениями его современников. Были просмотрены все статьи и книги, написанные о Кульман в России. Несколько лет ушло на работу в архивах, поиски рукописных документов и печатных источников, свидетельствующих о реакции разных людей (от ученых-энциклопедистов до лиц малообразованных) на творчество и личность Кульман.

Когда видишь по документам, как поэтическое наследие движется во времени и проходит сквозь сознание всё новых поколений читателей, ощущаешь, будто пульсирует жизнь поэта. На протяжении полутора веков пульс этот был исчезающе редок и временами могло казаться, что пульса нет совсем. Но он был: документы, если их расположить хронологически, показывают, что пульс бился всегда…

Интереснейшие материалы, прошедшие через мои руки, оказались более обширны, чем это требовалось для публикации по шумановедческой теме, с которой всё началось. Новая — кульмановедческая — проблематика ответвилась в самостоятельное исследование, результаты которого пришлось публиковать отдельно. Сделать это удалось не сразу: тема Кульман в литературоведении глухая (как выражались тогда литературные чиновники, «неактуальная», по другой терминологии — «недиссертабельная»). На фоне же тематики по тем временам актуальной и диссертабельной (например: народность и партийность искусства, теория социалистического реализма, диалектика национального и интернационального в художественном творчестве, отражение в искусстве героических свершений коммунистического строительства, высоких моральных качеств советского человека и т. д.) — то, чем занимался я, выглядело просто вздорным. С другой стороны, не спорю, что на фоне исследований о Пушкине, Толстом, Достоевском — масштабы предмета, о котором здесь идет речь, действительно, микроскопические. Так или иначе, но материалы о Кульман (а заодно и о Шумане) печатать никто не спешил. Статья, содержавшая публикацию важнейших архивных документов, законченная еще в начале 80-х, смогла выйти в свет лишь в 1990 году (правда, в самом авторитетном для фолологов-русистов академическом журнале «Русская литература», издаваемом Пушкинским Домом в С. — Петербурге). Другие работы ждали публикации больше двадцати лет и собраны в первом издании этой книги в 1998 году (текст первого издания полностью перепечатан в Германии в 2005 году, его перевела на немецкий язык Helga Häuser). Наиболее объемная часть подготовленных материалов появится в печати, вероятно, еще не скоро.

В мае 1997 года отдельной брошюрой вышли материалы к библиографии Е. Кульман, где учтены все случаи упоминания ее имени в печати и в архивных документах, находящихся на государственном хранении. Это была распечатка моей рабочей картотеки, сложившейся за 23 года.

К настоящему изданию приложен дополненный библиографический указатель, впервые изданный в 2021 году, который составлен по иному принципу, — источники расположены не в алфавитном порядке, как это было в указателе 1997 года, а в хронологическом, в ряде случаев учтены переиздания текстов, показывающие историю распространения сведений о поэтессе и частоту упоминаний о ней в печати. Хронологическая библиография как бы «ведет по следу», оставленному человеком в памяти культуры.

Публикуя в настоящем издании статьи, написанные в разные годы, я с благодарностью вспоминаю старших коллег, помогавших советом, консультациями, знакомившихся со статьями в рукописи, дававших рецензии и отзывы на мои работы, помогавших их обнародованию. Среди этих людей И. Н. Дубинин, Д. В. Житомирский, Д. Л. Клебанов, Г. А. Тюменева, Т. С. Кравцов, Г. А. Бортновская, Л. Н. Булгаков, З. Б. Юферова, О. В. Гусарова, Н. А. Пирогова, Л. Г. Фризман, М. Р. Черкашина-Губаренко, А. Д. Алексеев, Б. Ф. Егоров, Т. Б. Веркина, Irene Gramlich, Anton Bosch, Helga Häuser. Благодарю также Е. Б. Белодубровского, В. И. Глоцера, А. А. Гозенпуда, С. А. Фомичева, М. Ш. Файнштейна, любезно указавших не известные мне ранее источники; радио-журналистов С. С. Хивоянц, И. В. Долганову (Лобанову); издателшй Г. А. Дубовиса и Е. М. Берковича.

ИСТОРИЯ ИЗДАНИЯ И ВОСПРИЯТИЯ

СОЧИНЕНИЙ ЕЛИСАВЕТЫ КУЛЬМАН

О Елисавете Борисовне Кульман известно, что родилась она в 1808 году в немецкой семье потомственных офицеров, состоявших на службе в русской армии; в раннем детстве проявила выдающиеся дарования в различных областях творчества, по силе сравнимые, пожалуй, только с детскими проявлениями гениальности у Моцарта. В частности, биографы сообщают, что Е. Кульман знала одиннадцать языков и сочиняла оригинальные стихи на четырех из них: русском, немецком, итальянском и французском. Имеются одобрительные отзывы И.-В. Гете и Жан-Поля о ее ранней лирике. Гете: «Я пророчу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать».2 Жан-Поль: «Мы, жители Юга, досель мало заботились о северных литературах, но я предчувствую, что эта северная звездочка рано или поздно принудит нас обратить на нее взоры».3 Авторитетный в Европе знаток античности, переводчик Гомера, поэт И. — Г. Фосс так отозвался о кульмановских подражаниях древнегреческим авторам: «Эти стихотворения можно почесть мастерским переводом творений какого-нибудь поэта блистательных времен греческой литературы, о которых мы до сих пор не знали: до такой степени писательница умела вникнуть в свой предмет. Нет слова, которое могло бы нас разубедить, что мы читаем творение древности […]».4

Е. Кульман умерла в 1825 году в возрасте 17 лет, по-видимому, от скоротечной чахотки, развившейся после простуды во время знаменитого петербургского наводнения 1824 года (описанного в «Медном всаднике» А. С. Пушкина). Подробные биографические сведения о ней сосредоточены в книгах литературного критика Александра Никитенко (1804—1877) и Карла-Фридриха Гросгейнриха (1783—1860) — педагога, руководившего образованием Кульман, а впоследствии ставшего инициатором издания ее произведений.5

Изучение творчества Кульман на нынешнем этапе должно происходить на двух уровнях, которые, впрочем, не всегда удается разграничить. Первый из них, условно говоря, — фактология, второй — проблематика.

Фактологическое направление включает три больших раздела: 1) биография; 2) издательская история и 3) история восприятия наследия Кульман читающей публикой и пишущими людьми (поэтами, композиторами, учеными). Проблематика состоит в решении ряда филологических, историко-педагогических и искусствоведческих вопросов, например, о ценности поэтического наследия Е. Кульман, о творческом формировании Кульман как факте истории педагогики, о музыкальной интерпретации произведений Кульман и т. д. — с течением времени проблематика может расшириться или, наоборот, исчерпаться. Особую задачу составляет подготовка современного научного издания сочинений Кульман, что потребует серьезной текстологической работы.

Настоящая статья посвящена в основном одному из перечисленных выше пунктов, а именно издательской истории. Часть представленных здесь материалов впервые извлечена из архивов.

История публикации сочинений Е. Кульман сама по себе чрезвычайно интересна и поучительна. В ней отразилась физиономия времени, проявились в действии характеры людей, запечатлелись приметы культурного контекста эпохи.

После смерти Е. Кульман у Гросгейнриха сложилось убеждение, что творчество его ученицы представляет ценность для читательской аудитории России и Европы. Он предпринимает настойчивые многолетние усилия к тому, чтобы опубликовать наследие Кульман и привлечь к нему внимание литературного мира. Это, однако, вовсе не означало, что Гросгейнрих не видел уязвимых сторон в сочинениях своей воспитанницы. Напротив, он остро сознавал и трагичность ранней оборванности творчества Кульман, и все несовершенства ее произведений, связанные с неполнотой развития и раскрытия ее потенциальных возможностей. Как человек весьма искушенный в истории литературы, он в состоянии был заранее предвидеть те сомнения и упреки, которые выскажут просвещенные читатели. Но его трезвый взгляд ученого и педагога в том именно и проявился, что он оценил явление всесторонне, как сказали бы теперь, комплексно. Гросгейнрих полагал, что Кульман сможет существовать в сознании читателей и в памяти культуры благодаря совокупному воздействию на читателя ее сочинений, личности и судьбы. То есть он признавал эстетическую и этическую значимость образа Елисаветы Кульман — поэтессы и человека.

Предвидя опасность скороспелых выводов, основанных на первом, поверхностном впечатлении, Гросгейнрих в переписке с издателями и влиятельными журналистами стремился упредить и смягчить возможное раздражение, склонить потенциальных критиков к снисходительности. Например, в письме А. А. Краевскому по поводу «Сказок» он замечает: «Елисавета Кульман умерла на осмьнадцатом году; Вы слишком справедливы, чтоб требовать от нее совершенства».6 В письме С. П. Шевыреву от 12 апреля 1841 года: « […] я осмеливаюсь просить Вас удостоить […] произведения Елисаветы Кульман нескольких слов в Вашем Журнале. Большая часть сих сказок писана ею среди мучений той болезни, которая привела смерть ея; она же умерла на осмьнадцатом году от роду. Я уверен наперед, что Вы от таких лет не будете требовать совершенства».7 Цитированные обращения к Краевскому и Шевыреву Гросгейнрих писал уже после повторного выхода в свет сочинений Е. Кульман в 1841 году. Основная издательская программа была к этому времени выполнена, оставалось позаботиться о том, чтобы уже поступившие в продажу издания не прошли мимо внимания критики и читающей публики. Но этому завершающему этапу всего предприятия предшествовало около десяти лет борьбы за опубликование наследия Кульман. За эти годы Гросгейнрих обращался ко многим влиятельным людям и получил реальную помощь от президента Российской Академии адмирала А. С. Шишкова, санкционировавшего издания книг Кульман на средства Российской Академии, и от адъюнкта Петербургского университета А. В. Никитенко, написавшего развернутый биографический очерк, который предварил издание «Пиитических опытов» Е. Кульман. Поддержку оказали также члены Российской Академии И. И. Мартынов (1771—1833), А. Х. Востоков (1781—1864), П. А. Ширинский-Шихматов (1790—1853), ряд издателей, поместивших сочувственные отклики на выход из печати книг Кульман.

Начиная с июня 1832 года мы можем документально проследить развитие событий, Что касается предшествовавшего семилетия с 1825 по 1832 год, то можно лишь догадываться о тех действиях, которые предпринимал Гросгейнрих. Очевидно, тогда была проделана текстологическая обработка огромного массива бумаг, оставшихся после смерти Кульман, и изготовлено несколько рукописных экземпляров собрания ее сочинений («Пиитических опытов), которые потом могли бы быть предложены для ознакомления ведущим писателям и ученым. В июне 1832 года Гросгейнрих обращается к президенту Российской Академии адмиралу А. С. Шишкову и представляет на рассмотрение Академии текст «Пиитических опытов» Кульман. В первом письме Шишкову он пишет:

«Ваши справедливость и доброта так хорошо и повсеместно известны, что, будучи иностранцем и едва имея счастье быть с Вами знакомым, я осмеливаюсь с верой взывать к ним.

Во время пребывания в этой столице в течение двадцати пяти лет я имел удовольствие обучить пять отменных учеников, среди которых была молодая особа, коей природа в высокой степени дала способности к языкам и поэзии. Наблюдая ее большие успехи, я посвятил ей свои часы досуга; другие педагоги, замечая ее большие дарования и учитывая бедность ее родных, также совершенно бесплатно посвятили себя тому, чтобы способствовать, насколько это от них зависело, быстрому развитию таких редкостных талантов. Она ответила на все проявления заботы даже большим, чем можно было ожидать при ее молодости. Я оказался свидетелем сцены, которая никогда не исчезнет из моей памяти. Ее учитель русского языка, изложив ей принципы русского стихосложения, попросил ее попытаться сложить четыре или восемь стихов, чтобы увидеть, усвоила ли она то, о нем шла речь; она ему сложила небольшую пьесу в стихах, после чтения которой он ей сказал: «Я отдам в ваше распоряжение все, что имею из русских поэтов; вы их прочтете и попытаетесь им подражать, но вы, вы больше не нуждаетесь в моих уроках». Он ее познакомил с Ломоносовым, Херасковым, Озеровым, Державиным и некоторое время спустя с Вашим переводом в поэтической прозе «Освобожденного Иерусалима». Это были ее образцы, к которым она прибавила Гомера, которого не переставала читать и перечитывать. Переводя Оды Анакреона русским свободным стихом, она избрала для них стих, имевший редкий размер, говоря, что у нее будет свой особый стих для себя и что, избавившись от рифмы, она сумеет писать, как ей нравится.

Пользуясь с четырнадцатилетнего возраста расположением и благосклонностью Ее Императорского Величества Императрицы Елисаветы и услышав, что говорят, будто дочь некоего господина Либерехта, если я не ошибаюсь, члена Академии изящных искусств, была названа членом этой Академии, она поддалась захватывающей мысли суметь когда-нибудь сделаться членом Российской Академии, эта мысль властно завладела ее воображением и склонила ее приложить самые большие усилия, чтобы со временем достичь этой цели. Но ей не суждено было этого добиться. Однако она оставила после себя редкий пример того, что может талант при содействии упорного труда. Нельзя оспаривать ее заслугу писать с одинаковой легкостью на трех языках: стихотворения, существующие на всех трех, дают тому подтверждение. Она оставила, кроме того, полный перевод в стихах трагедий Озерова, труд, предпринятый с намерением немного улучшить тяжелое положение своей матери, не разъезжаясь с ней. Прошло одиннадцать месяцев, как эта обездоленная мать, изнемогая под тяжестью своих сетований, закончила свои дни и на смертном одре завещала мне заботу о сохранении от забытья работ своей дочери. Обремененный многочисленной семьей, по отношению к которой я осознаю свои обязанности, я не смог бы на свои собственные средства напечатать ее русские стихотворения, удостоенные чести быть признанными наиизвестнейшими литераторами, гг. Жуковским, Булгариным, Воейковым. Поэтому, дерзнув прибегнуть к помощи Главы, Судьи и Законодателя русского языка, известного как своим огромным запасом знаний, так и постоянным старанием поддержать все ветви литературы, я осмеливаюсь молить Ваше Высокопревосходительство, если Вы найдете эти произведения достойными своего одобрения, соблаговолите употребить преимущества своей выдающейся должности и отдайте распоряжение об их напечатании за счет Российской Академии в пользу семьи этого молодого автора, которая доведена до крайней нужды. Тем самым новое благодеяние было бы добавлено ко всем тем, которые Ваше Высокопревосходительство сделало для литературы, и направлено в то же время в сторону облегчения участи страдающих людей.

Соблаговолите принять выражение моего глубоко прочувствованного почтения, с которым имею честь оставаться Вашего Высокопревосходительства

покорнейший слуга

Карл Гросгейнрих, семейный учитель графов Апраксиных».8

В ответ на это обращение А. С. Шишков пожелал узнать дополнительные сведения о поэтессе, на что во втором письме от 29 июня 1832 года Гросгейнрих сообщает: « […] Сия фамилия происхождения из Эстляндии и военного звания, [передаваемого] от отца к сыну почти в продолжение ста лет.

Отец сей молодой особы в царствование Императрицы Екатерины провел всю свою молодость в военной службе и сделался известным по своей храбрости и приверженности. Дослужив в Кирасирах до Капитанского чина, он, за ранами, вышел в отставку и перешел в Гражданскую службу, где он окончил свое поприще в чине Коллежского Советника. У него было семь сыновей и две дочери. Хотя отец и мать Протестанты, они воспитывали всех своих детей в Греческой религии, к которой они перешли оба за несколько лет перед своею смертию. Семь их сыновей сражались все под победоносными знаменами Императора Александра. Три старшие, Маиоры и Кавалеры, умерли от своих ран; четвертый и пятый, из коих последний, быв в сорока двух сражениях и всегда в Аванпостах, умерли от недугов, в кои впали они в продолжение кампании 1812 года и в последующие; шестой, едва вышедший из Первого Кадетского корпуса, лишился жизни в Лейпцигском сражении. Седьмой, лишась руки от падения с лошади, перешел в Гражданскую службу. Имущество их ничтожно, или, лучше сказать, они находились в весьма бедном состоянии. Остались от двух сыновей и старшей дочери восемь сирот в малолетстве, из коих двое в Павловском Кадетском корпусе и двое в Горном Кадетском корпусе. Сколько для облегчения своей больной матери, столько и для избавления всех сих сирот от бедности, моя юная и добродетельная ученица вознамерилась употребить в пользу свои таланты.

Я не смел в первом письме к Вашему Высокопревосходительству сказать мои мысли. Но я имел случай, по званию своему, коему я себя посвятил, заметить, что самое сильное действие производит на юность и возбуждает наиболее соревнование пример, поданный другими юными питомцами и почти равнолетними. Я мог бы привести в пример молодых людей, которые, прочитав некоторые стихотворения моей ученицы, пристрастились сами к поэзии. Когда сии стихотворения, напечатанныя, будут находиться в руках многих, очень могут произвести такое же впечатление на большее число людей и чрез то некоторым образом соделаться средством возбуждения и распространения любви к словесности и к наукам между юношеством. […] Карл Гросгейнрих».9

Рукопись «Пиитических опытов» Е. Кульман, представленная Гросгейнрихом в Российскую Академию, была отрецензирована членами так называемого Рассматривательного Комитета. Вот их заключения:

Князь П. А. Ширинский-Шихматов: «Я прочитал, по поручению Императорской Российской Академии, Пиитические Опыты Елисаветы Кульман, и могу сказать, что прочитал их с удовольствием. Переводы и стихотворения ея показывают решительный, хотя и не совсем еще усовершенствованный, дар для поэзии. Искусство изобретения, плодовитое воображение, заманчивость рассказа заметны особенно в собственных трудах ея, и нельзя не пожалеть, что смерть так ранно10 похитила сию Писательницу, долженствовавшую быть украшением Российского Парнасса. Бесполезным почитаю обращать внимание сочленов моих на некоторыя вольности в стихах девицы Кульман, состоящия наипаче в сокращении имен и в неправильном переносе ударения с одного слога на другой: неважные сего рода погрешности могут быть легко исправлены при печатании или оговорены в примечаниях. А потому и полагаю с своей стороны, что издание в свет трудов ея сделает честь Академии. […]».11

И. И. Мартынов « […] Не входя в подробный разбор сей книги, можно сказать вообще, что издание оной в свет немалым послужит украшением нашей Cловесности. И переводы, и сочинения имеют одинакое почти достоинство занимательности по содержанию своему, плавности слога, многия по новости вымысла, по Греческому древнему колориту, по благородству чувствований, так что если бы Академия и не имела великодушного побуждения напечатанием сей книги принести жертву человечеству, то обязана была бы принести оную необыкновенному дару Стихотворицы.

Есть несколько неправильностей против Грамматики или смелых словосокращений; напр [имер], вместо Аполлон Аполл, Аполла, -у, подбородка вместо подбородок, лилье вместо лилие или лилея, стелю'тся вместо сте'лются и пр. Но их или легко поправить, или можно и оставить без поправки, с оговоркою в примечаниях.»12 Приписка: «Нижеподписавшийся совершенно согласен с мнением Ивана Ивановича Мартынова о стихотворениях Девицы Кульман. Александр Востоков».

На заседании Академии 10 сентября 1832 года А. С. Шишков излагает суть дела и вносит следующее предложение:

«[…] Наставник графов Апраксиных Карл Гросгейнрих представил мне в минувшем Июне месяце рукопись под названием: Пиитические Опыты Елисаветы Кульман с просьбою, ежели сии опыты найдены будут достойными одобрения, напечатать их иждивением Императорской Российской Академии в пользу семейства покойной Елисаветы Кульман, находящегося в крайней бедности. Вследствие сего поручено было трем гг. Членам Академии Сии Пиитические Опыты рассмотреть и о достоинстве оных сообщить письменное мнение.

Гг. Члены, рассматривавшие сии стихотворения, единогласно отзываются об оных с отличною похвалою и, заметив в них отменное искусство изобретения, плодовитость воображения, заманчивость рассказа, плавность слога, искусное и верное подражание древним Греческим Стихотворцам и благородство чувств, изъявляют желание, чтобы Стихотворения Сии, могущия послужить немалым украшением Российской Словесности, изданы были в свет, дабы не оставались Они в совершенном забвении.

Прочитав несколько статей из сих Стихотворений, я и с своей стороны совершенно согласен с мнением гг. Членов.

А потому, отдавая полную справедливость отличному Стихотворческому дару сочинительницы и приняв во уважение весьма скудное состояние оставшегося после нея Семейства, приятным долгом себе поставляю предложить Императорской российской Академии, обязанной наблюдать, чтобы хороших и полезных книг время не истребляло, не благоугодно ли будет вышепомянутые пиитические опыты напечатать иждивением Академии в числе осмясот экземпляров в пользу Семейства Елисаветы Кульман.

Президент Академии Адмирал А. Шишков».13

[Приписка: ] «С сим предложением согласны» [20 подписей].

«Пиитические опыты» вышли в свет в 1833 году тиражом 800 экземпляров; часть из них, по обыкновению, роздана была членам Академии,14 остальные распроданы в пользу семейства Кульман через магазин книгопродавца А. Ф. Смирдина (по 10 руб. за книгу). В 1839 году «Пиитические опыты» были переизданы и в 1841 вошли в состав «Полного собрания русских, немецких и итальянских стихотворений» общим объемом 1016 страниц..