Каждая жертва достойна идеального убийства

Она провела большим пальцем по гладкой поверхности кольца, как будто стараясь нащупать в металле голос, дыхание, остатки её тепла.

— Она была сильной. Даже когда всё шло не по плану. Просто продолжала делать то, что считала правильным. — Карин выдохнула. — Я не могу поверить, что теперь её нет. Не могу.

Я спокойно кивнул, обдумывая её слова, и достал анкету, которую Мария заполнила для страховой компании. Аккуратно положил её на стол, надеясь, что это вызовет какую-то реакцию.

— Я знаю, что вы были одной из последних, кто с ней общался. Вы заметила что-то странное? — спросил я, скользнув взглядом по анкете.

Карин на мгновение замолчала, её взгляд был рассеянным, как будто она пыталась прокрутить в голове каждую деталь их общения. Оценивала, что можно сказать, а что лучше оставить при себе. Наконец, она подняла глаза и ответила.

— Она казалась встревоженной — в её голосе слышалась дрожь. — Она говорила, что беспокоится: если с ней что-то произойдёт, её семья останется без защиты.

Я заметил, как она сжала чашку кофе. Костяшки пальцев побелели.

— Семья? Я думал, у неё никого не было.

— Её родители. Они живут в пригороде Вены. У её отца диагностировали раннюю стадию болезни Паркинсона. Может быть, это объясняет её страхи и желание быть уверенной, что её родители будут не одни. Это всё делает её смерть ещё более нелепой. Наркотики? Нет. Она была слишком рациональной для этого. У неё всегда было всё под контролем. Работа, жизнь, даже отношения. У неё был чёткий план на будущее. Она просчитывала все возможные варианты — и плохие, и хорошие. Всё по пунктам. Она не была такой, как эти… «саморазрушители», как их там называют, которые опускаются до наркотиков, чтобы сбежать от проблем.

Я понял, почему она так защищает подругу. Тяжело признать, что не заметил, как твой близкий человек рушит свою жизнь. Легче найти оправдания и верить, что всё это могло быть случайностью. Я наклонился немного ближе

— А вы тот человек, кто мог бы выиграть от её смерти? — спросил я прямо, не скрывая намерений.

Карин замерла на секунду, но её взгляд не терял уверенности.

— Как бы вы не пытались это преподнести, я знаю, что это не так. Но, честно скажу: нет, я не выиграла бы от её смерти. Я не нуждаюсь в деньгах. А вот взять на себя ответственность за её родителей — это огромный труд. — Она сделала паузу, затем продолжила тише: — И, честно говоря, я не думаю, что её смерть — то, что она сама выбрала.

— Понимаю, — сказал я. — Но как вы объясните, что её смерть произошла именно от передозировки?

Карин сглотнула, её лицо побледнело. Она сжала пальцы на столе, так сильно, что костяшки побелели.

— Я объясняю это просто, — сказала она, прикусив губу. — У неё был очень строгий режим. Она не употребляла наркотики, но… она могла быть под давлением. Я не утверждаю, что ей кто-то заставил это сделать, но… да, в последнее время она переживала из-за своей работы. Она вела сложный проект, который требовал полной самоотдачи. А ещё она рассталась с парнем. Она всё время говорила, что он её преследует, что она чувствует себя в ловушке.

— Вы говорили об этом с полицией? — спросил я, пытаясь понять, сколько ещё она скрывает.

— Да, говорила. Но, как вы сами подметили, это может выглядеть как попытка запутать следствие ради получения страховой выплаты, — она сделала паузу, и в её голосе появилась нотка тоски. — Да, она могла бы принять что-то, чтобы снять напряжение. Это могло быть что-то вроде сильнодействующих болеутоляющих или успокоительных. Не более.

Я посмотрел на Карин, затем снова вернулся к анкете.

— Это вполне возможно, — сказал я. — Но вы же знаете, что если страхуемое лицо погибает из-за наркозависимости или употребления наркотиков, это может исключить выплату по страховым полисам. Всё зависит от условий конкретной страховки.

Карин едва заметно покачала головой.

— Это не была смерть от наркотиков… это была насильственная смерть, но я к этому не причастна.

Я молчал, давая ей время осознать, что она только, что сказала.

Наркотики — это не просто зло. Это зло, созданное для удобства. Мы больше не нуждаемся в этих огромных плантациях в джунглях, где для выращивания требуются целые армии. Всё это теперь можно делать прямо здесь, за закрытыми дверями, в квартале, где всё кажется идеальным — с уютными домами, белыми занавесками и идеально подстриженными лужайками. Всё выглядит благополучно, но за этими стенами творится нечто совершенно иное — химические вещества, которые продаются под видом «таблеток счастья».

День за днём мы что-то принимаем. Преодолеть стресс, справиться с тревогой. Лекарства, стимуляторы, антидепрессанты. Все эти чудесные капсулы, которые превращаются в рецепты для уничтожения. А потом, если ты вдруг решишь выйти из этого круга, тебе скажут: «Да ты не зависим! Это не наркотики, это лекарство!» — как если бы всё в мире имело статус «легально — значит безопасно». Так просто дезинформировать, так легко строить свои убеждения на основе ложных стандартов.

И вот родные начинают осознавать, что то, что кажется обычным лекарством, на самом деле — опасная зависимость. Ты видишь это зло в глазах тех, кого любишь, и думаешь, что чем больше будешь объяснять, тем больше они будут осознавать. Сначала это просто таблетки для сна, потом снотворное, а потом — всё что угодно и ты не понимаешь, когда перестаёшь просто расслабляться, а когда уже не можешь остановиться.

Зависимость — это не горькая таблетка, которую ты проглотил. Зависимость — это когда ты каждый день идёшь в эту пропасть, а все вокруг улыбаются, думая, что ты на привычной волне благополучия. Но даже самые аккуратно спрятанные препараты рано или поздно найдут свой путь наружу.

Всё казалось идеально. Она — успешная карьеристка, вокруг неё — мир возможностей, амбиции, уважение. Каждый её шаг был шагом, который она сама себе проложила. Но потом что-то пошло не так. Начали появляться лёгкие намёки на странности в её поведении, которые становились всё более очевидными.

Мария Шмидт могла поддаться этому пороку, хотя и не сразу. Это не было ударом молнии — это был шёпот на фоне шумного мира. Шаг за шагом, сначала это были обычные болеутоляющие, потом — средства, помогающие забыть стресс на работе и в жизни. С каждым разом она всё больше поглощала антидепрессанты, которые теперь считаются обычным зельем для всей нации. Всё это продаётся как безопасные таблетки, и вот она, как тысячи других, начала принимать их, не думая о последствиях. Немного больше уколов, немного больше желания уснуть и не просыпаться.

Это не было любовью к наркотику. Это была утопия, которую она строила вокруг себя, пока не поняла, что уже не может выйти из неё. Мария поняла, что эта сладкая зависимость уже стала её ежедневной реальностью, когда она, вместо того чтобы почувствовать прилив энергии, в который она верила, начинала тонуть в своей же жизни.

Тот момент, когда она заполнила анкету для страховой компании, многое говорил о её состоянии. Она застраховала всё — свою жизнь, активы, даже своих родных. Но дело не в деньгах. Это был её способ обезопасить мир, который рушился внутри неё, как мозаика, где куски не могли найти своего места. Она утверждала, что всё будет в порядке, если с ней что-то случится. Она хотела, чтобы её семья была в безопасности, если это будет конец. Но что если она не верила в это? Может быть, наоборот, она пыталась найти выход через катастрофу, которая могла освободить её от того ужаса, который сжигал её изнутри?

Но вот что странно: следов долгого употребления не было. Всё выглядело так, будто она приняла наркотики всего один раз — молниеносно, как если бы она решила попробовать, а потом всё закончилось.

Это не похоже на типичный случай зависимости. Это не было результатом многолетней привычки.

И зачем страховая свою жизнь, не могла она быть настолько тупа, что не удосужилась хотя бы поверхностно ознакомиться с условиями договора?

Я вновь взглянул на Карин, в её глазах не было сомнений.

В глубине души я знал, что она права. Мария не выглядела человеком, который сам выбрал смерть. Весь её образ жизни, её привычки, её планы на будущее — всё указывало на то, что смерть была чем-то, что пришло извне. Чем-то, что кто-то спланировал.

Но тут было что-то еще. Что-то, что не попало в полицейские отчеты. Я вдруг понял, что смотрю на историю, которая была аккуратно упакована для публики, как рождественский подарок. Все углы сглажены, все ленточки на месте. Но внутри — совсем не то, что написано на этикетке. И Карин знала, что внутри. Может быть, даже положила это туда сама.

Я заметил, как Карин напряглась, когда я упомянул об исключении выплат при смерти от наркотиков. Это было ожидаемо. Но её тревога казалась глубже. Как будто она действительно боялась, что память её подруги будет запятнана.

— Вам стоит найти её бывшего парня и поговорить с ним, — предложила она, её голос немного ослаб, словно она теряла уверенность. — Он мог бы многое объяснить.

— Как его зовут? Где я могу его найти?

— Томас Райнер. Работает в том же здании, где и мы. Только он в IT-отделе. — Она посмотрела на часы. — Извините, но мне нужно идти.

Я наблюдал, как она покидает кафе, затем вернулся к изучению материалов дела, остановившись на фотографиях с места происшествия. Ванная комната Марии. Идеально чистая, даже после смерти хозяйки. На раковине — аккуратно сложенные полотенца, на полочке — баночки с косметикой, выстроенные по росту. Всё говорило о человеке, привыкшем к порядку.

Глава 6

Я вышел из кафе с головой, тяжёлой от вопросов и сомнений. Карин казалась искренней в своей скорби, но что-то в её рассказе цеплялось за мою интуицию — заноза, не дающая покоя. В словах о бывшем парне Марии, Томасе, я уловил тревожную ноту, мимо которой не мог пройти.

Мой следующий шаг был очевиден — найти этого Томаса Райнера и задать ему несколько вопросов. Преследующий бывший — классическая фигура в делах о странных смертях. Особенно когда замешаны крупные страховые выплаты. За годы работы я видел сотни подобных случаев. Статистика неумолима: в 30% всех убийств женщин виновен бывший или нынешний партнёр. И около 72% из них имеют финансовый мотив.

Я помнил дело в Майами — девушка оформила страховку, назначив выгодоприобретателем своего брата. Через две недели её тело выловили из залива. Следствие установило, что это её парень, узнав о страховке, решил помочь судьбе и получить деньги вместе с братом. В половине случаев деньги — корень зла. В другой половине — секс, власть или патологическая ревность, часто маскирующаяся под заботу. «Если я не могу быть с тобой, то никто не может».

Франц, этот вечно безупречный помощник, организовал мне доступ в ИТ-отдел компании, где работал Томас. Помещение находилось в новом крыле здания — современном, почти стерильном. Стеклянные перегородки делили пространство на прямоугольные аквариумы, где вместо рыб плавали люди, уткнувшиеся в мониторы. Повсюду виднелись графики, строки кода, цифры, стекающие по экранам как зеленые потоки из «Матрицы».

Воздух был насыщен особым коктейлем запахов: свежезаваренный кофе из автоматической машины итальянского производства, статическое электричество мониторов, легкий аромат дорогого парфюма, смешанный с кисловатым запахом пота людей, проводящих слишком много времени в замкнутом пространстве. У дальней стены примостились две пальмы в кадках — жалкая попытка внести жизнь в это королевство алгоритмов. Их листья покрылись тонким слоем пыли, растения сдались в неравной борьбе с искусственной средой.

Герр Вальтер Клейн, невысокий лысеющий мужчина с аккуратной стрижкой, представившийся начальником ИТ-отдела, встретил меня с той особой вежливостью, которая обычно означает нежелание сотрудничать. Его рукопожатие было влажным и слабым, как дохлая рыба. Он носил белоснежную рубашку с идеально отглаженным воротничком, галстук цвета индиго стягивал шею, делая её похожей на колбасу в тугой оболочке. Взгляд блуждал где-то между моим лицом и дверью — типичный признак человека, который уже планирует, как бы поскорее закончить разговор.

— К сожалению, мистер Харт, Томас Райнер больше не работает в нашей компании, — сказал он, сложив руки в замок на столе.

Его пальцы нервно подрагивали, как ножки паука, готового сбежать при первой опасности. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо, до блеска натертое — странная привычка людей, которые несчастливы в браке, но изо всех сил пытаются доказать обратное.

— Когда он уволился?

— Около трёх недель назад, — Клейн посмотрел в свой планшет, будто там хранились все ответы вселенной. Экран отразился в его очках, превратив линзы в маленькие прямоугольники света. — Да, ровно через день после… того происшествия с Марией Шмидт.

Последние слова он произнес шепотом, как будто имя умершей могло призвать её дух прямо сюда, в пространство офиса.

Совпадение? Вряд ли. Совпадения случаются в романтических комедиях и рекламе шампуня. В реальной жизни за ними обычно стоит чей-то расчёт.

— Он объяснил причину увольнения? — я наблюдал за реакцией Клейна. Его правое веко начало подрагивать — микроскопически, но заметно для тренированного глаза.

— Сказал, что получил предложение от компании в Берлине, которое не мог отклонить, — Клейн пожал плечами с наигранным безразличием. — Что-то связанное с искусственным интеллектом и обработкой больших данных. Удвоенная зарплата, опционы на акции, служебная квартира. Мы не были особо удивлены — Томас всегда был амбициозным.

Клейн взял со стола хрустальное пресс-папье в форме додекаэдра и начал перекатывать его между ладонями, как будто пытался согреть. Стекло мягко поблескивало под флуоресцентным светом, бросая разноцветные блики на белый потолок.

— Он оформил увольнение по всем правилам? — я продолжал наблюдать за Клейном.

— Да, конечно, по всем правилам. Отработал две недели… — он запнулся, осознав ошибку. — То есть, нет. Он использовал накопленный отпуск вместо отработки. Всё было согласовано с HR.

Интересно. Человек планирует переезд в другой город, принимает заманчивое предложение о работе, но внезапно решает не отрабатывать положенный срок, а использовать отпуск? Либо предложение было настолько срочным, что требовало немедленного переезда, либо что-то заставило его бежать. И совпадение со смертью Марии делало вторую версию более вероятной.

— У вас есть его контактная информация? Новый адрес, телефон?

Клейн покачал головой, слишком энергично для человека, просто отвечающего на вопрос: — Боюсь, что нет. Он оставил только электронную почту для пересылки документов. Вся коммуникация была… минимальной.

Он произнес слово «минимальной» так, будто это само по себе было преступлением.

— А его коллеги? Кто-то поддерживает с ним связь?

— Не думаю, — Клейн поджал губы. — Томас был довольно замкнутым человеком. Профессионал в своём деле, но не особо общительный.

Я обвёл взглядом офис. Несколько программистов украдкой бросали на нас взгляды, делая вид, что полностью поглощены своими мониторами. Худощавый парень с залысинами и длинной шеей, напоминающей жирафа, быстро отвернулся, когда я посмотрел в его сторону. Девушка с ярко-розовыми волосами, собранными в высокий пучок, делала вид, что увлечена строчками кода, но её пальцы не двигались по клавиатуре.

— Кто-нибудь знал о его отношениях с Марией? — спросил я, кивнув в сторону наблюдающих коллег.

Клейн поморщился, как будто я заговорил о чём-то неприличном. Его лицо на мгновение приобрело цвет перезрелого помидора.

— Мы стараемся не вмешиваться в личную жизнь сотрудников, мистер Харт, — официальным тоном произнес он, выделяя каждое слово, будто зачитывал корпоративную политику. — Это непрофессионально и может создавать неловкие ситуации на рабочем месте.

— Я понимаю. Но всё-таки?

Клейн нервно поправил галстук, затянув его ещё сильнее.

— Послушайте, мистер Харт, — он понизил голос так, что мне пришлось наклониться ближе. От него пахло смесью зубной пасты и лёгкого страха. — Я не хочу распространять сплетни. Официально, как начальник отдела, я обязан говорить, что не вмешиваюсь в личную жизнь своих подчинённых. Но…

Он огляделся по сторонам, затем продолжил почти шепотом:

— Их отношения были… нестабильными. Насколько мне известно, они встречались около года. Мария работала в корпоративном отделе, четвертый этаж. Их пути пересекались на общих проектах. Она занималась интеграцией наших ИТ-решений с бизнес-процессами. Около трёх месяцев назад они расстались, и это было… не мирно.

— Что вы имеете в виду?

— Томас стал рассеянным, раздражительным. Дважды срывал дедлайны, что раньше с ним никогда не случалось. А однажды… — Клейн занервничал ещё больше, теребя ручку в руке. — Однажды Мария пришла к нему в отдел. Они ушли в конференц-зал. Мы не слышали, о чём они говорили, но это точно не был приятный разговор.

Я кивнул и протянул свою визитку. Клейн взял её двумя пальцами, будто это была не картонка с контактными данными, а радиоактивный образец.

— Если вдруг Томас свяжется с вами или вы вспомните что-то важное, пожалуйста, позвоните мне.

— Конечно, мистер Харт.

Выйдя из офиса, я остановился в коридоре и глубоко вдохнул. Воздух здесь был немного живее, чем в ИТ-отделе. Я достал телефон и позвонил Францу.

— Мне нужна вся информация о Томасе Райнере, — сказал я, направляясь к лифтам. — Всё, что можно найти. Последнее место жительства, телефоны, email, социальные сети, банковские транзакции, записи с камер наблюдения. Особенно меня интересуют последние две недели перед увольнением. Общался ли он с кем-то необычным, делал ли крупные покупки, искал ли что-то в интернете. Я хочу знать, что он ел на завтрак и какого цвета были его носки в день увольнения.

— Будет сделано, мистер Харт, — ответил Франц с той же механической точностью, с которой он делал всё остальное. Его голос напоминал GPS-навигатор — бесстрастный, ровный, с идеальной дикцией. — Сколько времени у меня есть?

— Вчера, — ответил я и повесил трубку.

«Вчера». Безупречно остроумно, Нолан. Хренов супер-детектив с оригинальными шутками и полным отсутствием такта. Иногда я раздражал сам себя своей привычкой отвечать банальными фразами из дешёвых детективов. Какой нормальный человек говорит «вчера» вместо того, чтобы просто сказать «как можно скорее»? Только тот, кто слишком много смотрел Хамфри Богарта и слишком мало общался с живыми людьми.

Я вернулся в свою съёмную квартиру и разложил на столе всё, что у меня было по делу Марии. Фотографии, отчёты, страховые документы. Хаос бумаг отражал хаос мыслей в моей голове. Я чувствовал, что в этом калейдоскопе фактов должен быть узор, просто я ещё не нашел правильный угол зрения.

Я выстраивал хронологию событий, раскладывал факты на временной шкале, пытаясь увидеть невидимые нити, связывающие смерть Марии с исчезновением Томаса. Изучал медицинский отчет о передозировке, сравнивал его с другими случаями, искал несоответствия, нестыковки, любые подсказки о том, что это было не самоубийство и не случайность.

Через два часа, когда глаза уже начали слезиться от напряжения, а шея затекла от неудобной позы, позвонил Франц.

— У меня есть информация о Томасе Райнере, мистер Харт, — его голос звучал так же бесстрастно, но в нём проскользнула нотка, которую я раньше не слышал. Что-то похожее на… гордость?

— Я весь внимание, — ответил я, переключая телефон на громкую связь и продолжая перебирать фотографии.

— Он действительно уволился на следующий день после смерти Марии Шмидт. Сдал ключи от своей съёмной квартиры в доме на Гумпендорфер Штрассе, 157, в тот же день. Его домовладелец описывает его как тихого, аккуратного жильца, который всегда платил вовремя. В день отъезда Томас выглядел «нормально», ничего подозрительного хозяин не заметил.

Франц сделал паузу, чтобы перевернуть страницу своих записей. Я мог представить, как он сидит за идеально организованным столом с аккуратной стопкой бумаг.

— Его кредитная карта была использована для покупки билета на поезд до Берлина на 17:30 в тот же день. Он также снял 500 евро наличными из банкомата на Западном вокзале. Однако, — в голосе Франца впервые появилась эмоция, что-то похожее на удовлетворение, — в Берлин он не прибыл. По крайней мере, не на том поезде.

— Как ты это определил? — спросил я, заинтригованный внезапной эффективностью Франца. — И вообще, откуда у тебя доступ ко всей этой информации? Это же банковская тайна, записи с камер наблюдения, персональные данные…

На линии повисла короткая пауза, затем Франц произнес с легким замешательством:

— Я бы предпочел не уточнять методы сбора информации, мистер Харт.

Я решил не давить. Каждый, кто выполняет грязную работу, имеет право на свои маленькие секреты. Я и сам не всегда следовал протоколу, когда речь шла о расследовании.

— Хорошо, продолжай. Как ты понял, что он не прибыл в Берлин?

— Я просмотрел записи камер на Берлинском вокзале за время прибытия поезда. Проанализировал всех пассажиров. Томаса среди них не было. Более того, его телефон перестал подавать сигналы примерно через час после отправления поезда, в районе города Санкт-Пёльтен. И никаких следов его пребывания в Берлине я не нашёл — ни банковских транзакций, ни использования медицинской страховки, ни регистрации в отелях. Он просто испарился.

— Он исчез, — констатировал я, откидываясь на спинку стула.

— Совершенно верно, мистер Харт, — в голосе Франца слышалось удовлетворение человека, хорошо выполнившего свою работу.

— Какие-нибудь крупные снятия со счёта перед исчезновением? Подозрительные покупки? Активность в социальных сетях?

— Никакой нестандартной активности перед отъездом. Никаких крупных снятий, кроме обычных трат на еду, счета, одежду. В социальных сетях он был неактивен с момента отъезда из Вены. Его счета в банке не закрыты, но операций по ним нет.

— А что насчёт родственников, друзей? Кто-нибудь заявлял о его исчезновении?

— Родители проживают в Мюнхене — Эрих и Хельга Райнер. Отец — преподаватель физики в гимназии, мать — бухгалтер. Сестра Ева — в Гамбурге, работает архитектором. Никто из них не сообщал в полицию о его исчезновении. Я связался с ними, представившись сотрудником компании… — он помедлил, как будто не был уверен, стоит ли признаваться в этом.

— Продолжай, — подбодрил я, пропустив мимо ушей то, что Франц, вероятно, нарушил несколько законов о персональных данных.

— Его мать сказала, что Томас позвонил им после увольнения, сообщил о новой работе в Берлине и пообещал заехать к ним в ближайшее время. Но… он так и не приехал. Они не беспокоились, потому что, по их словам, «Томас всегда был самостоятельным» и «иногда пропадает на несколько недель, когда занят работой».

Я задумался. Человек не просто меняет город и работу — он исчезает. Никаких следов, никакой активности. Либо он очень не хочет, чтобы его нашли, либо…

— Пробей информацию о неопознанных телах в Австрии, Германии и соседних странах за последние три недели, — сказал я Францу. — Мужчины от 30 до 40 лет, соответствующие его телосложению.

— Вы думаете, что с ним что-то случилось?

— Я думаю, что это уже слишком много совпадений — ответил я

Франц помолчал, затем произнёс:

— Я найду всю информацию, мистер Харт. И… есть ещё кое-что. Незадолго до исчезновения Томас провёл несколько часов в библиотеке. Изучал что-то в разделе фармакологии. Я пытаюсь получить доступ к логам компьютеров, которыми он пользовался.

— Франц, — я не смог сдержать удивления, — твоя осведомлённость впечатляет. Ты уверен, что до работы с Робертом не был в какой-нибудь спецслужбе или хотя бы частным детективом?

— Я бы предпочёл не уточнять, мистер Харт — его голос звучал слегка самодовольно.

— Хорошая работа, Франц. Дай мне знать, если что-то найдёшь.

Я повесил трубку и налил себе виски. Янтарная жидкость мягко переливалась в хрустальном стакане, бросая тёплые блики на стол. Я сделал глоток, и алкоголь обжёг горло, спустился по пищеводу, растекся теплом в желудке. Как всегда, никакого эффекта — только тепло и механическое удовольствие, как будто мой мозг научился имитировать ощущение опьянения, не испытывая его на самом деле.