Каждая жертва достойна идеального убийства

— Вот в этом всё дело. Система утверждает, что вероятность пяти таких смертей при заданных параметрах нулевая. Проще говоря, ИИ считает, что кто-то намеренно устранил этих людей, замаскировав убийства под несчастные случаи или естественные причины. И один из случаев, кстати, уже официально признан убийством, но наш ИИ уверен, что полиция определила не того человека.

— Ты хочешь сказать, что ИИ не только находит убийства там, где полиция видит несчастные случаи, но ещё и считает, что следователи ошиблись с определением виновного? — спросил я с нескрываемым недоверием.

Роберт кивнул, но я видел, как его глаза всё больше полнились тревогой.

— Послушай, Роберт, — сказал я, стараясь подбирать слова аккуратнее, — это звучит… мягко говоря, неправдоподобно. Машина против опытных детективов? Компьютерная программа против экспертов-криминалистов и следователей с многолетним опытом?

Я машинально потянулся к карману, где лежала небольшая пластиковая баночка — привычный жест, ставший почти рефлексом за последние недели. Роберт заметил это движение.

— Всё еще на таблетках? — спросил он без осуждения, просто констатируя факт.

Я выудил небольшой оранжевый флакон и покрутил его в руках. Белая этикетка с четкими черными буквами «Сертралин, 100 мг» казалась неуместно яркой в приглушенном свете автомобиля.

— Доктор сказала, что я должен выглядеть как нормальный человек хотя бы снаружи, — я криво усмехнулся, убирая флакон обратно. — Прописала месяц на этой дряни.

— И помогает? — в голосе Роберта звучало искреннее беспокойство.

— Как мертвому припарки, — отрезал я, отворачиваясь к окну.

На самом деле, в баночке были обычные витамины. Я переложил их из другой упаковки, сохранив этикетку от антидепрессантов, которые выписала доктор Маршалл. Маленький театр для всех озабоченных моим психическим здоровьем. Я не собирался глотать то, что превратит меня в улыбающегося зомби. И уж точно не собирался позволять химии притуплять мои инстинкты, особенно сейчас, когда они могли понадобиться.

— И почему это так критично для тебя? — спросил я, возвращаясь к теме разговора и внимательно наблюдая за его реакцией.

— Потому что я оказался между молотом и наковальней, Нолан. Если ИИ прав, и это действительно спланированные убийства, компания обязана выплатить огромные суммы семьям жертв. Страховка от убийства — это законные выплаты. Но репутационные риски колоссальные. К тому же, нужно будет передавать информацию в полицию, а это расследование, огласка…

— А если твой ИИ ошибается? — перебил я.

— Вот тут ещё хуже, — Роберт ненадолго отвёл взгляд от дороги. — Если система дала ложный сигнал, то весь проект, все эти годы работы и миллионы инвестиций — псу под хвост. Моя репутация будет уничтожена. Но хуже всего, что мы можем отказать в выплатах людям, основываясь на некорректных данных.

— И ты хочешь, чтобы я… что? Провёл независимое расследование? Подтвердил или опроверг выводы твоего электронного Шерлока Холмса?

— Именно, — кивнул Роб. — Мне нужен человек со стороны. Кто-то, кто не связан с компанией, кто умеет копать и не боится задавать неудобные вопросы. Кто увидит то, что могли пропустить и мы, и полиция.

Он жестом показал на бардачок, где я мог найти всё, что нужно для ознакомления.

— Там предварительные данные. Просто посмотри, чтобы ты понял, о чём речь.

Я открыл бардачок и достал папку с документами. Она была безупречно организована — пять тонких файлов, аккуратно сложенных, с цветными бирками в верхнем углу каждой страницы. Типичный Роберт: даже в потенциально смертельном заговоре всё должно быть каталогизировано и помечено.

На каждом листе были краткие данные о жертвах. Быстро просматривая файлы, я отметил разнообразие случаев: самоубийство женщины с передозировкой снотворного, пожилой мужчина с сердечным приступом, молодая женщина с передозировкой наркотиков, бизнесмен с внезапной аллергической реакцией и, наконец, убийство пенсионера, за которое полиция считает ответственным его наркозависимого внука.

Суммы выплат, отмеченные красным маркером, заставили меня присвистнуть. Но сами смерти выглядели настолько обыденными, что списать их на несчастные случаи и фатальные совпадения было самым логичным решением. Я видел сотни подобных случаев за годы работы.

— Но… всё это можно объяснить обычными причинами, — сказал я, перелистывая бумаги. — Самоубийство, сердечный приступ у пожилого человека, передозировка, аллергия, семейная драма с наркоманом… Почему ты так уверен, что тут что-то не так?

Роберт бросил на меня быстрый взгляд, какой бросает учитель на нерадивого ученика, не понимающего очевидного.

— Мы не говорим просто о статистике, — продолжил он, и его голос стал напряжённее. — Статистика — это как барьерная сетка: ты видишь то, что тебе нужно видеть, а всё остальное остаётся где-то там, в пустоте. Но мы начали видеть кое-что другое. Аномалии, которые складываются в узор.

Он закурил, медленно выдыхая дым, не спеша, как будто каждое слово требовало усилий.

— Все эти случаи, Нолан… Они кажутся разрозненными, не так ли? Но когда ты смотришь на них через призму данных, которые проанализировал наш ИИ, ты видишь шаблон. Мы говорим о людях, которые стали жертвами своих собственных слабостей — психологические проблемы, возраст, зависимости, аллергии, семейные драмы. Это всё связано, но связано неочевидно. Понимаешь? Как если бы кто-то заранее знал их уязвимые точки. Как если бы кто-то использовал их личные проблемы, чтобы их смерти выглядели естественными.

Я вернулся к последнему файлу — случаю с убийством пенсионера. Самый простой случай из всех.

— Ладно, допустим. Но тут один случай уже официально признан убийством, — указал я на файл. — Полиция закрыла дело, посчитав виновным внука, который потом умер от передозировки. Что здесь может быть не так?

— Именно это, — Роберт постучал пальцем по фотографии мертвого внука. — ИИ проанализировал данные и выдал, что вероятность того, что этот человек — реальный убийца, почти нулевая. Система считает, что настоящий убийца не пойман.

— Подожди-ка, — я даже развернулся к нему. — Ты хочешь сказать, что твоя программа может определить, что профессиональные следователи, судебные эксперты и судья ошиблись? Что компьютерный код способен разобраться в деле лучше, чем люди, специально этому обученные?

Роберт не сразу ответил. Мои слова его явно задели, но он продолжил:

— Нолан, — сказал он, голос тихий, но твёрдый. — Я понимаю, что это звучит невероятно. Но факты остаются фактами. ИИ анализирует данные без эмоций, без предубеждений, без давления начальства, которое хочет закрыть дело поскорее. Он просто ищет закономерности и обнаруживает несоответствия. А в этом конкретном случае несоответствий слишком много.

Я присвистнул, захлопывая папку.

— Чудесно. Твой компьютер шпионит лучше, чем я. Скоро он будет писать мои отчёты и пить мой виски.

Роберт не улыбнулся.

— Это не шутки, Нолан. Если ИИ прав — это убийства. Если ошибается, весь проект — миллионы долларов — коту под хвост. И моя карьера вместе с ним. Но хуже всего… — он замялся, — я не понимаю, откуда он берёт некоторые данные. Это как чёрный ящик. Даже наши инженеры не могут объяснить, как он делает выводы.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова.

— То, что мы увидели, — это не просто набор цифр. Мы не можем закрывать глаза на то, что происходит. ИИ, статистика, алгоритмы — это просто инструменты. Но за ними стоят реальные люди. Реальные смерти. И если есть хотя бы один шанс из тысячи, что наша система права, я должен это проверить. Слишком многое стоит на кону.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной. Хотелось просто отключиться, забыться хотя бы на пару часов. Но было очевидно — эта поездка в Вену не сводилась к обычной рабочей рутине. Здесь что-то было не так. И мне предстояло это выяснить.

Глава 4

Как только мы добрались до квартиры, Роберт сразу же исчез. Ушёл, оставив меня с чемоданом и толпой мыслей, которые бились между висками, как жуки в банке. Всё это — странное расследование, его разговоры о данных и аномалиях, всё это звучало как абсурд. Я был на грани того, чтобы просто забрать чемодан и уехать назад. Но что-то в голосе Роберта заставило меня остаться, что-то, что я не мог объяснить, даже себе. Странное чувство, будто бы кто-то зацепил меня за шиворот и не отпускал. Даже если я не хотел этого.

Квартира была маленькая, уютная. Я мог бы здесь остаться. Прожить. Окна выходили в тот самый двор, который видел все, что происходило в этом городе за сотни лет. Камни зданий хранили следы времени, запахи — кофе, книги, старость, смерть. Я мог бы раствориться в этом. Стать частью этих стен, частью города, который не спрашивает, почему всё так, как есть. Но нет. Пустота. Она окружала меня, тянулась следом, тенью, не дающей покоя. Фоновый шум в голове, нарастающий в моменты тишины.

Я уже знал, что не найду покоя. Ни завтра, ни через год. Ни в этой квартире, ни в какой другой. Для покоя в моей голове просто не существовало свободного места. Только шум. Непрекращающееся жужжание, напоминающее старый телевизор без сигнала. Я знал, что не смогу уйти от этого, сколько бы ни пытался. Потому что я зависим. От деталей. От сбоев в системе. От цифр, которые не сходятся. И каждый раз, натыкаясь на аномалию, я иду за ней. Инстинктивно, безнадежно, неизбежно. Мне плевать, чем это закончится. Главное — копать.

Я пошёл на кухню, открыл бутылку виски. Виски — это всё, что мне нужно было, чтобы заглушить это радио в голове хотя бы на время. Виски не спасает. Он просто делает этот шум фоновым. Менее яростным.

Как предусмотрительно со стороны Роберта, оставить бутылку моего любимого виски. Он знал, что мне понадобится инструмент самообмана.

Я налил полстакана и присел за стол. На нем лежали досье, оставленные Робертом. Лица погибших, сухие фотографии, от которых веяло пустотой. Даты, строки, медицинские отчеты. Я закурил, всматриваясь в предполагаемую случайность. Город за окном сливался с туманом, который был таким плотным, что сам воздух казался густым. Вена. Или то, что осталось от неё, когда город стал просто серым пятном в окне.

Я сидел в этой комнате, в этом странном, маленьком мире, который не был моим. Я знал, что всё это — не случайность. Я не мог уйти. Потому что… потому что я уже стал частью этой истории. И если бы я попытался скрыться, я бы всё равно вернулся. Потому что тень не отступит. Она будет висеть надо мной, даже когда я закрываю глаза.

Теперь нужно было понять, что происходит с этими смертями. Я достал блокнот и ручку — старая привычка времен работы в Бюро. Никакие цифровые заметки не заменят мне тактильного ощущения, как мысли переходят через руку на бумагу. Я начал выстраивать хронологию, отмечая ключевые детали, которые выбивались из общей картины.

Теперь нужно было понять, что происходит с этими смертями.

Я перечитывал данные снова и снова, ища в этих слипшихся строках что-то существенное. Соединял разрозненные факты, пытаясь увидеть цельное отражение. Моя голова крутила тысячу несвязанных версий, и ни одна из них не складывалась в единую гипотезу, которая объяснила бы всё происходящее

Первая смерть — женщина из пригорода Вены. Одинокая, сорок лет, внешне абсолютно ничем не примечательная. Все как у всех. Но её жизнь была застрахована на сумму, от которой даже страховые компании начинают нервно поглядывать на свои бумаги. «Самоубийство» — гласило заключение. Но почему? Депрессии не было, не было алкоголя или наркотиков. Я внимательно изучил фотографии с места происшествия и медицинский отчет. Что-то не сходилось. Концентрация снотворного в крови идеально соответствовала летальной дозе — ни больше ни меньше. Такая точность бывает разве что у фармацевтов или врачей. Я всмотрелся в фотографии запястий — едва заметные синяки, похожие на следы от захвата. В заключении об этом ни слова.

Следующий случай вызывал еще больше вопросов. Пожилой мужчина, шестьдесят пять лет. Регулярные проверки здоровья, сбалансированная диета, ежедневные прогулки — идеальный пример активной старости. И вдруг, через месяц после оформления страховки — сердечный приступ. Я перечитал токсикологический отчет. Никаких следов обычных ядов, но повышенный уровень дигиталиса — вещества из наперстянки. Врач списал это на прием добавок для сердца. Но такая концентрация могла бы убить лошадь. Перелистнув страницу, я нашел то, что искал — крошечный, почти незаметный след между пальцами ног. Его легко принять за укус насекомого.

В телефонных записях умершего я заметил серию звонков с неизвестного номера за неделю до смерти. Все примерно одинаковой продолжительности — меньше минуты. Слишком короткие для телемаркетинга, слишком регулярные для случайных звонков. Его банковские выписки показывали снятие пяти тысяч евро за три дня до смерти. Куда делись эти деньги, в отчете не указывалось.

Третье происшествие было с молодой женщиной. Карьеристка, которая казалась бы абсолютно не подходящей для такой трагедии — передозировка. Я внимательно изучил фотографии тела. Следы от инъекций, но что-то не складывалось. Под увеличительным стеклом обнаружились два разных следа. Первый след неровный, будто сделанный неумелой рукой, второй — идеально точный. В токсикологическом отчете отмечен нестандартный состав химического вещества — с примесями, нехарактерными для обычных медицинских препаратов. Смесь включала мощные седативные компоненты. Мое проедположение: первая инъекция — неумелая попытка, возможно самостоятельного введения, вторая — профессиональное введение смертельной дозы уже в бессознательное тело.

Четвёртое происшествие касалось бизнесмена. Сорок семь лет, прекрасное здоровье, никогда не страдавший аллергией, внезапно умирает от анафилактического шока после ужина в собственном доме. Официальная версия — аллергическая реакция на пшеничный белок в хлебе.

Я усмехнулся, перечитывая медицинское заключение. Аллергия на пшеницу. Сейчас модно иметь проблемы с глютеном — дает отличный повод посещать дорогие магазины органических продуктов и рассказывать всем о своей диете. За последние годы количество «глютен-фри» диет выросло в геометрической прогрессии, хотя реальная непереносимость встречается у мизерного процента населения. Но здесь речь шла не о модном капризе, а о смертельной аллергии.

В отчете указывалось, что погибший съел ржаной хлеб, который якобы не должен содержать пшеницу. Я пролистал несколько страниц с подробным анализом хлеба. Умник-патологоанатом посвятил целый раздел различиям между аллергией на пшеницу и непереносимостью глютена. Медики обожают читать лекции даже мертвым.

Ржаной хлеб. Это не просто глупость — это идиотизм космического масштаба. Любой, кто хоть сколько-нибудь разбирается в пищевых аллергиях, знает, что большинство ржаного хлеба содержит пшеничную муку. Даже в чёрном хлебе часто присутствует 20—50% пшеницы. Но даже если бы хлеб был полностью ржаным, он почти наверняка был заражен следами пшеницы на производстве.

И главное — какой здравомыслящий человек с потенциально смертельной аллергией будет есть хлеб сомнительного происхождения? Почему рядом не оказалось автоинъектора с адреналином, который должен носить с собой каждый аллергик?

Я взглянул на фотографию с места происшествия. Стол, недоеденный ужин, бутылка вина, один бокала.

И, наконец, пятая смерть. Пенсионер из Братиславы. Застраховал свою жизнь на солидную сумму за неделю до гибели. Тело обнаружили с травмой головы. Полиция, верная своей привычке идти по пути наименьшего сопротивления, назначила виновным внука — наркозависимого, с богатой историей мелких правонарушений. Классический случай — убийство ради денег на дозу. Всё аккуратно закрылось, когда внука нашли мёртвым от передозировки в канаве через два дня.

Я долго всматривался в фотографию раны на голове пенсионера. Удар нанесен с хирургической точностью, прямо в височную долю. Слишком расчетливо для обезумевшего наркомана, которому нужны быстрые деньги. Такой удар требует знаний анатомии и хладнокровия профессионала.

В отчете о вскрытии внука обнаружились не только следы героина, но и скополамина — препарата, известного как «наркотик послушания». Он вызывает крайнюю внушаемость и потерю воли. В банковских выписках внука значился новый счет с депозитом в пять тысяч евро, открытый за два дня до убийства. Деньги сняты полностью в день смерти пенсионера.

Что привлекло моё внимание — помимо этих пяти случаев, в папке содержалась информация о страховом агенте, оформлявшем все полисы, кроме последнего. Пенсионер из Братиславы застраховался в местном филиале, с другим агентом. Остальные четверо имели дело с одним человеком — Моррисом Хоффманом, ведущим специалистом по страхованию жизни. Слишком много его клиентов в этом списке для простого совпадения. Я сделал отдельную пометку проверить его. Возможно, он просто был самым продуктивным агентом компании.

Я вернулся к изучению всех случаев, перечитывая детали снова и снова. И внезапно что-то щёлкнуло в моей голове. Я должен был сосредоточиться на двух случаях с наркотиками. Молодая женщина, умершая от передозировки, которая явно не вписывалась в её образ жизни. И внук пенсионера, который якобы убил своего дедушку, а затем сам умер от передозировки. Эти два случая соединяла невидимая нить. Возможно, именно они станут отправной точкой расследования.

А пока я сделал глоток виски, позволяя алкоголю медленно растекаться по венам. За окном Вена тонула в тумане, а я тонул в деталях этого странного дела, которое, я уже знал, не отпустит меня, пока я не доберусь до сути.

Глава 5

Знаешь, в чем разница между страховщиком и наркоторговцем? Наркоторговец хотя бы выполняет свои обещания.

Он может подсунуть тебе дозу, которую ты не просил, но если ты платишь, он тебе даст то, что обещал — наркотики. Всё просто. Страховщик же — он обещает тебе безопасность, уверенность, покой. А на самом деле он ставит тебя в клетку, где ты заплатил, но никогда не получишь то, что тебе причитается. Страховщик — это тот, кто обещает тебя спасти, а потом, стоя в дверях, с улыбкой говорит: «Извините, но по полису это не покрывается.» И всё. Он просто не существует, когда тебе нужна помощь. Страховщики — это те, кто живёт на страхах других людей, пожирает их и издевается над ними, заставляя платить за пустую страховку, которая спасёт тебя ровно настолько, насколько телефонный автопереводчик на горячей линии.

Но не только страховщики такие козлы. Люди вообще творят дичь ради денег. Они готовы разорвать себя на части, чтобы получить ту маленькую долю, которую обещали им за их несчастье. Они готовы на всё, даже на убийства. Например, была одна история, которую я не забуду.

В 2013 году в Мичигане 28-летний Джеймс Джонсон попытался убить своего сына ради страховой выплаты. У него были серьезные финансовые проблемы, и он понял, что в случае смерти ребенка страховка выплатит приличную сумму. Всё, что ему нужно было — это инсценировать смерть сына. Он решил утопить своего 4-летнего мальчика в ванной. На первый взгляд, это выглядело как трагический случай. Но Джеймс не учел одного: этот мир, в котором его жестокие планы казались реальными, был не таким, как он думал. Когда мальчик уже почти захлебывался, сосед услышал крики и успел вовремя спасти ребенка.

Джеймс был арестован, а позже признан виновным в покушении на убийство. Он думал, что всё будет легко. Он был готов растерзать свою собственную семью ради бумажек с изображением мертвых президентов. И эта сделка с дьяволом обернулась для него ещё большей потерей, чем он мог себе представить.

Мораль этой истории проста: деньги — это не всё, и они никогда не могут заменить человеческую жизнь и отношения.

Деньги — они как наркотик. Они заставляют людей ломать все свои принципы. Множество людей превращаются в чудовищ, когда дело касается денег. И именно эти чудовища делают систему такой, какая она есть. Они рвут её на куски, обирают, и в конце концов, деньги правят всем. Ты остаёшься один на один с кучей пустых слов и бумаг, и это не изменит ничего, кроме того, что ты увидишь, как мир вокруг сжимается, пока ты не окажешься в ещё большей клетке.

Я размышлял об этом, разглядывая файл с данными на столе. Имя: Мария Шмидт. 32 года. Вена, Австрия. Управляющая по корпоративным вопросам в международной компании. Статус — незамужняя, без детей. Образование — Венецианский университет, факультет бизнеса и экономики. Примерно так ты себе представляешь идеальную женщину в мире, где успех — единственное, что имеет значение.

Я перелистнул страницу. Хобби — йога по утрам, кулинария, путешествия, коллекционирование вин. Жизнь как глянцевая картинка. Но вот странность — за несколько месяцев до смерти она застраховала себя на колоссальную сумму. Страхование жизни и здоровья, покрывающее все активы и будущие финансовые риски.

Причина смерти — «случайная передозировка наркотиками».

Я поднял взгляд с документов и посмотрел в окно. За стеклом Вена плавилась в сентябрьской жаре. «Случайная передозировка». Звучит как оксюморон для человека с таким контролем над жизнью. Контроль предполагает предсказуемость. А наркотики — полная противоположность.

Выгодоприобретатель — её близкая подруга Карин. По словам следствия, одна из последних, кто видел Марию живой. Я задумался. Зачем страховать свою жизнь на такую сумму ради подруги? Слишком много странностей. Очевидно, нужно поговорить с этой Карин.

Встречу организовать было трудно. Франц помог с этим — помощник, которого Роберт подкинул мне. Компания выделила его, как будто из большого списка по заказу. Худощавый, с пронзительными глазами, как у хищника, и лицом, на котором застыла вечная полуулыбка, как будто он знает что-то, о чём лучше не спрашивать. Знакомьтесь, Франц. Конечно, Франц. Если ты австриец и тебя зовут не Леопольд, не Вольфганг и не Франц, у тебя вообще были родители? Франц был бы идеальным персонажем для какой-то кукольной истории, где все такие натянутые, с манерами и без следов человечности, как если бы кто-то отдал ему инструкции и сказал: «Делай, как мы научили».

Кафе было обычным, таким, в котором никто не обращает внимания на тебя, пока ты не начнёшь выть от боли или кричать, что у тебя за спиной пистолет. Пахло слабым кофе, затхлым воздухом и странной смесью прокисших сэндвичей. Флуоресцентные лампы мигали как эпилептики на дискотеке, освещая потрескавшуюся плитку пола и столы, заляпанные кофейными разводами.

Карин явно нервничала. Это было слышно в её голосе — смесь страха и обиды, которую она не пыталась скрыть. Я сидел напротив неё в кафе, внимательно наблюдая за каждым её движением. Она вошла ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Женщина, для которой пунктуальность была частью защитного механизма. Её глаза быстро осмотрели помещение, словно выискивая запасные выходы. Она боялась не просто разговора. Она боялась того, что я мог знать.

— Ты знала Марию? — спросил я.

Глупый вопрос для начала. Словно спросить у хирурга, знает ли он, где находится печень. Конечно, она знала Марию. Знала настолько хорошо, что могла получить от её смерти приличную сумму. Выгодное знакомство, ничего не скажешь. Я наблюдал за её лицом, ища малейшие признаки фальши. Горе легко имитировать для незнакомца. Гораздо сложнее поддерживать эту иллюзию, когда незнакомец начинает задавать неудобные вопросы.

— Да, конечно, мы с ней работали много лет. Мы были подругами… Она была мне как родная сестра, — Карин замолчала. Её глаза налились слезами. Она медленно опустила взгляд. — Я не верю, что это было самоубийство. Не верю, что она приняла наркотики. Она была слишком сильной для этого. Слишком живой.

Карин сжала в руке кольцо — простое, серебряное, явно давно поцарапанное, но бережно носимое. На внутренней стороне виднелась тонкая гравировка — что-то похожее на дату или инициалы. Она крутила его между пальцами, как католики крутят четки во время молитвы. Но это кольцо не давало ей утешения — оно напоминало о чем-то, что заставляло её руки дрожать еле заметной дрожью.

— Мы носили одинаковые, — сказала она чуть слышно. — Купили по глупости, в какой-то лавке в Зальцбурге. Сказали себе, что это на удачу… Она тогда пошутила, что это обручалки для двух карьеристок, у которых вместо парней — дедлайны.