Там, где не хоронят

— А какая разница? — его шёпот был грубым и надтреснутым. — Они меня в любом случае сожрут. Я там был с Френком, когда он начал палить…

Он замолчал, его взгляд упёрся в прутья решётки на окошечке бывшего номера «Санспота», исполняющего сейчас роль камеры. Но не видел их. Он видел жаркий асфальт парковки на окраине города, куда они подъехали на старой, ничем не примечательной машине. Френк, его старый знакомый, нервно похлопывал по карману куртки, где лежал пакет с тем, что нужно было продать.

— Просто постоишь на шухере, — говорил Френк, его глаза блестели лихорадочным блеском. — Ну и для просто, для солидности. Пройдёт всё гладко — примем в банду, будешь при деньгах.

Маялс тогда кивнул. Ему было всё-равно, что в пакете. Ему было важно, что его наконец-то позвали. Что он кому-то нужен.

За рулём сидел Марко, молчаливый кубинец. Он почти не говорил по-английски, но его глаза, тёмные и быстрые, как у хищной птицы, казалось, видели всё насквозь. Ты ещё не успел подумать, о засаде, только выйдя из машины вместе с Френком, а он уже нервно дёрнул головой и потянулся к ключу зажигания.

И тогда всё завертелось.

Из фургона с радужными граффити, стоявшего рядом, посыпались люди в форме. Не местные шерифы — ребята из округа, серьёзные, с автоматами.

Марко, не теряя ни секунды, вдавил газ в пол. Колёса взвыли. Но полиция была готова. На асфальте блеснули «ежи». Громкий хлопок, визг резины, и машину резко бросило в сторону. Она на полном ходу протаранила какую-то жалкую «малолитражку» и врезалась в стену дома с оглушительным грохотом.

«Макро вряд ли жилец», — промелькнуло в голове у Маялса холодной, чужой мыслью.

Френк с диким воплем, стрелял наотмашь из какого-то старого пистолета. Выстрелы грохотали, эхом отдаваясь от стен. Один из копов, бегущих к ним, будто бы споткнувшись, рухнул на асфальт. Пуля прошла куда-то выше бронежилета. Другая, отрикошетив от бетонного столба, с визгом ушла в сторону.

И тут он увидел её. Пожилую женщину. Она вышла откуда-то из-за угла с клетчатой сумкой. И замерла в ужасе, глядя на этот ад. Отскочившая пуля ударила её в плечо, сбив с ног. Сумка выпала из её рук, и на асфальт покатились яблоко, пара картофелин и банка с консервами.

«Откуда она тут?!» — пронеслось в голове у Маялса с кричащей, бессмысленной яростью.

Его самого пока никто не трогал. Всё внимание было приковано к стреляющему Френку и разбитой машине. И инстинкт выживания, древний и слепой, сжёг все остальные мысли. Он рванул с места, не к Френку, а в противоположную сторону, к тёмной подворотне, из которой, казалось, и вышла женщина.

Засада там, конечно, была, но её внимание было приковано к перестрелке и раненой женщине — один из копов подлетел к ней и пытался оказать первую помощь… Кто-то крикнул в спину Маялсу: «Стоять!», но не стрелял. Он был мелкой сошкой. Угрозу представлял Френк.

Маялс нырнул в темноту, бежал, спотыкаясь о мусорные баки, не оглядываясь. Со спины донеслись ещё несколько выстрелов, слившихся в одну оглушительную канонаду. Потом — резкая, звенящая тишины. И он понял. Френка больше нет.

Он бежал, чувствуя во рту вкус крови и адреналина, а перед глазами у него стояло лицо той женщины и её рассыпавшиеся по грязному асфальту продукты…

Их взгляды встретились через прутья окошка с решёткой — взгляд шерифа и взгляд пленного, в которых была одна и та же неподъёмная тяжесть.

— Эй, шериф, — голос Маялса хриплый, спокойный, без прежней злобы. — А в Нью-Йорке… копам там тоже приходится самим чай из пакетиков заваривать? Или у них есть специальные люди для такого?

Тейлор не оборачивается, смотрит на потёртый стол:

— Специальные люди.

— Я так и думал. А то тут… пафосно как-то. Значок новый, форма… а чайник тот же самый. И завариваешь сам. Прямо как твой отец. Без специальных людей.

Тейлор медленно поворачивается. Маялс сидит на краешке койки, обхватив голову руками, и смотрит куда-то в пол между прутьев.

— Он о тебе говорил, Бранниган-младший. Говорил, что ты… не туда потянулся.

Маялс коротко и жёстко смеётся:

— А куда мне было тянуться, Тейлор? А? На заправку, как мой старик? Или к тебе в Нью-Йорк, делать «большие дела»!? Ты же всех нас тут нахер послал, помнишь? Считал, что мы мелюзга. Что этот город — задница мира.

— Я не так…

Маялс его перебивает, поднимает голову. В его глазах не злоба, а горечь:

— Не врать. Мы все видели. Ты на нас в последний год вообще не смотрел. Ты уже мыслями был там. Мы для тебя были как… мебель. Старая, знакомая, но нафиг не нужная.

Тейлор не находит, что ответить. Это правда.

— Мой отец… после того, как мать свалила, он не поднялся. Ты же помнишь. Он просто начал медленно дохнуть у всех на глазах. И твой отец… твой идеальный шериф… что он сделал? Вёл с ним «профилактические беседы». Раз в месяц. Как по расписанию. А в остальное время — просто делал вид, что проблемы нет. Как и все в этом городишке. Все делают вид, что всё нормально. Пока не припечёт по-настоящему.

— Он пытался…

— Ни хрена он не пытался! Он ставил галочки! Как и ты сейчас. Поймал — отчитался — молодец. А завтра меня отпустят, и всё начнётся по новой. Потому что это не проблема, Тейлор. Это система. Этот город так работает. Он одних душит тихо, по ночам, а другим дарит на выпускной билет в один конец. И все делают вид, что так и надо. — Маялс замолкает, снова уставясь в пол. Его плечи немного подрагивают.

— А что бы ты хотел? — произносит Тейлор очень тихо. — Чтобы он посадил твоего отца? Или тебя самого раньше времени?

Маялс смотрит на него, и в его взгляде вдруг проступает что-то похожее на понимание:

— Я хотел… чтобы кто-нибудь просто увидел. Не проблему. Не «случай Бранниганов». А меня. Вот так вот, сидящего в этом дерьме по уши. И спросил: «Эй, Маялс, какого хрена? Может, хватит?» Но никто не спрашивал. Твой отец видел нарушителя. Ты… ты вообще перестал видеть. А я… я просто искал способ продышаться. И нашёл самый дерьмовый.

Длинная пауза. Тейлор отводит взгляд. Слова Маялся бьют прямо в цель, в его собственную виде, в его бегство.

— Я не знал…

Маялс устало выдыхает:

— Да никто не знал. Никто и не хотел знать. В этом вся и фишка.

Он ложится на койку спиной к Тейлору, разговор окончен. Тейлор потянулся к блокноту…

Следующий рисунок был другим. Спокойным. Почти грустным. Маялс за решёткой — не преступник, с доведёнными до гротеска чертами лица, а просто человек, который сидит на краю койки, обхватив голову руками, и смотрит в пол. Линии стали мягче, тени — глубже. Тейлор не знал, зачем это делает. Может, чтобы понять. Может, чтобы запомнить. А может, просто потому, что руки просили карандаш, а бумага — тишины.

IV

Спать не хотелось. Совсем.

Эшли повернулась на спину и уставилась в потолок, где тени от занавески рисовали причудливые узоры. Луна светила так ярко, что хоть книжку читай. Только читать не хотелось. И лежать не хотелось. И ничего не хотелось — кроме одного: чтобы этот день наконец кончился, а следующий не начинался.

Она закрыла глаза — и увидела его.

Тейлор. Сидит за стойкой у Ребекки… Их глаза встретились и она ушла, даже не обернулась. Гордость — дурацкая штука. Ломает жизни быстрее любой войны.

Эшли села на кровати, обхватила колени руками.

Беседка.

Мысль пришла ниоткуда и ударила под дых. Та, старая, которая давно уже рухнула. Сколько же она там просидела, пока он спал? Каждое утро, целое лето. Вставала затемно, тайком от отца и… матери… тогда ещё, когда она была жива. Выгоняла старый велосипед и гнала к этой беседке до того, как он выйдет на крыльцо. Сидела на качелях, слушала, как скрипят несмазанные петли, и смотрела на его окно. Когда там показывался силуэт, дышать становилось трудно.

А он даже не знал. Или знал?

Потом — обеды у речки. Она брала с собой свёрток с домашним хлебом, он приносил сыр и лимонад из закусочной (стащить у Ребекки считалось особым шиком). Они сидели на старом одеяле, болтали ногами в воде и говорили. Говорили обо всём. О том, как пахнет земля после дождя. О том, что будет, когда они вырастут. О том, что Нью-Йорк — это далеко, но, может быть, они туда когда-нибудь съездят. Просто посмотреть.

Вместе.

Эшли закусила губу и уставилась в окно. За ним — ни огонька. Только поле, только небо, луна, ветер. И тишина.

Эшли смотрела в темноту, уже проваливаясь в сон, когда краем глаза заметила движение. Там, на дороге, что вела к старому кладбищу, медленно, почти бесшумно, двигался чёрный силуэт. Катафалк.

Она замерла, вглядываясь. Машина плыла в лунном свете, как призрак, не зажигая фар, не торопясь. Просто плыла — и через минуту скрывалась за поворотом.

Эшли моргнула. Мысль, вялая, сонная, попыталась оформиться: «Кого это повезли в такое время?..». Но на смену ей, почти мгновенно, пришла другая: «Ведь ночь — это время Джен».

Как они вообще стали подругами? Джен была всем тем, чем Эшли не являлась: громкой, бесшабашной, вечно влюблённой в кого-то неподходящего. Она носила короткие юбки, красила глаза так ярко, что миссис Парсон на воскресной службе крестилась, и умудрялась флиртовать с парнями так, что те теряли дар речи. Эшли молчала, смотрела и запоминала.

Их дружба вообще была случайностью — в школе посадили рядом, потому что по алфавиту. Джен тогда сказала что-то смешное про учителя, Эшли не удержалась и фыркнула. И с тех пор Джен решила, что они подруги. Не спрашивая разрешения. Просто взяла и вписала Эшли в свою жизнь, как лишнюю строчку в ежедневник.

И, думала Эшли, что странно? Она была ей за это благодарна. С Джен никогда не было скучно. Это правда. Она умела смешить, умела утешать, умела заткнуть рот любому, кто посмеет обидеть «свою Эшли». Даже если «своя Эшли» этого не просила.

Интересно, что бы она сейчас сказала?

Эшли представила лицо Джен, её насмешливую улыбку. Джен бы, конечно, скривилась: «Опять ты киснешь? Да забей ты на него, Эш. Мужиков до хрена. Вон Гектор на тебя смотрит, как кот на сметану. А он, между прочим, сын хозяина заправки. Или Томми Гаррет. У него трактор. Это тебе не Нью-Йорк с его высотками».

Эшли фыркнула в подушку. Джен и трактор — это было сочетание, от которого хотелось смеяться и плакать одновременно.

Или бы сказала: «Эшли, ты дура. Ты его эти пять лет лет ждала? Да я бы за пять лет десять раз замуж вышла и десять раз развелась. Жизнь одна, понимаешь? И ты не молодеешь, но сидишь тут, как сыч, и вспоминаешь, как тебе было хорошо сто лет назад».

И тут же конечно, добавила бы, со своим фирменным прищуром: «Подруга, ты вообще помнишь, что ты женщина? Нет, я серьёзно. У тебя там, наверное, уже паутина в одном месте. Смахни её, прикоснись к тому, что тебя женщиной делает — и хорошенько подвигай рукой. В смысле — по жизни. А не то, что ты подумала. Хотя и это тоже не помешало бы».

Эшли закатила глаза. Вот ведь…

Но тут же поймала себя на мысли, что Джен не совсем неправа. Пять лет — это много. И она не сидела затворницей, если честно. Была пара попыток. Сначала — Марк, сын Олсенов. Добрый, работящий, с ручищами как лопаты. Он приходил, помогал отцу с сеном, смотрел на неё преданными глазами. Она даже думала: а почему нет? Но когда он в первый раз поцеловал её — в губы, неуклюже, пахнуло от него сеном и потом, и… ничего. Пустота. Ни искры, ни дрожи. Только мысль: «Не то. Совсем не то».

Она дала ему шанс.

И ещё один. Не то.

А через год — приезжий, коммивояжёр. Красивый, гладкий, из города. Звали его Пол. Он говорил красиво, угощал вином, обещал показать мир. Джен тогда сказала: «Вот твой шанс, Эш! Хватай и беги, пока не передумал!» Но Пол… он смотрел на неё, как на интересный экспонат. Фермерша, которая пишет стихи. Экзотика. А когда понял, что она не поедет с ним в его Олбани (потому что отец, потому что ферма, потому что коров не бросишь), — сдулся моментально. Даже не попытался понять.

И чёрт с ним, — подумала Эшли. И сейчас подумала тоже.

Так что не в Тейлоре дело, — сказала она самой себе, но честно ли?

Она вздохнула и перевернулась на другой бок. Луна всё так же светила в окно.

Ладно. Может, и в нём тоже. Джен пока не знает о его возвращении и чем позже она узнает, тем лучше.

На этой мысли она и уснула. Наконец.

Джек возился с трактором. С раннего утра. Колесо оказалось не единственной его проблемой. А взгляд Эшли, вышедшей на крыльцо с кружкой горячего ароматного чая, упал на восток. Туда, где за полями была ферма Олсенов.

Небо там, над линией леса, было не чистым голубым, а грязно-желтоватым. И дым был не тонкой белой струйкой из трубы, а густым, тяжёлым, чёрно-серым столбом, который медленно, но верно полз вверх, расползаясь клубами.

Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с новой, адской силой. Не страх. Нет. Холодная, мгновенная мобилизация всего тела.

— Отец! — её голос прозвучал с незнакомой резкостью. — Олсены горят!

Дверь сарая распахнулась, и на пороге возник её отец. Он одним взглядом оценил ситуацию, его лицо, обычно неподвижное, сейчас исказилось. Он ничего не сказал. Просто кивнул, побежал к старому пикапу, который тоже, как и трактор, вечно чинил, но который сейчас должен был, в отличие от трактора, завестись. Обязан.

Эшли не ждала. Она быстро слезла и, оказавшись на земле, сорвалась с места, не к машине, а к большому металлическому баку с водой у сарая. Она стала с силой откручивать тяжёлый краник, хватая валяющиеся рядом вёдра — ржавое, с дырявым дном, нормальное, целое пластиковое..

Рёв мотора пикапа взорвал тишину. Отец подрулил к ней, выпрыгнул, схватил ещё два ведра. Никаких слов. Никакой паники. Только отлаженные, чёткие движения людей, которые знают: здесь, вдали от города, пожарная команда приедет слишком поздно. Ты либо справляешься сам, вместе с соседями, либо теряешь всё.

Они помчались по ухабистой полевой дороге. Пикап подпрыгивал на кочках, вода из вёдер хлестала через край, заливая сиденье. Эшли вцепилась в ручку двери, её глаза не отрывались от растущего на горизонте чёрного гриба. Он стал больше. Гораздо больше.

У Олсенов уже был ад. Горел не дом, нет. Горел большой сарай, где хранилось сено. Пламя уже перекинулось на соседнюю постройку — мастерскую. Воздух гудел, как живой, от жара слезились глаза. Старик Олсен, двое его взрослых сыновей и несколько соседей метались между колодцем и огнём, образуя живую цепь, передавая вёдра. Все кричали, но слова тонули в рёве пламени.

Эшли выпрыгнула из машины ещё до полной остановки. Она схватила ведро и бросилась в самое пекло — не к главному огню, это было бы самоубийством, а к мастерской, на крышу которой уже падали искры и начали тлеть сухие доски.

— Крыша! — закричала она Олсенам, показывая рукой. — Крышу надо лить, пока не занялось!

Один и сыновей кивнул, его лицо было чёрным от сажи, в глазах — животный ужас. Они с Эшли встали по разные стороны тлеющей кровли, забрасывая на неё воду. Вода шипела, превращаясь в пар, но тление не прекращалось.

И тут ветер, коварный и внезапный, рванул с новой силой. Горящий клочок сена, размером с одеяло, подхватило вихрем и понесло прямо через двор — к старому деревянному курятнику.

— Куры! — завопила миссис Олсен. — Боже, куры!

Эшли уже не слышала. Она метнулась к бочке с водой, окунула ведро, перехватила поудобнее и снова пошла в огонь. Не побежала — пошла. Потому что бег отнимает силы, а силы нужны были здесь, у этой проклятой крыши, которая никак не желала сдаваться.

Кто-то сунулся было за ней — и отступил. Жар стоял такой, что дышать можно было только сквозь мокрую тряпку, прижатую к лицу. Она просто щурилась и лила воду туда, где огонь лизал уже самые края кровли.

Она не слышала, как сзади, у колодца, Олсены и соседи сбились в живую цепь, передавая вёдра. Не слышала, как надрывается миссис Олсен, вытаскивая из горящего сарая какое-то тряпьё. Не слышала даже собственного кашля — лёгкие уже забились дымом так, что каждый вдох резал ножом.

Она просто лила воду. Ведро за ведром.

Марк Олсен увидел её, когда она в очередной раз развернулась к бочке.

Она шла, спотыкаясь, почерневшая от сажи, с волосами, которые на концах уже начинали тлеть. Глаза — красные, бешеные, совершенно не женские. Марк на секунду замер с ведром в руках, глядя на неё.

Он знал эту девушку. Знал давно. У них не сложилось, а год назад, он даже думал попробовать ещё раз. Приходил к ним на ферму помочь с сеном, смотрел, как она ловко управляется с вилами, как поправляет выбившуюся прядь волос мокрой от пота рукой и… пригласил на танцы в город.

Она тогда отказала. Мягко. Сказала: «Марк, ты хороший. Правда. Но не надо». Он обиделся, конечно. На неделю. Потом понял: она не со зла. Просто не его. И как на такое обижаться? На то, что сердцу не приказывают?

С тех пор они виделись редко, но всегда тепло. Она ему улыбалась — не той улыбкой, от которой у мужчин подкашиваются ноги, а своей, тихой, настоящей. И Марк вдруг сообразил, что это, наверное, дороже любой кокетливой улыбки.

— Эшли! — крикнул он, перекрывая треск огня. — Эшли, отойди! Сейчас крыша рухнет!

Она даже не обернулась. Просто махнула рукой — мол, отстань, некогда — и снова шагнула в дым.

Марк рванул за ней. Схватил за плечо, развернул к себе. И увидел её глаза вблизи. В них не было страха. Была ярость. Глухая, злая, почти животная. Такая, с какой бабы в войну, говорят, таскали раненых с поля боя.

— Не смей! — выдохнула она ему в лицо. — Там ещё горит!

— Ты сгоришь! — заорал он в ответ.

— А ты здесь зачем стоишь?! — Она вырвала плечо и ткнула пальцем в сторону крыши, где огонь уже плясал на самом коньке. — Лей давай! Не стой!

И она снова исчезла в дыму.

Марк выругался сквозь зубы. Выругался длинно, витиевато, как умел только он. И рванул за ней следом, потому что оставить её там одну было нельзя. Никак нельзя.

Они встали плечом к плечу. Он — здоровенный, медвежеватый, с ручищами, которыми можно было бы запросто задушить этого огненного змея голыми руками. Она — маленькая, худая, но каким-то чудом державшаяся на ногах, когда он сам уже валился от усталости.

— Справа! — крикнула она.

Он плеснул водой туда, куда она показала.

— Теперь слева!

Он плеснул.

— Выше! Выше, мать твою!

Он плеснул выше, и вода, шипя, стекла по горящим доскам.

И так они стояли — пока хватало сил. Пока не примчалась пожарная команда из города. Пока кто-то не оттащил Марка в сторону, потому что у него уже тлела часть рубашки на спине, а он не замечал. Пока Эшли, сделав последний шаг, не осела на землю прямо у крыльца, глядя перед собой остановившимися глазами…

Она сидела, уронив голову между колен, и смотрела, как дым поднимается в небо чёрным, живым столбом. В ушах гудело. В груди жгло.

Кто-то сел рядом. Тяжело, со стоном, всей тушей рухнул на землю.

Эшли повернула голову.

Отец.

Он сидел, уперев локти в колени, и смотрел туда же, куда и она — на дым, на развалины, на чёрную выжженную землю. Лицо у него было такое, будто он сам только что из огня вылез: сажа размазана по лбу, бровь опалена, рубака на груди мокрая насквозь и в нескольких местах прожжена до дыр.

— Жива? — спросил он, не глядя на неё.

Голос у него сел окончательно. Вместо обычного ворчливого баса вышло сиплое, простуженное «карканье».

— Жива, — ответила Эшли.

Он кивнул. Больше ничего не сказал.

Они сидели молча. Рядом суетились люди, таскали вёдра, орали друг на друга, но здесь, у крыльца, было почему-то тихо. Будто невидимый круг очертил их двоих, и шум сюда не долетал.

Минута прошла. Или час. Эшли потеряла счёт времени.

Потом рядом возникла ещё одна тень.

Старик Олсен опустился на корточки перед ними. Точнее, попытался опуститься — ноги не слушались, и он просто осел рядом с Джеком, привалившись плечом к его плечу. Дышал тяжело, со свистом, и рубаха на нём тоже дымилась кое-где.

Некоторое время все трое молчали. Смотрели, как пожарные (городские, опоздавшие, как всегда) бестолково мечутся с рукавами, хотя тушить уже почти нечего.

Потом старик Олсен медленно, с усилием поднял руку и положил её Джеку на плечо. Сжал. Коротко, по-мужски. Джек даже не повернулся — только чуть заметно кивнул в ответ.

Рука старика переместилась. Легла Эшли на макушку, тяжёлая, горячая, пахнущая дымом и потом. Погладила по спутанным, обгоревшим на концах волосам.

— Спасибо, дочка, — сказал он тихо.

Эшли подняла голову и посмотрела ему в глаза. Старик Олсен не плакал — он вообще никогда не плакал, сколько она его помнила. Но глаза у него были такие, что у неё самой защипало.

— Не за что, — ответила она хрипло. — Дом же ваш… устоял.

Он кивнул.

— Устоял. — И вдруг улыбнулся, криво, одной щекой. — Ты бы видела себя со стороны. Чёрт-те что.

— А вы? — Эшли усмехнулась в ответ. — Вы на пугало огородное похожи.

Старик Олсен коротко хохотнул — и тут же закашлялся, схватившись за грудь.

— Ладно, — сказал он, откашлявшись. — Живы будем — не помрём.

Джек молча кивнул, соглашаясь. Потом, кряхтя, начал подниматься. Колени хрустнули, спина не разгибалась, но он встал. Протянул Эшли руку.

Ладонь у него была широкая, мозолистая, тёплая. Эшли уцепилась за неё, как за единственную опору в этом выжженом мире. Он дёрнул — легко, будто она ничего не весила, — и поставил её на ноги.

Она пошатнулась, чуть не упала. Отец придержал её за локоть.

— Идти можешь?

— Могу.

— Тогда пошли.

Они побрели к пикапу, оставляя за собой следы на мокрой, чавкающей земле. Эшли оглянулась на прощание. Старик Олсен так и сидел на корточках, глядя им вслед. Кивнул — медленно, уважительно.

Она кивнула в ответ.

Дом Олсенов стоял. Чёрный от копоти, но стоял. А значит, можно было жить дальше.

Ей тогда так казалось.

V

Тейлора, уснувшего прямо за столом, разбудил рёв двигателя и сирены промчавшейся где-то рядом пожарной машины. Как и Маялса.

С красными от недосыпа глазами, Тейлор молча встал, сварил на старой плитке крепчайший кофе. Разлил в две жестяные кружки, одну из которых тщательно помыл, а другую — просто снял с крючка. Подошёл к окошку номера с решёткой и просунул одну между прутьев. Маялс медленно приподнялся, взял кружку, кивнул. Ни слова. Звук их глотков был оглушительно громок в утренней тишине.

Потом Тейлор набрал номер из окружного конверта. Трубку взял сонный голос.

— Шериф Тейлор, из Гленвилля. У меня тут задержанный по вашему делу. Маялс Бранниган.

— Кто? — голос на том конце лениво переспросил. Послышался шелест бумаг. — А, этот… Свидетель по тому стрельбищу на парковке. Ну и?

— Я хочу понять, какие распоряжения. Куда его девать?

— Распоряжения? — Дежурный флегматично хмыкнул. — Шериф, это дело, если честно, уже пахнет нафталином. Прокурор его в долгий ящик упрятал. Тот коп выжил, свидетельница выжила и отказалась давать показания. Одни хлопоты. Если он у вас по каком-то своему делу повязан — разбирайтесь сам. Нам он тут не очень то и нужен. Если только вы его самого не хотите к нам привезти…

Тейлор медленно положил трубку.

— Все выжили, — спокойно сказал он Маялсу, нервно сжимающему прутья окошка руками.

Маялс облегчённо вздохнул. Он думал, что нет… Думал, что женщине не повезёт…

Взгляд шерифа упал на пустые столики в углу участка — для помощников, которых не было. На них густым бархатным слоем лежала пыль, прочерченная единственной свежей полосой — он сам вчера сдвинул стопку бумаг.

Он взял первую папку из «текучки». «Эрик Бёрнс. Жалоба на соседа, повреждение газона».

— Этого знаешь? — Тейлор безразличным тоном показал папку в сторону клетки.

Маялс прищурился.

— Бёрнаса-младшего? Ещё бы. Зазнавшийся жлоб. Сын владельца «Бернс-Дженерал-Стор» — единственного нормального магазина в радиусе двадцати миль. Единственное его достоинство в том, что он пока не прожрал и не похерил бизнес своего бати. Приумножить — мозгов, ясное дело, не хватит. Но держится за свою унылую империю канцелярских кнопок и банок с тушёнкой, как краб за добычу. Сосед ему газон портит? Ну конечно. Это же самое страшное, что может случиться в его идеальном маленьком мире.