Там, где не хоронят

Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Пока ягнёнок не затих окончательно. Тишина в сарае стала абсолютной, давящей.

Эшли медленно поднялась. Её лицо, подсохшее от слёз, было каменным. Она взяла лопату, висевшую на стене, и вышла во двор. Молча, с яростной решимостью, начала копать. Копать яму под старой яблоней, на краю поля.

Она хоронила ягнёнка. И хоронила последние остатки той наивной девочки, что когда-то ждала его в беседке.

Когда всё было кончено, она вытерла лицо рукавом, оставив на нём грязные разводы. Её взгляд был пустым и твёрдым, как кремень. Она посмотрела в сторону города, туда, где осталась закусочная и он.

Боль никуда не делась. Она просто ушла внутрь, в самый её стержень, превратившись в холодную, неподъёмную тяжесть. Ту самую тяжесть, что он увидел в её взгляде у окна закусочной. Но теперь этот взгляд принадлежал только ей. Пора к отцу…

Тот встретил её молчаливым кивков, стоя на крыльце с наполовину выкуренной сигаретой, но отбросил её, когда Эшли шагнул на первую ступеньку и открыл дверь.

Поели в тишине. Отец взял тарелки и отнёс в раковину, включил воду.

— Была у тебя зелёная кукла — внезапно произнёс он, моя посуду и решивший возобновить этот старый спор лишь затем, что бы «переключить дочь». — С зелёными же волосами. Она у тебя часто падала в песок, потом отмыть не могли.

— Не было! — так же упрямо стояла на своём Эшли, готовь принять у него тарелки с полотенцем, чтобы их вытереть. — У меня была только одна необычная, в розовом. И волосы у неё были жёлтые.

— Зелёная, — отрезал отец. — На чердаке, гляди, валяется ещё.

Чердак. Эшли вздохнула. Она ненавидела этот чердак старого амбара. Добраться до него можно было только по шаткой наружной лестнице, а низкая дверь, заколоченная ещё дедом, будто говорила: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Раньше там хранили сено, но теперь для него было отдельное помещение. А здесь десятилетиями копился хлам — немудрёное наследство нескольких поколений фермеров.

Но упрямство отца, его уверенность засели у неё в голове занозой. Вздохнув, она взяла фонарь и отправилась на штурм.

Дверь скрипнула и подалась, осыпая её грузом пыли. Луч фонаря выхватывал из мрака причудливые очертания: сломанные стулья, свёрнутые ковры, сундуки с отвалившимися крышками.

И игрушки. Их было много.

Эшли присела на корточки перед картонной коробкой. Из неё на неё смотрело стеклянными глазами целое поколение плюшевых зайцев и кукол, растерявших свои конечности. Она взяла в руки лохматого медвежонка с одним глазом.

«Барни, — пронеслось в голове. — Его подарил дядя Джо на пятый день рождения. Интересно, он так и не выкинул эту ковбойскую шляпу?». Она прижала его к лицу, вдыхая запах старой пыли и времени. И вдруг ясно, как будто это было вчера, вспомнила, как пряталась с ним под одеялом во время грозы, уверенная, что он защитит её от любого грома и молний.

Она копала глубже. Вот деревянная лошадка на колёсиках, которую она катала по всему дому, пока мама (она тогда была ещё жива) не прятала её со словами «уже поздно!». Вот коробка с кубиками, из которых она пыталась строить башни выше себя.

Эшли улыбалась, сидя в пыли, и постепенно тяжёлый ком обиды и усталости, что сидел в груди, начал потихоньку таять. Они хранили ощущение — безусловно безопасности, безграничной веры в то, что мир прост и полон чудес.

И тут луч фонаря выхватил её.

Не зелёную куклу. Куклу в зелёном платье, с выцветшими от солнца и времени рыжими волосами. Платье было в пятнах, одна туфелька потеряна, но это была именно она.

Эшли замерла, держа её в руках. Память с щелчком встала на место. Она видела себя маленькой, сидящей в песочнице, и эта кукла в зелёном платье — важная свидетельница всех её тайн — лежала рядом. Отец был прав. Как всегда.

Она улыбнулась. Эшли сидела среди призраков своего счастливого детства, и впервые за долгие месяцы её улыбка была не горькой, а по-настоящему светлой, беззащитной и чистой. Этот пыльный, забытый чердак вдруг перестал быть складом хлама. Он стал ковчегом, спасающим её от самой себя. И она был бесконечно благодарна отцу за этот ночной, упрямый спор.

III

Тейлор залпом допил, достал из кармана несколько монет и бросил их на стол. Пятьдесят центов — хватит с головой. Сейчас, за кофе и яичницу это даже щедро.

Не сказав ни слова, он встал и вышел.

Дверь закусочной скрипнул и захлопнулась за его спиной.

Холодный воздух ударил в лицо, и Тейлор на секунду задержал дыхание, словно хотел убедиться, что всё это по-настоящему. Закусочная осталась позади — с её неоном, запахом масла и тихим голосом Ребекки. Впереди была улица, которая вела в самую сердцевину города.

Дома стояли плотными рядами, и каждый будто хранил чью-то историю. Краска на ставнях облупилась, заборы перекосились, но в этом не было ни запущенности, ни бедности — только привычная, почти уютная атмосфера спокойствия. В Нью-Йорке такого не увидишь. Там усталость рвёт человека изнутри, а здесь она оседает на стенах и тротуарах, как пыль.

Фонари гудели в холодном воздухе, и свет их ложился мягкими кругами на потрескавшийся асфальт. На углу скрипели качели — пустые, но всё ещё живые, будто кто-то только что соскочил и побежал домой. В окнах домов горели жёлтые огни — то ли лампы под абажурами, то ли телевизоры. Маленькие прямоугольники тепла в чёрном стекле улицы.

Когда-то он любил этот город. Когда-то ему казалось что он слишком тесный, слишком простой. В Нью-Йорке он научился забывать о нём, вытравил воспоминания работой, шумом, бесконечным движением. А сейчас — видит его так, будто впервые. И от этого особенно больно.

В памяти всплывают детали: как он катался на велосипеде по этим же кварталам; как отец, перед выходом, проверял кобуру — не на месте ли защёлка, и каждый раз щёлкал ею дважды, будто одному разу не доверял; как мать ставила на подоконник банку с водой, и в ней медленно оседала рыжая пыль с дороги, пока цветы стояли слишком долго. Всё это теперь — как картинки из чужого детства. Чужого, но не его.

Дом был всего в двух кварталах отсюда. Там, где на крыльце до сих пор скрипит доска, во внутреннем дворе, наверное, стоит тот же ржавый мангал, а перед домом… беседка? Идти туда сейчас он не мог.

Сначала — офис шерифа. Может там, как и в машине, его ждал сюрприз?

Но там дела, которые нужно принять, чужие тревоги и заботы, которые теперь стали его обязанностью. А уж потом можно будет встретиться лицом к лицу с пустым домом и тишиной внутри.

Тейлор шагнул дальше по улице, и каждый шаг отзывался внутри, как будто он идёт не по асфальту, а по собственной памяти, которая вдруг ожила и не собиралась отпускать.

Путь был близким.

Офис шерифа Гленвилля располагался в том, что когда-то было мотелем «Санспот». Длинное, приземистое здание из выцветшего розового шлакоблока с рядом одинаковых заколоченных дверей по фасаду. Лишь одна дверь, бывший вход в лобби, была жива. Над ней криво висела вывеска из потрескавшейся фанеры с надписью «Шериф», нарисованная белой краской. Парковка представляла собой утоптанный участок гравия, где пылились две патрульные машины — белые «Форды» с одинаковой шерифской звездой на дверях и тусклыми красными маячками на крышах. «Второй — запасной», — шутил отец.

Дверь скрипнула.

Тишина офиса была пустой, подобно той, что царит на забытом чердаке.

Взгляду открывалась одна большая комната — бывшее кафе и стойка администратора, теперь служившие всем сразу. Слева, у стены, стояла скамья для ожидания — деревянная, с потёртым тёмным лаком. Напротив неё, у другой стены — притулился массивный сейф цвета хаки, на котором валялась стопка старых газет.

Центр мира здесь — большой деревянный стол, заваленный бумажным хаосом. На нём громоздилась чёрная радиостанция «Моторола», её зелёный глазок-индикатор светился в полумраке. Рядом — телефон с пожелтевшим диском для набора, тянувший к стене спиральный чёрный провод. Между стопками бумаг и пачкой листовок, ютилась пишущая машинка, в которой намертво заклинило букву «Е». Рядом с ней — стеклянная пепельница, переполненная окурков.

За этим столом и правил своим маленьким царством Джейкоб, отец Тейлора. Его кресло с поскрипывавшей кожзамовой обивкой стояло спиной к зарешечённому окну, из которого открывался вид на пустынную сейчас улицу.

Справа от входа, в углу, на тумбочку поблёскивала алюминиевая кофеварка. Рядом висели на гвоздях две чистые кружки.

В глубине комнаты были две двери. Одна, ближняя, была открыта настежь, и в проёме было видно груду картонных коробок, старый папок и сломанных стульев. Это был архив — бывший номер мотеля, превращённый в склад. Другая дверь, дальняя, была всегда закрыта. На ней висела самодельная табличка из картона. Это была камера. А заодно — и единственное место, где был душ. Джейкоб даже вмонтировал в неё импровизированную решётку. Ключ от неё торчал в замке снаружи.

Это место не было ни уютным, ни дружелюбным. Оно было функциональным и пропитанным насквозь скукой, одиночеством и тяжёлой, мужской работой…

Один шериф на весь город.

Лишь иногда — пара добровольных помощников, которых выбирал совет. Но охотников было мало, а доверия к ним — ещё меньше. В памяти Тейлора, помощники были редкостью и надолго не задерживалось. Максимум два или три месяца. Сейчас офис пустовал.

Тейлор подошёл к столу. Столу отца. Его взгляд упал на стопку свежих листовок, ещё пахнущих типографской краской. Пару дней назад напечатали, не больше.

Он взял одну.

На ней — девочка, улыбчивая, с косичками, и рядом — собака. Под фото — слово «РОЗЫСК». Ниже описание: приметы, кличка. Понятно было сразу: ищут собаку. Но на снимке они были вместе.

И его пронзило.

Собака! Та самая, что он видел у закусочной. Та, что поднимала лапу у старого гидранта.

Тейлор схватил листовку, смял и сунул в карман, будто боялся, что кто-то увидит его озарение. И сразу же выскочил на улицу.

Город принял его бег молча. Фонари дрожали в холодном воздухе, окна домов глядели вслед квадратам и тёплого света, но никто не окликнул, никто не вышел навстречу. Только звук его шагов по асфальту — быстрый, тяжёлый — бился об пустые стены, отражался и возвращался, как эхо.

Тейлор бежал так, будто догонял не собаку, а самого себя, ускользнувшего из этого города пять лет назад. Улицы мелькали, витрины закрытых лавок, редкие автомобили, припаркованные у тротуаров, и всё это складывалось в картину чужого и всё же родного мира.

Добегая до закусочной, он замедлил шаг. Гидрант был на месте, дворняги — нет. Вспомнилось: она свернула правее, туда, где подворотня и мусорный контейнер.

И точно — оттуда доносился знакомый звук: шуршание пакетов, глухие удары лапами, возня. Собака рылась в отбросах, вытаскивая на свет остатки чужих ужинов, надеясь найти хоть что-то.

Тейлор остановился.

Его дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Но в этой возне у контейнера было больше жизни, чем в его собственном доме, в участке и в самом городе вместе взятых.

Собака заметила его сразу. Приподняла морду, уши насторожились. Когда он сделал шаг ближе, она зарычала — низко, хрипло, будто предупреждая: «Моё. Не подходи!»

Тейлор замер, а потом медленно отступил на два шага.

— Ладно, понял… — выдохнул он.

Он прислонился спиной к холодной кирпичной стене закусочной и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим прямо на потрескавшемся асфальте. Несколько секунд слушал, как стучит сердце, как шуршит собака в мешках, как шуршит внутри собственная пустота. А потом заговорил.

— Я не знаю, с чего начать… — слова вырвались сами. — Знаешь, я столько лет бежал отсюда. Академия… Нью-Йорк… казалось, что там всё по-настоящему. Большие дела, большие люди. А тут — просто город. Маленький, смешной.

Он провёл ладонью по лицу.

— А потом… звонок. Фура. Автобан. Родители… — голос оборвался, но он не стал его поднимать. — Я при жизни-то им уделял… пять минут раз в несколько дней. А теперь этих минут нет совсем. И пустота внутри такая, что хоть кричи.

Шорох за контейнером стих. Собака замерла, уставившись на него.

— А ещё Эшли, — выдохнул Тейлор. — Я думал, что правильно — уехать. Что она будет цепью, удерживающей меня. А оказалось — сердцем. А я бросил. Даже не попрощался.

Он уронил голову на руки.

— Теперь я шериф. Смешно, да? Отец бы, наверное, улыбнулся. Хотя нет… он ведь верил, что я вернусь. Вот только я понятия не имею, как быть этим человеком. Правильным шерифом. Как отвечать за город, за чужие беды, если со своими не могу справиться. Знаешь, чем моё первое же дело закончилось..?

Тишина затянулась. Тейлор поднял глаза — собака уже не рылась в отбросах. Она медленно шла к нему. Подошла. Посмотрела настороженно, потом легла у его ног, тяжело вздохнув.

Он медленно протянул руку и коснулся шерсти. Она не отпрянула.

— Вот так… — сказал он тихо. — Ты хотя бы слушаешь.

Он гладил её между ушей, а слова продолжали идти, сами, без усилия: про сомнения, про переживания, про пустоту, которую не заполнят ни значок, и городская печать. И чем больше он говорил, тем меньше было камня на сердце.

Через какое-то время Тейлор собрался с силами. Встал, стряхнул с формы пыль и посмотрел на собаку.

— Смайли, — произнёс он. — Так тебя зовут. В листовке было.

Собака моргнула и чуть шевельнула ушами.

— Пойдём домой, — сказал он мягко и взглянул на листовку. — Далеко же ты забрался. Нам чуть больше двух часов идти до фермы.

Впервые за долгое время Тейлор почувствовал, что у него появился спутник.

Смайли шёл рядом — не впереди, не позади, а точно вровень, будто сам чувствовал: ведут его домой. В темноте улиц они выглядели странной парой: молодой шериф в чужой ещё форме и дворняга, чья шерсть блестела в лунном свете…

Когда они добрались до нужного дома, Тейлор нажал на звонок. Дверь долго не открывали. Внутри всё было тихо, и он почти уже решил постучать в окна, но заскрипели петли. Дверь приоткрылась, и в проёме показался пожилой мужчина в рубашке, будто сшитой из конфедератского флага.

Усы его, длинные и густые, раздвинулись весте с улыбкой, когда взгляд упал на Смайли. В ту же секунду собака прыгнула ему на грудь. Мужчина обнял её обоими руками, прижал к себе крепко, так, как обнимают только тех, кого боялись потерять навсегда. Смайли радостно тявкнул, завилял хвостом и загавкал во всё горло.

На шум из глубины дома раздались быстрые шаги. С лестницы сбежала девочка лет восьми, та самая с листовки. Мари. Она споткнулась на последней ступеньке и едва не упала, но чудом удержалась и бросилась к Смайли.

— Смайли! Смайли вернулся!

Она обняла собаку, её голос дрожал от радости.

Мужчина поднял взгляд на Тейлора. Суровые морщина на лице, взгляд внимательный, испытующий. Но через мгновение они смягчились, узнав.

— Тейлор… ты что ли?

— Да, мистер Генри, — тихо ответил он.

— Заходи, заходи! Сейчас накормим… Будешь виски?

— Я на службе, мистер Генри.

— Да какая там служба в такую ночь… Да и радость у нас какая…

Тейлор улыбнулся, но улыбка вышла криво. Покачал головой.

— Простите. Мне правда пора.

Он развернулся. За спиной ещё долго звенел детский голос:

— Спасибо! Спасибо, шериф!

Тейлор шагал дальше по ночной улице, и радостный лай Смайли постепенно растворялся в тишине. Теперь дорога вела домой. В то место, которого он избегал столько лет.

Он поймал себя на странной мысли: всё, что он видел, складывалось в его голове в образцы. Не просто лица, не просто эмоции, а целые сцены — гротескные, точные, иногда абсурдные. Он не умел объяснять словами, что чувствует, но карандаш сам выводит на бумаге то, что не получалось сказать. Холодный прагматизм мэра. Ухмылка Бутча. Искренняя радость Мари — такая чистая, что от неё защемило в груди. Взгляд Эшли — тяжёлый, ломающий уже его мироустройство и ясность будущего…

У него был блокнот. Небольшой, в тёмной обложке, который он носил во внутреннем кармане куртки. Туда, на эти мятые, наполненные быстрыми штрихами страница, он и переносил то, что видел. Не портреты. Не лица. Он не художник, он никогда им не был. Но у него получалось — Тейлор сам не знал как — уловить главное. Изгиб брови, тень под глазом, линию рта, которая могла означать только одно. А иногда — целую картину…

Он никогда никому не показывал эти рисунки. Они были для него одного — способом не дать ускользнуть тому, что люди прячут за словами.

Забрезжил рассвет, когда Тейлор, наконец подошёл к дому.

Чуть левее от крыльца когда-то стояла беседка с деревянной скамьёй, обвитая вьюном. Качели скрипели там долгими летними вечерами. Теперь беседки не было — разобрали, сгнили доски, пропала. Но в памяти всплыло именно это место.

Эшли. Она часто поджидала его там — терпеливо, упрямо, будто боясь постучать в дверь. Сидела в тишине, пока он просыпался, собирался, пока выходил навстречу. И потом они вместе шли в школу. Всегда вместе.

«Во сколько же она вставала ради этого?» — подумал он и усмехнулся без улыбки.

В памяти всплыл один утренний эпизод — такой яркий, что будто был вчера. Тогда он решил удивить её: поставил будильник почти на ночь, не выспался, но всё-равно пробрался в беседку раньше. В руках — огромный букет полевых цветов, купленных у старушки на окраине. Он неделю копил на него, работая помощником заправщика, таская шланги и тряпки.

Он ждал её. Ждал до первых солнечных лучей. Но Эшли не приходила. Потом выяснилось: велосипед сломался и она пошла пешком. Почти час с лишним она шла по знакомой дороге, уверенная, что он будет ждать. И когда добралась, он действительно был там — с заспанными глазами, с комом цветов в руках, с тем самым чувством, которое в тот момент казалось вечным.

Тейлор выдохнул. Слишком тяжёлым оказался этот груз воспоминаний.

Он поднялся по крыльцу, достал ключ и… заметил: над дверной ручкой — осколки стекла, зубьями торчащие наружу. Небольшое квадратное окошко было разбито, как будто по нему ударили камнем.

Камень, рука, замок.

Кто-то влез.

Он замер. Старый ремингтон остался в машине, что стояла перед офисом. Смешно. Шериф без оружия — да ещё и у себя дома. Но смешного в этот не было ничего.

У кого хватило наглости? Уж точно не у случайного вора. В доме брать было нечего: родители никогда не жили богато. Старый диван, пара фотографий в рамках, книги — всё. Но отец хранил некоторые дела дома. Наверху, в своём кабинете. Он считал, что так будет надёжнее. Зачастую, как он говорил, дельные мысли приходили ночью, а до офиса далеко…

Если лезли, то за этим. За делами.

Тейлор осторожно приоткрыл дверь. Скрип. Он вошёл, тихо прикрыл за собой и задержал дыхание.

Всё было на месте, будто застывшее время. Кресло матери у окна с неизменной вязальной корзиной. Потёртый пушистый ковёр, лёжа на котором, они когда-то играли в шахматы с отцом. Часы на стене, стрелки которых застыли — видно, давно никто не заводил.

Он ступал мягко, как учили в полицейской академии. Половицы жалобно скрипели, но он знал, куда наступить, чтобы звук был тише. Ничего не изменилось. Поднимается наверх, по старым ступеням, сердце бьётся быстрее с каждым шагом.

И вот — кабинет. Дверь приоткрыта, из-за неё падала полоска света от настольной лампы.

Тейлор толкнул дверь шире — и застыл.

За столом отца, яростно листая папки и перерывая кипы бумаг, сидела фигура — худая, осунувшаяся, с лихорадочным блеском в глазах.

Память подсказала сама: Маялс. Сын Бранниганов. Почти сосед.

Отец рассказывал о нём: «Тянет его куда-то не туда. Слишком много суеты, слишком много разговоров». Подозрения были серьёзные: наркотики. Не то, чтобы крупный дилер — скорее, тот, кто очень хотел им стать. Слишком хотел.

Город наркотиков не знал. Это было чужое, чуждое. Но отец Тейлора, похоже, что-то почувствовал, а у таких, как Маялс, звериный нюх на опасность. Может, догадывался, что досье уже собирается и хотел его найти?

Услышав скрип, Маялс дёрнулся и резко вскинул голову. Узнавание сверкнуло в его взгляде, сменившись паническое злостью.

— Полиция! Оставаться на месте! Руки вверх! — голос Тейлора прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Маялс не стал слушать. Он рванулся с места, не на Тейлора, а к выходу, пытаясь грубо оттолкнуть его плечом, протаранить живую дверь.

Тейлор отреагировал инстинктивно. Резкий захват, бросок корпусом — и незваный гость с грохотом полетел на пол, ударившись о ножку стола. Он пытался вскочить, но Тейлор был уже на нём, заламывая руку за спину в болевом захвате. Маялс взвыл, но не от боли, а от бессильной ярости.

— Ты чего лезешь, мать твою?! — его голос сорвался на хрип. — Я же ничего не взял! Ничего!

Щёлкнули наручники. Металл звякнул о металл.

— Ты вломился в дом шерифа, — ровно сказал Тейлор, поднимая его на ноги. — Этого достаточно для задержания.

— Он сам звал меня! — вдруг выкрикнул Маялс, отчаянно пытаясь выкрутиться. — На прошлой неделе! Говорил: «Заходи, Маялс, поговорить надо». А потом… потом его не стало. И я подумал.. Я подумал, ответ пришёл! На запрос, он что-то про него говорил. Запрос в округ».

Тейлор не стал слушать. Он повёл его вниз по скрипящим ступеням. В его словах не было смысла, была лишь паника загнанного зверя.

Задержанный первое время пытался ещё что-то говорить, но Тейлору было всё равно и оставшуюся часть пути они провели в тишине…

Часы в офисе шерифа пробили десять утра.

Маялс, запертый в клетке, стих, уткнувшись лицом в тонкий матрас. Звонок, что положен ему по закону, оказался бесполезным. Как только на другом конце провода услышали, откуда звонят, посоветовали забыть номер и повесили трубку. Теперь у Маялся не осталось даже иллюзии поддержки. Он и сам понял: влип.

Тейлор сидел за отцовским столом. Перед ним лежал чистый лист протокола, ручка, промокашка. Но он не писал.

Он рисовал.

В том самом блокноте, который открыл на чистой странице. Карандаш сам пошёл по бумаге.

Сначала получилось лицо из тьмы. Искажённое удивление, с широко раскрытыми глазами, с тенью, падающей на половину лица. Тот момент, когда Маялс поднял голову и увидел его в дверях кабинета. Испуг, узнавание, паника — всё смешалось в одну гримасу, которую Тейлор успел запечатлеть.

Он отложил блокнот, огляделся и его взгляд упал на стопку листовок о пропаже собаки. Он машинально отодвинул её — и замер.

Под ней лежал тонкий конверт с гербовой печатью округа.

Сердце ёкнуло. Он потянулся и открыл его.

Внутри — несколько листов. Официальный ответ на запрос отца. Его глаза пробежали по первым строчкам — и кровь отхлынула от лица.

«… по факту инцидента при попытке задержания группы лиц, подозреваемых в сбыте…»

«… в ходе операции применялось огнестрельное оружие…»

«… пострадали сотрудник и случайный свидетель…»

«… один из подозреваемых (опознан — Бранниган М.) скрылся с места происшествия, разыскивается для дачи показаний…»

Тейлор перечитал ещё раз, вчитываясь в казённые, уклончивые фразы. Между строк проступала иная картина: не задержание матёрого преступника, а паника. Где-то на парковке, в соседнем округе, всё пошло наперекосяк. Кто-то из его же компании, нервный, дёрнулся за стволом. Выстрелы. Крики. Кровь на асфальте. Офицер, сжатый в собственной боли. Женщина, оказавшаяся не в том месте… Выжили. Подельник Маялся, Френк, убит на месте. А сам Маялс… не бросился в бой, а сбежал. Испугался и сбежал. Теперь он не столько преступник, сколько главный свидетель, который слишком боится говорить.

Тейлор медленно поднял глаза на клетку.

— Они тебя в розыск объявили не как преступника, — тихо сказал он. Голос прозвучал глухо в ночной тишине участка. — Как свидетеля. Здесь так и написано: «для дачи показаний». Стрелял же не ты?

Фигура в номере-камере дрогнула. Маялс медленно перевернулся и сел на койке. Его лицо в тусклом свете было бледным и осунувшимся.