Полная версия
Дана усмехнулась и напечатала:
«В общем так. Начиная с этого момента и до конца жизни у тебя будут фотографии только с улыбкой».
Она задержала палец над экраном, потом добавила – почти с той самой своей бешеной, опасно-зажигательной лёгкостью, которой обычно заражала других, сама оставаясь в стороне:
«Хочешь, я покажу тебе Латвию? Можно поехать на машине. Увидишь Ригу, погуляем по Юрмале. Там, кстати, когда-то россияне так активно скупали недвижимость, что это стало почти отдельным городским анекдотом».
Аня уставилась на экран, будто сообщение могло исчезнуть, если моргнуть. Внутри вдруг стало светло, до головокружения быстро. В Дане вообще было что-то опасно-живое: её идеи возникали внезапно, как искра рядом с бензином, и всё вокруг сразу начинало гореть ярче. Рядом с ней даже самые безумные предложения звучали не как фантазия, а как план на ближайшие выходные.
И Аня с неожиданной ясностью подумала, что давно – слишком давно – не чувствовала такого прилива жизни из-за простого сообщения.
«Да… я бы очень хотела посмотреть», – ответила она, и даже эта сдержанная фраза не смогла спрятать радость.
Дана прочитала и поймала себя на почти нелепом удовлетворении. Вот так. Уже лучше.
«А давай создадим свою сказку?» – еще сильнее захотелось Дане расшевелить Аню.
И сразу следом, уже почти смеясь:
«Как Малыш и Карлсон, только Малыш и Дана. Я буду таскать тебя по приключениям. А ты Малыш, потому что маленькая».
Аня невольно рассмеялась – тихо, одна, в полутёмной комнате. В этом была вся Дана: одновременно дерзость, самоуверенность и какая-то обезоруживающая способность одним сообщением сделать мир не таким унылым. Конечно, она отводила себе роль главного героя. Даже здесь звучала как человек, который уже решил за двоих, кто кого будет уносить в приключения. Но почему-то Аню это не раздражало. Наоборот – грело.
Она быстро полезла искать в интернете текст про Карлсона, нашла знакомый отрывок и, улыбаясь всё шире, подставила туда имя Даны. Немного подправила. Прочитала. Отправила.
«Малыш и Дана, значит? Тогда вот. Малыш был очень рад, что познакомился с Даной. Как только Дана прилетала, начинались необычайные приключения. Дане, должно быть, тоже было приятно познакомиться с Малышом. Ведь, что ни говори, а не очень-то уютно жить одной в маленьком домике, да ещё в таком, о котором никто и не слышал. Грустно, если некому крикнуть: Привет, Дана!, когда ты пролетаешь мимо».
После отправки Аня ещё несколько секунд смотрела на экран, уже заранее смущаясь своей выдумке. Ей это казалось глупостью. Смешной, немного детской. Такой штукой, над которой можно улыбнуться и ответить чем-то колким.
Но с Даной произошло совсем не то, чего Аня ожидала.
Дана перечитала сообщение один раз. Потом второй. Потом ещё. И вдруг почувствовала, как внутри что-то резко, почти болезненно дрогнуло. Слова были простые. Почти наивные. Но именно в этой простоте и оказалось что-то невыносимо точное. Не про сказку даже – про одиночество. Про этот никому не известный домик. Про невозможность крикнуть кому-то в ответ. Про то, как странно жить, когда ты всё время пролетаешь мимо, а тебя никто по-настоящему не ждёт.
Аня, сама того не понимая, попала туда, куда Дана обычно не подпускала никого. В место, которое много лет держалось на холоде, контроле и привычке ни в ком не нуждаться. Она сжала телефон крепче. Это было нелепо. Неуместно для нескольких строчек, написанных почти в шутку. Но слёзы уже подступили к глазам.
«Ты так классно написала», – наконец появилось в чате.
Она посмотрела на экран ещё секунду и всё-таки добавила правду, хотя обычно подобные вещи предпочитала не признавать даже себе:
«Что я даже расплакалась».
Аня уставилась на сообщение так, будто не поверила. Она совсем не хотела сделать Дане больно. Тем более – довести её до слёз.
Она торопливо набрала:
«Пожалуйста, не плачь. Я не для этого это писала».
Дана прочитала и неожиданно усмехнулась сквозь слёзы. Картина была абсурдная до смешного: она, Дана, которая обычно разбирала людей по косточкам и хранила лицо даже в самых неприятных разговорах, сидит и ревёт из-за «Малыша и Даны».
Очень достойно. Просто образец внутренней дисциплины. Она вытерла щёку тыльной стороной ладони и ответила:
«Успокойся. Это не катастрофа. Я ещё не умерла от чувств. Но мне очень понравилось».
Этого признания уже было слишком много. Достаточно, чтобы у Ани потеплело внутри так резко, что захотелось прижать телефон к груди, как в подростковых фильмах, над которыми она обычно посмеивалась.
Дана смотрела на их переписку и вдруг ясно поняла одну простую вещь, от которой самой стало не по себе: ей действительно хочется, чтобы Аня улыбалась чаще. Не наигранно. Не для фотографий. По-настоящему. Хочется быть причиной этой улыбки хотя бы иногда. Мысль была почти опасной. Слишком тёплой. Слишком живой. И совершенно не в её стиле.
Вскоре девушкам пришлось попрощаться. Аня умчалась на работу, а Дана, смыв под горячими струями душа усталость бессонной ночи, забралась в постель. Но сон не шел. Тишина спальни лишь усиливала рой беспокойных мыслей, бьющихся в голове. Перед глазами снова и снова всплывала их первая встреча: зачем, ну зачем Анна тогда шагнула к ней из ночной темноты? И почему теперь эта хрупкая девушка никак не выходит у нее из головы? Вся прошлая жизнь Даны была выстроена по циничному, безжалостному сценарию: она легко знакомилась с людьми, использовала их как пешки в своей игре, расплачивалась и исчезала без следа. Люди были для нее лишь удобным инструментом. Так почему же сейчас этот отлаженный механизм дал сбой? От одной мысли об Анне внутри разливалось непривычное, щемящее тепло, пугающее своей искренностью. Ее совершенно не хотелось обманывать, не хотелось пачкать ложью. Но, с горечью глядя правде в глаза, Дана чувствовала ледяной холодок обреченности. Она слишком хорошо знала себя и свой разрушительный образ жизни: как бы сильно она ни старалась уберечь своего искреннего «Малыша», ее токсичный мир рано или поздно настигнет Анну и разобьет ей сердце.
Весь вечер Дана была по горло в делах – моталась по всей Москве так, что не было ни секунды написать Ане. Ее злило это новое, непривычное чувство: она ловила себя на мысли, что начинает всерьез привязываться к этой девушке. Выкроив наконец свободную минуту, Дана быстро набрала сообщение:
«Мне так грустно за тебя. Я сейчас занята и не с тобой. Такое ощущение, будто я тебя бросила».
«Эй, ты чего? – искренне удивилась Анна. – У тебя дела, я всё прекрасно понимаю. Мы же взрослые люди».
«Я освобожусь только к часу ночи. Ты меня дождешься? Хочешь, встретимся на нашей лавочке?»
«Да, хочу, давай встретимся», – согласилась Аня. За последнее время она уже привыкла к бессонным ночам, поздним спонтанным встречам и бесконечным перепискам.
Экран снова засветился длинным сообщением от Даны:
«Я из-за тебя всё в документах напутала, потому что думаю не о них. У меня в голове какая-то экспрессия, симбиоз рабочих мыслей и размышлений о тебе. Еще постоянно крутится твоя сказка про Карлсона. Я вспоминаю и улыбаюсь. А потом смотрю твои грустные фотографии, и меня не отпускает ощущение, будто что-то не так. Впечатление, что тебя ничего не радует в жизни. Какая-то скрытая депрессия и путь в никуда. Словно ты потеряла интерес к завтра. Ты отлично выглядишь, но тебя явно что-то беспокоит».
«Так мило, что ты переживаешь», – написала Анна, поразившись проницательности Даны. Как она может так точно чувствовать то, что творится у нее внутри?
«Если мы подружимся, то постоянно будем плакать или смеяться».
Дана почти не опоздала: в час ночи с небольшим ее силуэт уже вырисовался у знакомой лавочки. Анна к этому моменту успела немного вздремнуть, но режим сбился окончательно, и организм пребывал в полном недоумении. Уснуть рано вечером оказалось той еще задачей, и только ближе к полуночи она провалилась в тревожную дрему, чтобы в половину первого подскочить от звонка будильника. Анна и сама до конца не понимала, что заставляет ее срываться посреди ночи на эту встречу. Но по-другому просто не получалось – необъяснимая тяга пересиливала усталость. К тому же она обещала, а свое слово Анна привыкла держать железно.
Дана снова выглядела так, словно пряталась от папарацци: черные джоггеры, объемное белое худи, надвинутая на лоб черная бейсболка и темные очки, почти полностью скрывающие лицо.
– Я добыла нам еды, – возвестила Дана, с шуршанием доставая из бумажного пакета бургеры из «Бургер Кинга». Аромат жареного мяса и булочек тут же смешался с прохладным ночным воздухом. – Будешь? Я зверски голодная. За весь день ничего не ела, слона бы съела сейчас!
Анна с мягкой улыбкой наблюдала за ней. Рядом с Даной словно всё вокруг оживало, и сама Анна чувствовала, как по венам начинает бежать ток. Ночная серость вдруг приобретала яркие, насыщенные краски. Дана тем временем нетерпеливо развернула бумагу и с жадностью впилась зубами в многоэтажный бургер.
– Не хочу, спасибо, – Анна покачала головой, отказываясь от предложенной порции. – Ешь, набирайся сил.
В этот момент мимо них по аллее прошла парочка лет четырнадцати: вихрастый парнишка с длинными волосами и симпатичная девчонка. Они крепко держались за руки и о чем-то увлеченно шептались, полностью поглощенные друг другом.
– Эй, тинейджеры! – вдруг окликнула их Дана, оторвавшись от своей трапезы. – Колы не хотите?
Подростки удивленно переглянулись и остановились. Анна напряглась, бросив на подругу настороженный взгляд: от Даны в любую секунду можно было ждать чего угодно.
– Да не бойтесь, подходите, – дружелюбно позвала Дана, похлопав по спинке лавочки.
Ребята нерешительно приблизились. Парень, робко переминаясь с ноги на ногу, выдавил:
– Привет. Я Данил, а это Соня. – Он с неприкрытым обожанием посмотрел на свою спутницу.
– Предки-то в курсе, что вы в такое время по паркам шатаетесь? – с любопытством спросила Дана, извлекая из недр пакета литровую бутылку колы и стопку картонных стаканчиков.
– Мама не знает, – призналась Соня. – Но она спит как убитая, так что я спокойно ухожу и прихожу, когда вздумается.
– А я вообще не спрашиваю, – гордо вскинул подбородок Данил, пытаясь казаться старше. – Уже вырос из того возраста, чтобы у родителей отпрашиваться.
– Молодцы, бунтари. – Дана ловко разлила темную шипящую жидкость по четырем стаканчикам и раздала всем по одному. – Ну, за взрослую жизнь!
Анна сделала большой глоток и тут же закашлялась, почувствовав, как горло обожгло. Она-то ждала сладкую газировку, а это оказался убойный коктейль из колы с виски! Подростки, судя по их округлившимся глазам, тоже сильно удивились резкому вкусу, но виду постарались не подать.
– Ты что творишь?! – зашипела Анна, вскочив со скамейки и наклонившись к самому уху Даны. – Они же дети! Зачем ты их поишь?
Дана ничуть не смутилась.
– Ладно, ребятня, – махнула она подросткам, поняв возмущение Анны. – Хватайте напитки и валите гулять дальше. И это, предохраняйтесь там, если приспичит!
Данил с Соней, густо покраснев, пробормотали слова благодарности и поспешили ретироваться по дорожке в сторону скейт-парка, унося с собой стаканчики.
Дана невозмутимо поправила сползшие очки, посмотрела на тяжело дышащую от возмущения Анну и лучезарно улыбнулась.
– Да что такого-то? – искренне удивилась она. – Всё же отлично!
– Они несовершеннолетние! Им категорически нельзя алкоголь! – Анна всё еще пыталась воззвать к ее совести.
– А знаешь что? – Дана вдруг радостно оживилась, словно ее осенила гениальная идея. – Мы с тобой идеальная команда! Будем как добрый и злой полицейский. Ангел и демон. Абсолютное добро и коварное зло!
– Да ну тебя… – Анна наконец выдохнула и рассмеялась. Злиться на Дану было совершенно нереально.
Полчаса они болтали, шутили, допивали виски с колой. Потом Дане кто-то позвонил и она отошла поговорить. Ожидая подругу Аня почувствовала, как на плечи давит свинцовая усталость. Виски с колой уже не согревал, а лишь клонил в сон. На часах было почти три ночи. В пять – подъем на работу. Очнулась Аня от того, что ей стало холодно. Она медленно моргнула, не понимая, сколько прошло времени – минута, десять, тридцать. Парк расплывался перед глазами. Потом до нее донесся голос Даны. Тихий. Спокойный. И настолько чужой в этой ночной тишине, что сон слетел мгновенно.
– Нет, – сказала Дана ровно. – Я сказала: без самодеятельности.
Аня не пошевелилась. Сначала просто потому, что не успела. Потом – потому что что-то в этом тоне заставило ее замереть.
Дана стояла вполоборота, чуть в стороне, прижимая телефон к уху. Лицо было освещено косым светом фонаря – бледное, собранное. Ни раздражения, ни волнения, ни сомнений. Только холодная сосредоточенность человека, привыкшего, что его слушаются с первого раза.
– Мне не нужен шум, – продолжила она. – И мне не нужен труп, который потом придется убирать.
У Ани внутри все оборвалось. Она даже не сразу поняла, что именно услышала. Мозг будто отказался принимать слова в их прямом значении, попытался превратить все в шутку, в недоразумение, в что угодно, кроме того, чем это было на самом деле. Но Дана говорила дальше.
– Документы заберите сегодня, – произнесла она. – Все. Если начнет спорить, напомните ему про склад. Этого хватит.
Аня сидела совершенно неподвижно. Сон исчез без следа. Вместо него пришло что-то ледяное. Такой страх сначала не заставляет кричать или бежать – он, наоборот, делает тело тяжелым, чужим, будто ты вдруг перестаешь полностью им владеть.
– Нет, – голос Даны стал чуть жестче. – Я не сказала его ломать. Ты меня слышишь вообще? Мне нужен человек, который подпишет бумаги, а не кусок мяса в реанимации.
У Ани перехватило дыхание. Пальцы сами собой вцепились в край скамейки. Ночной парк никуда не делся – тот же фонарь, та же дорожка, то же дерево, – но все вокруг внезапно стало казаться декорацией, под которой скрывалось что-то совсем другое. И в центре этого другого стояла Дана. Та самая Дана, рядом с которой Аня смеялась, злилась, спорила, молчала. Та самая Дана, с которой было так хорошо и спокойно. Только сейчас ее голос был не тем, который Аня знала. Или, может быть, наоборот – это и был настоящий.
Аня чуть шевельнулась, сама того не заметив. Под подошвой кроссовка хрустнула сухая ветка, занесенная ветром под скамейку. Звук был тихим. Но Дана обернулась сразу. Их взгляды встретились. Несколько секунд никто не двигался. Потом Дана сказала в телефон:
– Я перезвоню.
И отключилась. Она не бросилась объяснять. Не изменилась в лице. Не выругалась сквозь зубы от того, что ее услышали. Просто убрала телефон в карман и пошла обратно к скамейке. Вот это и напугало Аню сильнее всего. Недавно человек плакал над глупой историей про Карлсона, а сейчас…
Если бы Дана занервничала, если бы растерялась, если бы хоть на мгновение стала похожа на обычного человека, – возможно, было бы легче. Но она шла к ней все так же ровно, спокойно, будто уже заранее просчитала и этот вариант тоже.
Аня смотрела на нее снизу вверх, бледная после сна, с растрепанными волосами и совершенно ясными теперь глазами.
Дана остановилась перед скамейкой.
– Ты проснулась, – сказала она.
Не вопрос. Просто констатация. Аня несколько секунд не могла ответить. Голос будто застрял где-то.
– Что… – начала она и осеклась. Сглотнула. – Что это было?
Дана молчала.
– Дана, – повторила она тише, – что это было?
Дана чуть склонила голову.
– Разговор, который ты не должна была слышать.
И от этой фразы Ане стало по-настоящему страшно. Не «ты все не так поняла». Не «это не то, чем кажется». Не «я объясню». А именно – не должна была слышать. Как будто главное было не в сказанном. А в том, что теперь Аня знала. В фильмах такое говорят перед тем, как убить важного свидетеля.
– Господи, – выдохнула она, отстраняясь к спинке скамейки. – Ты вообще слышишь себя?
Дана не села рядом. Так и осталась стоять, засунув руки в карманы.
– Слышу.
– И тебя это не смущает?
– Сейчас меня больше смущает твое состояние.
Аня нервно усмехнулась.
– Мое состояние? Серьезно? Я только что проснулась от того, что ты спокойно обсуждаешь трупы и то, как кого-то лучше не калечить, а тебя волнует мое состояние?
– Да.
Это «да» прозвучало так просто, что Аня на секунду даже растерялась. И тут же разозлилась еще сильнее.
– Не смей, – сказала она, резко выпрямляясь. – Не смей говорить со мной так, будто все под контролем.
– Все под контролем.
– Вот именно это и ужасно!
Ее голос дрогнул. Не от слабости – от перегруза. Слишком много всего разом.
Дана посмотрела на нее внимательно. Слишком внимательно. Словно проверяла, насколько сильно та напугана, не заплачет ли, не сорвется ли, не побежит ли.
Аня вдруг поняла, что не хочет знать, к каким выводам Дана придет.
– Кто ты такая? – спросила она почти шепотом.
Вопрос повис между ними. У Даны на лице ничего не дрогнуло, но пауза затянулась ровно настолько, чтобы ответ стал страшнее любого слова.
– Ань, – произнесла она наконец, – сейчас важно другое.
– Нет, – Аня мотнула головой. – Нет, это как раз единственное, что важно. Я сижу с тобой в парке, на той самой чертовой скамейке, где мы познакомились, и выясняется, что ты… – Она беспомощно развела руками. – Что ты кто? Что это вообще было? Угроза? Шантаж? Ты приказываешь людям такое?
Дана ответила не сразу.
– Иногда.
Это было сказано спокойно, без вызова, без гордости, без попытки произвести впечатление. Просто правда. Аня уставилась на нее, будто от пощечины.
– Боже мой…
– Я не могу объяснить все.
– Конечно.
– Но я могу сказать, что тебе ничего не угрожает. Тебе не стоит волноваться.
Аня коротко, нервно рассмеялась.
– Ты правда думаешь, что после такого меня успокоит именно это?
– Нет, – сказала Дана. – Но это правда.
И снова – этот тон. Не утешение. Не просьба поверить. Просто факт. Аня почувствовала, как к глазам подступают слезы, и разозлилась на себя за это почти сильнее, чем на Дану.
– Скажи хоть что-нибудь человеческое, – проговорила она. – Хоть раз. Не как… не как человек, который решает, кого пугать, кого ломать и кого оставлять в живых. А просто как ты.
На секунду Дана замерла. Вот теперь – впервые за весь разговор – ее выдержка дала почти невидимую трещину. Она медленно села на край скамейки, оставив между ними расстояние.
– Я не хотела, чтобы ты это услышала, – сказала она тихо.
Аня сжала губы.
– Это не объяснение.
– Нет.
– Тогда зачем ты это говоришь?
– Потому что это единственное честное, что я могу сказать прямо сейчас.
Аня смотрела на нее долго. Потом резко встала. На секунду ей показалось, что если она останется сидеть еще хоть мгновение, то просто задохнется – от холода, от страха, от этого спокойного голоса Даны, от места, которое еще десять минут назад было их, а теперь будто перестало им принадлежать.
– Нет, – сказала она хрипло. – Нет, я не могу здесь сидеть.
Она шагнула в сторону дорожки, не глядя на Дану. Только бы идти. Куда угодно – к выходу из парка, к дороге, к свету, к людям, даже если людей там не будет. Лишь бы подальше от этой скамейки, от фонаря, от слов про документы, склад и труп.
– Аня.
Она не остановилась.
– Не сейчас, – бросила она через плечо.
Шаг. Еще шаг. И почти сразу – легкое, но твердое прикосновение к запястью. Не рывок. Не грубая хватка. Но достаточно, чтобы остановить. Аня дернулась и резко обернулась.
– Отпусти.
Дана тут же разжала пальцы. Сразу. И именно это почему-то ударило сильнее, чем если бы она начала удерживать силой. Она не спорила с правом Ани вырваться. Не давила. Просто стояла перед ней, близко, слишком близко для этого разговора, и в бледном свете фонаря ее лицо казалось непривычно усталым.
– Я не держу тебя, – тихо сказала она. – Просто не уходи сейчас вот так.
– Вот так? – Аня нервно усмехнулась. – А как, по-твоему, надо уходить после такого? Спокойно? Вежливо? Поблагодарить за вечер?
– Ань…
– Нет, не «Ань».
Голос сорвался. Она стиснула зубы и отвернулась на секунду, пытаясь взять себя в руки. Сердце колотилось так сильно, что это почти мешало думать.
– Я не понимаю, что происходит, – сказала она уже тише, но от этого только хуже. – И ты стоишь здесь так, будто все еще можешь это контролировать. Будто если подберешь правильные слова, я просто… что? Переварю это?
Дана молчала. Аня смотрела на нее, и злость снова поднималась, смешиваясь с каким-то почти детским, унизительным ощущением обиды.
– Ты должна была сказать мне хоть что-то, – выдохнула она. – Хоть когда-нибудь. Хоть намеком. А не так, чтобы я узнала случайно, посреди ночи, как будто ты вообще другой человек.
– Я не другой человек.
– Правда? – Аня вскинула на нее глаза. – Тогда кто сейчас был на телефоне? И кто сидел со мной все это время? Потому что они совсем не похожи.
На этот раз Дана ответила не сразу. Пауза стала такой длинной, что Аня уже почти пожалела о вопросе. Но потом Дана сказала:
– Это я. Оба человека – я.
Простые слова. Спокойные. И в них не было ни защиты, ни желания смягчить удар. Только усталая честность, от которой внутри у Ани снова все сжалось.
– Не надо, – прошептала она. – Не говори так спокойно.
– А как мне говорить?
– Как человек, которому не все равно!
Это прозвучало громче, чем она хотела. В тишине парка собственный голос показался чужим. Аня прижала ладонь ко лбу, на секунду зажмурилась, будто так можно было остановить все сразу – и разговор, и дрожь в руках, и этот ужасный стук крови в висках. Голова закружилась. Ноги задрожали. А потом вдруг почувствовала, что Дана сделала полшага ближе. Просто оказалась рядом настолько, чтобы, если Аня качнется, успеть подхватить.
– Мне не все равно, – сказала Дана. Тихо. Без нажима.
– Если бы мне было все равно, – продолжила Дана, – я бы не пыталась это остановить.
Аня нахмурилась.
– Остановить что?
– Все, что ты услышала.
– Очень утешает, что ты всего лишь не хотела, чтобы кого-то «ломали», – резко сказала Аня.
– Меня не нужно сейчас оправдывать в твоих глазах, – ответила Дана. – Я знаю, как это звучит.
– Тогда объясни.
Дана отвела взгляд, на дорожку, в темноту между деревьями.
– Есть люди, с которыми нельзя просто перестать иметь дело.
Аня молчала.
– И есть ситуации, – продолжила Дана, – в которых выбор не между хорошим и плохим. А между плохим и тем, после чего уже ничего не исправишь.
– Это звучит как удобная фраза для человека, который давно ко всему привык.
– Возможно.
– И это все? Это и есть твое объяснение?
Дана снова посмотрела на нее.
– Нет. Но большего я сейчас сказать не могу.
У Ани вырвался короткий, беспомощный смешок.
– Конечно. «Не могу». У тебя, похоже, всегда есть стены, в которые я упираюсь.
– Потому что если я скажу больше, ты окажешься внутри этого еще сильнее.
– А я, по-твоему, сейчас снаружи?
Вопрос ударил точно. Дана замолчала, и этого молчания хватило, чтобы Аня поняла: нет. Уже нет. Уже услышала, уже знает слишком много для спокойной жизни, слишком мало для понимания. Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод.
– Мне страшно, – сказала она вдруг очень тихо, почти с удивлением, будто только сейчас смогла назвать это вслух.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь, – Аня покачала головой. – Я не про тех людей. Не про телефон. Я про тебя.
Это прозвучало почти шепотом. Дана будто на секунду перестала дышать. Аня смотрела на нее, и злость вдруг стала другой – не меньше, но глубже. Не просто реакцией на страх. Болью от того, что человек, к которому она успела привязаться так сильно, оказался не тем, кем казался. Или, что хуже, оказался именно тем – просто Аня ничего не видела.
– Я смотрю на тебя, – сказала она, – и не понимаю, где кончается та Дана, которую я знаю, и начинается все это.
– Нигде, – тихо ответила Дана.
– Это не помогает.
– Я и не пытаюсь помочь красивыми словами.
Она сказала это почти устало, и Аня впервые услышала в ее голосе не контроль, а предел усталости. Не тот, когда человек раздражен. Тот, когда слишком долго нес что-то один и уже почти разучился объяснять.
– Я не хотела втягивать тебя, – сказала Дана. – Вообще. Именно поэтому ничего не говорила.
– А в итоге втянула.
– Да.
И опять – без защиты. Без попытки уйти от вины. Аня опустила взгляд. Под носком кроссовка темнела трещина в асфальте, забитая прошлогодней грязью. Какая-то нелепая, маленькая деталь, за которую вдруг очень захотелось зацепиться, лишь бы не смотреть на Дану.