Полная версия
В зале повисла тишина. Старики переглянулись.
— Мисс, — подал голос Блэквуд из угла. Голос у него был низкий, скрежещущий, как несмазанные петли на двери старого склада. — Мы тут пытаемся работать серьезно. Расследуем убийство. Если у вас есть что сказать по делу — говорите. Если нет — не отнимайте время у людей, которые заняты настоящей работой.
Нора медленно перевела на него взгляд. В её глазах не промелькнуло ни тени эмоций — только усталость и легкое любопытство, как у биолога, рассматривающего новый, не слишком интересный вид насекомого.
— О, — сказала она ровно, без тени удивления. — Капитан Блэквуд. Какая честь. Я думала, вас перевели в архив год назад. Или вы там не прижились? Слишком мало бумажек? Слишком тихо?
Блэквуд побагровел так, что даже лысина приобрела розоватый оттенок.
— Следи за языком, девочка. Я тут двадцать пять лет прослужил, пока ты в пеленки писала. Я таких умников знаешь сколько перевидал? Все в частные детективы подались, когда их поперли со службы за профнепригодность.
— Девочка? — Нора даже не повысила голоса. Она говорила все так же ровно, скучающе, будто обсуждала погоду. — Капитан, мне двадцать три. Я не девочка. И пока вы тут учили меня следить за языком и вспоминали свои двадцать пять лет выслуги, в городе появился труп с пластинкой в земле. Хотите посмотреть?
Она достала из кармана медную пластинку и с негромким, но отчетливым стуком положила её на полированную поверхность стола. Пластинка блеснула под светом ламп, и все пятеро уставились на неё, как кролики на удава.
— Это «002», — сказала Нора, отчеканивая каждую цифру. — Второй кадр.
Блэквуд встал, подошел к столу, взял пластинку, повертел в пальцах, поднес к глазам, потом отодвинул, будто она могла его укусить.
— И что? — усмехнулся он. — Какая-то железяка. Мало ли мусора валяется под ногами? Может, это просто деталь от старой камеры. Или брелок. Или вообще черт знает что. Вы, молодые, вечно ищете тайные знаки там, где их нет.
— Мусор, — повторила Нора. Она зевнула — коротко, прикрыв рот ладонью, совершенно искренне. — Капитан, вы когда-нибудь снимали на профессиональную камеру? Хотя бы в руки держали что-то сложнее мыльницы?
— Не вижу связи.
— Я вижу. ISO 100 — это минимальная чувствительность матрицы. Используется при идеальном освещении, в студии, когда нужно максимальное качество, минимальное зерно. Наш убийца — фотограф. Он делает студийные портреты на натуре, с выносным светом, с подсветкой. И он нумерует свои работы. Это второй. Понимаете? Второй. До него был первый. И, возможно, будет третий.
Моррисон вмешался, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло:
— У нас есть оперативная информация о новых группах, которые активизировались в городе. Они используют нестандартные методы устрашения, возможно, это часть какого-то ритуала…
— Да плевать я хотела на вашу оперативную информацию, — отрезала Нора. Голос её стал тише, но от этого только страшнее. — У вас труп женщины без следов насилия, без следов борьбы, без следов сексуального насилия, без отпечатков, без свидетелей. С идеальной позой, идеальным макияжем и взглядом, устремленным прямо в объектив несуществующей камеры. А вы несете мне про картели и ритуалы.
Блэквуд усмехнулся, скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.
— Ты думаешь, мы поверим, что какая-то девчонка в мятой кофте, разбирается в этом лучше, чем целый отдел с экспертами и криминалистами?
Нора посмотрела на него долгим, скучающим взглядом. В этом взгляде не было злости, не было раздражения — только бездна усталости и легкое удивление, что такие люди до сих пор занимают свои кресла.
— Капитан, — сказала она устало, поправляя сползший с плеча капюшон, — мне вообще плевать, во что вы верите. Вы можете верить в инопланетян, в масонов, в рептилоидов, в теорию плоской Земли и в то, что Солнце вращается вокруг вас лично — это ваша личная драма, ваше право. Я здесь не для того, чтобы вас переубеждать.
Она обвела взглядом застывших мужчин — Уайта, Моррисона, троих безымянных, Блэквуда. Никто не шевелился.
— Думайте что хотите, господа. Ищите картели, ритуалы, происки ЦРУ, масонские заговоры — мне без разницы. Трупы у вас всё равно будут. Они будут появляться с той периодичностью, которую выберет фотограф. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Я не знаю его ритма. Но он будет снимать дальше, потому что такие, как он, не останавливаются. Это не просто убийства. Это его искусство. Его жизнь. Его смысл.
Она помолчала, давая словам осесть в тишине зала.
— А без меня вам их не разгадать. Потому что вы даже не понимаете, куда смотреть. Вы будете искать отпечатки там, где их нет, мотивы там, где их не существует, и свидетелей, которых не существует в природе. А он будет смеяться над вами и готовить следующий кадр.
Пауза повисла в воздухе, густая, как сироп, тяжелая, как свинец.
— Но вы же не любите признавать, что двадцатитрехлетняя девчонка в мятой худи, которая спит на диване и жрет энергетики, видит дальше, чем весь ваш отдел с его тридцатилетним опытом и коллекцией дипломов на стенах. Я понимаю. Эго — штука хрупкая. Особенно когда оно полируется годами начальственных кресел.
Она зевнула — снова коротко, прикрыв рот ладонью, совершенно искренне, без капли притворства.
— Так что давайте без иллюзий. Вы даете мне доступ к базам — я работаю. Не даете — я ухожу спать, потому что я реально хочу спать, у меня глаза слипаются, а вы через неделю вызываете меня снова, когда найдете третий труп и окончательно запутаетесь в своих версиях. Мне несложно, я высплюсь, кофе попью, может, даже поем чего-нибудь горячего впервые за двое суток.
Она развернулась и сделала шаг к двери, даже не ожидая ответа.
— Стоять, — рявкнул Блэквуд.
Нора остановилась, но не обернулась. Только плечо чуть дернулось — то ли усмешка, то ли усталость.
— Ты думаешь, ты самая умная? — голос капитана сочился ядом, въедался в спину, пытался прожечь дыру в худи. — Думаешь, без тебя не разберемся? Думаешь, мы тут все идиоты, а ты одна гений?
— Капитан, — ответила Нора, глядя в дверной косяк с легкой патиной времени, — я не думаю, что я самая умная. Я просто знаю, что вы — самые тупые. И это не оскорбление, это не субъективное мнение, это медицинский факт, подтвержденный статистикой нераскрытых дел в вашем отделе за последние пять лет.
Она медленно повернулась, встретилась с ним взглядом.
— Вы работаете методами двадцатилетней давности. Вы игнорируете новые технологии. Вы не умеете читать следы, которые оставляет современный убийца — цифровые следы, оптические, химические, поведенческие. Вы мыслите категориями «ограбление», «ревность», «разборки». А мир ушел вперед. И пока вы будете мерить всё старыми лекалами, он будет снимать. Кадр за кадром.
Она обвела взглядом зал.
— Сколько у вас нераскрытых убийств за последние два года, капитан? Сорок? Пятьдесят? А сколько из них могли быть связаны между собой? Вы даже не проверяли. У вас нет системы. У вас нет аналитики. У вас есть только старые папки и уверенность, что если вы чего-то не видите, значит, этого не существует.
Блэквуд открыл рот, чтобы рявкнуть что-то еще, но Моррисон его опередил. Он встал, подошел к окну, постоял там секунду, глядя на серый город, и сказал жестко, без тени сомнения:
— Хватит. Блэквуд, сядьте и заткнитесь.
Капитан замер, сверля Нору взглядом, полным ненависти, но сел. Сел и скрестил руки на груди, как нашкодивший школьник, которого поставили в угол.
Моррисон медленно повернулся к Норе. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — не враждебным, не насмешливым, а каким-то новым, будто видел её впервые.
— Бумаги будут через час, — сказал он. — Доступ ко всем базам, какие запросите. Люди из наружки в вашем распоряжении. Координация через Харпера. Работайте.
Нора чуть повела плечом — не кивок, так, полужест, обозначающий, что она услышала.
— Угу.
И вышла, не добавив ни слова.
— —
В коридоре Нора выдохнула так, будто все это время не дышала. Прислонилась спиной к холодной стене, покрытой дешевой краской, и закрыла глаза. В голове гудело — то ли от недосыпа, то ли от адреналина, то ли от всего сразу.
— Ненавижу это место, — прошептала она одними губами.
Харпер стоял рядом, боясь пошевелиться. Он видел, как дрожат её пальцы, спрятанные в карманах худи, как пульсирует жилка на виске. Он знал, что каждая такая встреча выжимает из неё остатки сил, которые и так на исходе.
— Мисс, — начал он осторожно, — может, кофе? Или поесть чего-нибудь? Я знаю тут рядом…
— Потом, — оборвала Нора, не открывая глаз.
В кармане завибрировал телефон. Три вибрации подряд — сообщение. Нора достала, глянула на экран.
И замерла.
— Харпер, — сказала она тихо, и в этом тихом голосе вдруг исчезла вся усталость. — У нас есть имя.
Харпер подался ближе.
— Эдриан Хемсфорт. Фотограф. Сорок два года. Два года назад работал в Милдхейвене. Оттуда уехал сразу после того, как там нашли мертвую женщину в кино. Дело закрыли — сердечный приступ. Но Лео нашел фото с места. Там пластинка. «001».
Харпер побелел так, что даже губы потеряли цвет.
— То есть… он уже убивал? Два года назад?
— Он уже снимал, — поправила Нора, открывая глаза и глядя куда-то в конец коридора, где мигали тусклые лампы. — Два года назад был первый кадр. Потом, видимо, перерыв. Или мы просто не нашли другие. А сейчас — второй. Вопрос только в том, сколько их было между.
Она оттолкнулась от стены, сунула телефон в карман.
— Лео пишет, что Хемсфорт заказывал кольцевую вспышку ручной работы у мастера в старом городе полгода назад. Значит, готовился. Выбирал оборудование. Планировал.
— И мы можем выйти на него через мастера? — спросил Харпер с надеждой.
— Можем, — кивнула Нора и зашагала к лифту. — Если мастер захочет говорить. Если он вообще помнит заказчика. Если Хемсфорт не подстраховался и не пришел в маске. Много если, Харпер. Но это первый след за два года.
Лифт открылся, принимая их в свою тусклую кабину с затертыми кнопками и запахом застоявшегося табака.
— Адрес мастера у тебя? — спросила Нора, когда двери закрылись.
— Лео скинул, — Харпер уже тыкал в навигатор. — Старый город, район доков, улица Керк-роуд. Там мастерские, склады, художественные галереи.
— Художественные, — повторила Нора задумчиво. — Интересно, наш фотограф там только оборудование заказывал или тусовался тоже?
— Думаете, он мог быть частью какой-то тусовки?
— Не знаю, Харпер. Но художники любят тусоваться с художниками. Обсуждать свет, композицию, технику. Возможно, кто-то его знает. Возможно, кто-то даже видел его работы.
Лифт мягко стукнул, выпуская их на первом этаже.
В холле было все так же пусто и пахло хлоркой. Охранник поднял голову, проводил их взглядом и снова уткнулся в планшет. Уборщицы уже ушли — пол блестел влажной мастикой, отражая тусклый свет ламп.
Они вышли под дождь.
Сент-Ивер встретил их все той же мелкой, ледяной моросью, которая, казалось, не прекращалась здесь никогда. Нора подняла капюшон, вжала голову в плечи и зашагала к машине.
В кармане лежала пластинка с номером два. В голове крутились обрывки информации, складываясь в смутную, пока еще нечеткую картину. Где-то в этом городе жил человек, который два года назад сделал первый кадр. И если он придерживается своей нумерации, третий кадр — только вопрос времени.
Нора чувствовала его присутствие почти физически — как запах озона перед грозой, как вибрацию в воздухе перед землетрясением.
Он был рядом. Он дышал с ней одним воздухом.
И он только начинал.
Глава 3: Экспозиция
Машина Харпера медленно пробиралась сквозь промзону. Район доков Сент-Ивера выглядел так, будто город пытался здесь что-то спрятать и забыл, что именно. Ржавые скелеты портовых кранов застыли над серой водой, напоминая доисторических чудовищ, которые умерли прямо стоя, не успев лечь. Чайки сидели на их верхушках неподвижными изваяниями, и только ветер шевелил перья — редкие, грязные, с обломанными кончиками. Где-то вдалеке утробно гудел туманный горн, хотя тумана не было — просто город подавал голос, будто больной зверь, которому снятся кошмары.
Низкие кирпичные склады на Керк-роуд смыкались над узкой мостовой, воруя остатки дневного света. Стены здесь были покрыты граффити — старыми, выцветшими, поверх которых кто-то рисовал новые, а поверх тех — еще новые, так что последние слои превращались в многослойный пирог из чужой боли, злости и отчаяния. Фонари не горели — то ли экономили, то ли просто забыли, что этот район вообще существует. В лужах плавал мусор, который никто не убирал годами, и редкие прохожие — если они тут вообще бывали — обходили лужи по кривым траекториям, вжимая головы в плечи.
Нора сидела на заднем сиденье, закрыв глаза. Её пальцы методично перебирали в кармане медную пластинку «002». Она делала это неосознанно — когда мозг работал на пределе, тело требовало хоть какого-то ритмичного движения, чтобы не провалиться в сон. Большим пальцем она водила по гравировке, читая цифры на ощупь, как слепой читает книгу. ISO 100. Второй кадр. А где-то там, в темноте, ждал своего часа третий.
— Адрес через два квартала, — подал голос Харпер, вглядываясь в навигатор, который упорно пытался перестроить маршрут по несуществующим улицам. Экран то и дело мигал красным, предлагая «альтернативные пути», которых в реальности не существовало. — Мисс, вы уверены, что этот Вейн… ну, что он вообще захочет говорить? Такие мастера, они обычно закрытые, не любят полицию… Да и вообще чужих.
— Он захочет, — ответила Нора, не открывая глаз. Голос её звучал ровно, но в нем чувствовалась та особенная усталость, когда слова приходится вытаскивать из себя силой. — Когда я скажу ему, что его оборудование использовали для убийства, он захочет. Мастера — они как художники. Им важно, что выходит из-под их рук. Они вкладывают душу в каждую деталь. А тут такое… узнать, что твоя работа стала инструментом смерти. Это бьет сильнее любого допроса.
Харпер хмыкнул, но спорить не стал. Он уже привык, что Нора видит людей насквозь — не потому что читает мысли, а потому что понимает мотивы. Каждого. Даже тех, кого никогда не встречала.
В этот момент телефон Харпера, лежащий на приборной панели, ожил громкой трелью. Вибрация отдавала в пластик, создавая дребезжащий звук, от которого Нора поморщилась — звук резанул по ушам, как нож по стеклу. На экране высветилось: «Морг. Доктор Эймс».
— Это по нашей жертве, — Харпер глянул на Нору в зеркало заднего вида, будто спрашивая разрешения, и нажал на громкую связь. — Да, Эймс, я слушаю.
— Детектив? — голос женщины-патологоанатома звучал удивленно и растерянно. Такой тон Харпер слышал у неё только однажды — когда вскрытие жертвы пожара показало, что человек сгорел заживо, а не погиб до возгорания. Тогда Эймс не спала трое суток, перепроверяя результаты. — Я только начала первичный осмотр, но здесь… здесь чертовщина какая-то. Я такого за пятнадцать лет не видела. Слушайте, я пока не могу установить причину смерти, но…
— Причина смерти — острая сердечная недостаточность на фоне введения миорелаксантов короткого действия, — не открывая глаз, ровным голосом произнесла Нора с заднего сиденья.
В трубке повисла мертвая тишина. Харпер чуть не выкрутил руль в сторону, бросив на Нору ошарашенный взгляд через зеркало. Машина вильнула, зацепила колесом лужу, и грязная вода веером разлетелась по пустой мостовой, окатив ржавые контейнеры у обочины.
— Кто это сказал? — голос доктора Эймс стал колючим, профессиональная гордость вступила в схватку с растерянностью. — Откуда вы… подождите. Я как раз хотела сказать про полное отсутствие трупных пятен на спине и задней части бедер. Вы что, уже получили мои предварительные записи? У меня утечка?
— Потому что её не транспортировали лежа, — Нора открыла глаза и подалась вперед, к телефону. Голос её звучал устало, но четко, как зачитанная вслух инструкция. — Эймс, посмотрите на слизистую рта. Там должен быть едва заметный налет синеватого оттенка. Фотограф использовал газообразный стабилизатор, чтобы зафиксировать мимику до того, как ткани начнут опадать. И проверьте глазное дно. Вы найдете там микро-проколы в районе зрительного нерва.
— Микро-проколы… — послышался шорох инструментов на том конце, звон металла, приглушенное ругательство, когда Эймс уронила пинцет. — Есть. Боже мой, их почти не видно под линзой. Я чуть не пропустила. Но зачем? Зачем прокалывать глазное дно у мертвого человека? Это же…
— Чтобы расширить зрачок принудительно и зафиксировать его в таком состоянии, — Нора снова откинулась на спинку сиденья, потеряв интерес к разговору. Она смотрела в потолок машины, где к обшивке прилипло дохлое насекомое. — Свет прожекторов в оранжерее был слишком ярким. Живой зрачок сузился бы в точку, и кадр потерял бы всю глубину, весь смысл. Ему нужны были «черные дыры». Бездонные глаза, в которых тонет свет. Он их сделал. Химия плюс механика. И ни одной случайности.
Пауза. В трубке слышалось только тяжелое дыхание Эймс.
— И еще, — добавила Нора, не меняя тона. — В желудке будет пусто, но в пищеводе вы найдете следы дистиллированной воды. Он поил её перед самым концом. Не заставлял пить, а именно поил — маленькими глотками, смачивая губы. Чтобы губы блестели естественно, без использования глицерина и помады. Чтобы в кадре был эффект живой, влажной плоти. Он перфекционист, Эймс. Маньяк-перфекционист. Он не терпит фальши. Даже в мелочах.
Харпер немедленно затормозил у обочины, хотя до нужного адреса оставалось еще метров сто. Он просто не мог вести машину. Руки дрожали на руле. Он смотрел на Нору в зеркало заднего вида так, будто она сама только что призналась в убийстве.
— Откуда… — начал он, сглатывая ком в горле. Голос сорвался, пришлось прокашляться. — Откуда вы это знаете? Вы же даже тело не трогали. Вы просто… посмотрели на неё. Стояли в трех метрах.
— Вы видите тело, Харпер, — Нора перевела взгляд с дохлой мухи на его отражение в зеркале. — А я вижу техническое задание. Чтобы получить такой снимок при таком освещении и при такой выдержке, модель должна быть неподвижна как каменное изваяние, но при этом выглядеть абсолютно живой. Это физика, химия и анатомия, детектив. Никакой магии. Только очень много жестокости, возведенной в степень искусства. И очень много знаний. Тот, кто это сделал, не просто убийца. Он — профессионал. В своей области.
Она толкнула дверь машины и вышла в промозглую сырость Керк-роуд. Воздух здесь пах иначе, чем в центре — солью, ржавчиной, дешевой рыбой и чем-то еще, химическим, сладковато-едким, что производили склады поглубже в промзоне. Нора глубоко вдохнула, пытаясь привести мысли в порядок. Дождь тут же начал оседать на волосах, на плечах, на ресницах.
— Эймс! — крикнул Харпер в трубку, пытаясь одновременно заглушить двигатель и вытащить ключи из замка зажигания. — То, что она сказала про воду и проколы… это правда? Вы подтверждаете?
— Я… я только что подтвердила воду, — голос патологоанатома дрожал, в нем слышалось что-то похожее на шок. — Следы дистиллированной воды в пищеводе. Но, Харпер, откуда ваша помощница узнала про миорелаксанты? Я еще даже кровь на токсикологию не отправила! Это невозможно!
— Она не помощница, Эймс, — выдохнул Харпер, глядя на удаляющуюся фигуру Норы, которая уже стояла у двери мастерской. — Она — «Темная сторона». Просто… просто пришлите отчет, когда будет готово. И, Эймс… спасибо.
Он бросил телефон на сиденье и выскочил под дождь, на ходу застегивая плащ. Ботинки тут же промокли — лужи здесь были глубиной с небольшие озера.
Нора уже стояла у тяжелой стальной двери, на которой мелом было выведено: «Мастерская Э. Вейн. Оптика». Буквы расплылись от влаги, но читались четко — старик явно обновлял надпись регулярно, может, раз в неделю. Дверь была старой, промышленной, с массивными петлями, покрытыми слоем ржавчины, и глазком на уровне лица — маленьким, почти незаметным, но Нора знала, что сейчас за этим глазком кто-то стоит и рассматривает их.
Она слегка коснулась пальцем наушника, делая вид, что поправляет капюшон. Лео был там, на связи. Его дыхание в ухе было ровным, но Нора знала — он сейчас тоже на пределе.
— Нор, — голос Лео в ухе был чистым, несмотря на помехи доков и расстояние. — Я зашел в систему камер этого здания. Там три камеры — одна на входе, две во дворе. Вейн сейчас внутри. Один. Сидит на месте уже час. Движений почти нет — только иногда подходит к станку.
— Что по записям? — одними губами спросила Нора, глядя на дверь.
— Прогнал архивы за последние полгода. Полгода назад, 14 октября, в 16:23, мужчина забирал заказ. Высокий, худой, в темной куртке. Лица не видно — камера сняла только со спины и вполоборота, он специально держался так, чтобы не попасть в объектив. Но факт зафиксирован. Я скинул видео тебе на телефон. И еще, Нор… я прогнал походку по базе. Ноль совпадений. Либо он не в базах, либо ходит так, что не опознать.
— Поняла, — одними губами ответила Нора и нажала кнопку звонка.
Где-то внутри раздался дребезжащий звук, похожий на крик больной птицы — старый, механический, с металлическим привкусом. Звук разнесся по пустой улице и затих, съеденный сыростью.
Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.
— Он не откроет, — прошептал подбежавший Харпер, тяжело дыша после пробежки. Плащ его промок насквозь, с волос стекала вода.
— Откроет, — Нора нажала снова, не оборачиваясь. — Мистер Вейн, я знаю, что вы там. Я не полиция. Я частный детектив. И мне нужно поговорить с вами о заказе, который вы выполняли полгода назад. Светодиодное кольцо. Нестандартная цветовая температура. Ручная работа.
За дверью что-то грохнуло. Будто упал стул. Или инструмент. Или человек от неожиданности.
— Ничего не знаю, — раздался глухой, надтреснутый голос из динамика домофона. Голос старого человека, который привык говорить тихо, но сейчас сорвался на крик. — Никаких заказов. Уходите. Я вызываю полицию.
— Я и есть та, кого вы вызовете, — ровно сказала Нора. — Эту вспышку использовали прошлой ночью, чтобы убить женщину. Вторую за два года. Я не собираюсь вас арестовывать. Мне нужно имя человека, который её забрал. Или хотя бы его лицо. Вы единственный, кто может помочь.
Тишина. Долгая, тягучая, как патока.
Потом щелчок замка.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался глаз — серый, уставший, с сеткой лопнувших сосудов вокруг зрачка. Глаз изучал Нору долго, придирчиво, потом перевелся на Харпера, задержался на его плаще, на лице, на мокрых ботинках.
— Доказательства, — прохрипел голос. — Докажите, что вы та, за кого себя выдаете.
Нора достала из кармана удостоверение частного детектива и прижала к глазку. Потом достала пластинку «002» и прижала рядом.