Полная версия
«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957
Но боюсь, что я огорчу Вас сообщением, что после долгих (и довольно мучительных) размышлений я пришел к заключению, что никакого редакционного заявления нам печатать не следует. Мне кажется, что в этом была бы какая-то фальшь. «Qui j’excuse j’accuse»1. Можно было бы решить Берберову совсем не печатать. Но раз решили печатать, то лучше без оговорок. <…> Право, дорогой Марк Александрович, так будет лучше. «Амнистия» значит забвение и может быть и молчаливой. <…> Если будут вопросы, я ничего не имею против того, чтобы Вы отвечали, что я сделал это вопреки Вашему совету. Очень надеюсь, что Вы на меня не слишком рассердились.
Первая публикация Н. Берберовой, впрочем, все же была отложена на год, а сам Алданов избегал появляться в одном номере вместе с ней. Так, возобновление своих публикаций в «Новом журнале» он снабдил комментарием: «По некоторым обстоятельствам мы хотели бы это сделать с начала 1952 года <…>. Причины Вы частью угадываете <…>», – явно намекая на окончание публикации романа Берберовой «Мыс бурь» в конце 1951 года.
Наиболее значительный конфликт, начало которому положила М. С. Цетлина, происходит на рубеже 1947 и 1948 годов и приводит к прекращению сотрудничества Алданова и Бунина с «Новым журналом». Супруга сооснователя журнала поэта и критика М. О. Цетлина принимала участие в работе «Нового журнала» с момента его основания. В ее компетенцию входили финансовые и организационные вопросы: так, например, собрания сотрудников всегда проходили в апартаментах Цетлиных. Она была в курсе всех злободневных политических вопросов и имела свою позицию, которую нередко выражала в решительной манере. Узнав, что И. А. Бунин вышел из парижского Союза писателей, и связав это с его потенциальными просоветскими симпатиями, она пишет гневное письмо, в котором разрывает свои отношения с ним2. Справедливости ради, определенный интерес к возвращению в Россию Бунин имел, но вернуться он мог, увы, только в Советский Союз, который имел свои политические интересы в получении признания от столь значимой для эмиграции фигуры. Цетлинское письмо Бунину отправляется незапечатанным через Зайцевых, что интерпретируется «пострадавшими» участниками конфликта как публичный жест, гораздо более оскорбительный, чем укоры в запечатанном письме. Связав фигуру М. С. Цетлиной с «Новым журналом», Бунин разрывает с ней все отношения, в том числе и журнальные. Алданов в этой ситуации был вынужден взять сторону своего близкого друга и также уйти из журнала. Переписка с Карповичем демонстрирует стремление главного редактора удержать своих самых ценных сотрудников, а также в какой-то степени иллюстрирует алдановские наблюдения о роли случая в истории (в данном случае – истории журнала):
Я понимаю и чувства И.<вана> А.<лексеевича> <Бунина>, и Ваши, но все-таки не могу отделаться от некоторого горького недоумения. Если и для Вас, и, надеюсь, для И. А. (после моего письма и Ваших с ним разговоров) теперь ясно, что М. С. писала от себя лично и что журнал здесь ни при чем, то почему же от этого ее личного поступка все-таки должен страдать журнал, а следовательно, и я, как его редактор? Не считаю возможным Вас или И. А. переубеждать, но от этого своего недоумения все-таки отделаться не могу.
Вежливые, но непреклонные ответы Алданова приводят Карповича к одному из редких эмоциональных всплесков, в которых чувствуется колоссальная усталость, постоянно сопровождавшая его:
За последнее время, в связи с журналом, я вообще начинаю себя чувствовать без вины виноватым. Я все время страдаю (опять-таки не лично, а как редактор) от конфликтов, к которым не имею никакого отношения и которые, по моему убеждению, журнала не должны были бы касаться: то от распри в парижском союзе писателей, то от внутренних трений среди нью-йоркских меньшевиков. Нелегкое и без того дело ведения журнала от этого делается еще менее легким. Между тем я по совести считаю, что журнал, как он ведется, этого ряда ударов не заслужил. Я готов принимать во внимание критические указания принципиального характера, но эти рикошеты от столкновений личного характера (правда, вызванных политическими разногласиями, но разногласиями, которые возникают помимо меня и журнала) воспринимаются мною как несправедливые удары судьбы.
Оказавшись в ситуации, когда нет необходимости обсуждать журнальные дела, корреспонденты замолкают на два с половиной года. Прерывая молчание, Карпович винит в нем себя:
Мне очень грустно, что по моей вине наши с Вами отношения фактически прервались. Верьте, что для этого не было никаких других причин, кроме катастрофической неналаженности моей жизни и связанной с нею неспособностью поддерживать корреспонденцию. Эта, новая для меня, черта пугает меня самого своими патологическими размерами. Много раз собирался писать Вам – и вот так и не собрался. Теперь толчком явилось сообщение о Вашем приезде сюда. Я очень хочу видеть Вас и вместе с тем не решаюсь показаться Вам на глаза без этого предварительного письменного «покаяния».
Через полгода после возобновления переписки поднимается и вопрос о возвращении Алданова и Бунина в «Новый журнал», так как «М. С. Ц. больше никакого отношения к Новому Журналу иметь не будет». Ответ Алданова положителен: «Если так, то в самом деле у нас нет причины – не возвращаться в „Новый журнал“», – и вскоре там публикуются «Повесть о смерти» и «Бред».
Ярко раскрывается в переписке и литературная политика журнала. Зарекомендовав себя с лучшей стороны в первые годы существования, журнал решил проблему нехватки материалов, и более насущным стал вопрос о приоритетах в публикации тех или иных текстов. Одной из основных задач было поддержание «определенной высокой культурной линии»1, поэтому и Карповичу, и Алданову приходилось выносить еще и эстетические вердикты, в том числе и своим друзьям. Звездный статус Бунина делал его тексты всегда желанными для редакции «Нового журнала»: «Очень рад, что пришли рассказы от Бунина. Это для нас настоящий праздник». Впрочем, тематика его рассказов периода «Темных аллей» была не всегда приемлема для благовоспитанной части читателей. «От Бунина получен рассказ <„Месть“> – не из лучших его рассказов и с эротическими вольностями, но все-таки, разумеется, более чем приемлемый», – сообщает в одном из писем близкий друг его Алданов. Карпович рассуждал в письме Цетлину:
Мне кажется, что мы не можем печатать «Второй кофейник». <…> Я не пурист и понимаю, что мы издаем журнал «не для Смольного института». Но всякая «рискованность» допустима только тогда, когда она художественно оправданна. Беру на себя смелость утверждать, что в этом рассказе она художественно не оправданна. На мой слух и глаз, в нем ничего, кроме этой «рискованности» в чистом непретворенном виде, – нет. <…> Еще раз набираюсь смелости, чтобы сказать, что, на мой взгляд, рассказ этот Бунину не удался. <…> «Мадрид», по-моему, много лучше. В нем есть и атмосфера, и замечательные (по-настоящему бунинские) подробности, и эту самую Полю видишь действительно «как живую». Оттого, я думаю, и «рискованность» рассказа так не бьет в глаза, как во «Втором кофейнике». Его, я думаю, мы могли бы напечатать.
Алданов также находил возможность критиковать некоторые из бунинских решений:
Мы, к большой нашей радости, получили письмо и три рассказа от Бунина. Первый, «Чистый понедельник», очень хорош. Длина: страниц 12–14. Одно неудобство: на мгновенье в рассказе появляется пьяный Качалов. Ничего оскорбительного нет, но не совсем приятно. Не заменить ли буквами?
Ответ Карповича, впрочем, спасает прославленного актера от анонимизации: «Качалов пьяный великолепен и не смущает меня нисколько». Всего Бунин опубликовал в «Новом журнале» двенадцать рассказов и два стихотворения, все они открывали номер (за единственным исключением в № 4, когда впереди был помещен фрагмент автобиографического повествования «Времена» скончавшегося М. Осоргина).
Еще одной литературной звездой «Нового журнала» был сам Алданов. К своим текстам он был настроен весьма критично: «Отрывок „Истоков“ почти готов, хотя и очень плох», «Очень ли ругали читатели „Астролога“?», «Добавлю, что я не слишком доволен и повестью, и романом». Отношение Карповича к алдановскому творчеству было гораздо более воодушевленным. Те же самые «Истоки» получали очень теплый прием:
Глава прекрасна. Впечатление очень сильное. Замечателен параллелизм тревоги – Перовской за Желябова, Юрьевской за Александра IIго. Гриневицкого трудно будет забыть.
По существу мне отрывок очень понравился. Я считаю, что народовольцы Вам очень удались. Думаю, что они именно такие и были. Возможно, что кто-нибудь из наших ревнителей революционной старины и найдет, что они недостаточно «романтичны». Но мне кажется, что Вам удалось показать их личную значительность (в смысле героизма, самоотверженности, мужества) и вместе с тем снять их с ходуль. Это не иконы, а живые лица. По-моему, ничего менять не надо.
В некоторых случаях исправлениям тексты Алданова все же подвергались; впрочем, это были преимущественно точечные лексические недочеты и опечатки:
С исторической точки зрения никаких возражений не имею. Но у меня есть несколько замечаний стилистического (простите мне мою дерзость) характера.
Сознательно ли Вы пишете «куполы» вместо «купола»?
В фразе, начинающейся вопросом «Враги?», как будто есть грамматическая неувязка.
Однако сам Алданов инициировал критическое прочтение своих произведений:
За все Ваши указания и советы, касающиеся моего романа, буду Вам, как всегда, чрезвычайно благодарен.
Большая просьба к Вам: прочесть с карандашом в руке.
В «Новом журнале» опубликованы роман «Истоки» (1943–1946), «Повесть о смерти» (1952–1953), «Бред» (1954–1955), три отрывка из романа «Начало конца» (1942–1943) и рассказы «Фельдмаршал», «Грета и Танк» (оба – 1942) и «Астролог» (1947).
Хорошие тексты не представляют собой проблему, требующую обсуждения, поэтому чаще в письмах встречаются недоумения по поводу произведений, не соответствующих ожиданиям. Б. Зайцев плодотворно сотрудничал с «Новым журналом», однако иногда алдановские оценки были такими:
Я уже писал Вам, что «Царь Давид» Зайцева чрезвычайно меня разочаровал. Но я надеюсь, что Вы не будете возражать против помещения этого рассказа: он почти заказан нами, и имя у Зайцева прекрасное, и он жестоко обиделся бы на нас и взял бы наверное назад свою другую вещь, которая, надо думать, будет лучше.
Карпович был настроен более благодушно:
«Царь Давид» растянут и скучноват, но все-таки лучше, чем я ожидал по отзывам М. О. и Вашему. Что-то в нем все-таки есть. И все-таки это много лучше, чем «Царь Саул» Тэффи.
По некоторым текстам мнение редакторов совпадало:
Рассказ Тэффи – плохой и скучный (помнится, и Вы его не одобрили). Начало романа Яновского более общедоступно, чем его прежние вещи, но зато и менее оригинально. Почти вульгарно. Я не в восторге.
Алдановское признание:
По секрету (не люблю ругать беллетристов), мне весьма мало нравится и Яновский. Думаю, что мы могли бы напечатать его главы лишь без малейшего обязательства печатать остальное.
Особой любви у редакторов Яновский не сыскал:
Трагедия с Яновским. Я его опять пропускаю, т.<ак> к.<ак> последний его отрывок требует основательной переработки. Там есть невозможный (довольно значительного объема) эпизод с американским госпиталем, к<ото>рый изображен как криминальное учреждение, причем госпиталь (в Нью-Йорке) назван по имени! За это меня могут посадить в тюрьму. Да и помимо того, весь отрывок проникнут яркой антиамериканской тенденцией. И вообще я больше не хочу печатать Яновского «вслепую». Я прошу его прислать мне весь роман до конца, чтобы я знал, что нас ожидает.
Однако Яновского часто печатали в «Новом журнале», признавая его талант и выраженную эмигрантскую тематику его произведений. Модернистская «физиологическая» эстетика хоть и отпугивала более классических и возрастных редакторов, но одной ее было недостаточно для отказа; как замечал Карпович, «лично я принадлежу к тому меньшинству, которое считает, что Яновский лучше Гребенщикова». В письмах можно обнаружить еще очень много оценочных суждений по поводу того или иного автора; полагаю, мои уральские коллеги оценят следующее высказывание Карповича:
Непонятны для меня восторги Владимира Михайловича <Зензинова> по поводу Бажова. Признаться, я этого автора не читал, но сужу по отрывкам, которые цитирует В.<ладимир> М.<ихайлович>. Никак не могу согласиться, что «такого русского языка, кажется, не было со времен Лескова»!
Яркие представители русской культуры, и Алданов и Карпович цитируют в своих письмах произведения русской классики. Отсылая на суд Алданову и Цетлину свою статью об окончании войны, Карпович открывает письмо сокращенной цитатой из письма Татьяны к Онегину:
Кончаю, страшно перечесть.Но мне порукой Ваша честь,И смело ей себя вверяю(Вашей и М. А.).Маска влюбленной девушки на опытном авторе добавляет игровой элемент в деловую корреспонденцию, а «высокий штиль» иронически прочитывается в бытовом контексте. Аналогичные приемы встречаются неоднократно. Извиняясь за сложности со статьей Николаевского, которые необходимо было уладить Карповичу, Алданов прибавляет: «Извините, что я Вас так мучил журнальными делами. „Но мучился я сам“. Больше не буду». Строчка из некрасовской поэмы «Русские женщины» – признание старого генерала княгине Трубецкой о горячем сочувствии ее страданиям и предложение помощи этой несгибаемой женщине – явно контрастирует тематически с журнальными хлопотами. В предновогоднем письме, переходя от горестей жизни к поздравлениям, Карпович использует фразу Чацкого «рассудку вопреки, наперекор стихиям», а печалясь о недостатке сил для осуществления всех своих замыслов, обращается к опере Н. А. Римского-Корсакова: «Часто вспоминаю „Куда же удаль прежняя девалась?“ и „Не узнаю Григория Грязнова“ из „Царской невесты“ <…>» Помимо литературной игры, в цитировании можно усмотреть и притяжение к культуре прошлого, утерянной как во времени, так и в пространстве эмиграции.
Завершая обзор содержания переписки, коснемся истории продажи алдановского архива Колумбийскому университету, в котором он хранится и по сей день. Судьбой своих черновиков и писем Алданов озаботился достаточно рано, перед отъездом во Францию в 1948 году он писал:
Борис Иванович <Николаевский> уехал, не простившись. Жаль, – я хотел условиться с ним насчет своего архива; теперь до моего возвращения в Нью-Йорк ничего отдать не могу. Впрочем, едва ли я мог бы разобрать свои бесчисленные папки в короткое время. Каюсь, я и не совсем уверен в своем праве отдавать в архив чужие письма, которых у меня скопилось огромное множество (пожалуй, больше всего их было от Вас). Как Вы думаете?
Вопрос этот оставался неразрешенным, и в свой очередной визит в Америку в 1953 году Алданов начал действовать:
Очень много поработал над приведением в порядок своего нью-йоркского личного архива: наша квартира здесь очень плоха, и мы решили ее ликвидировать; когда вернемся в Нью-Йорк, снимем другую, так как эту пересдать на время нашего отсутствия невозможно. В связи с этим пожертвую книги, которые у меня здесь накопились. Кому Вы, кстати, посоветовали бы?
Он интересуется возможностями архива в Колумбийском университете:
В связи с ликвидацией нашей квартиры передо мной очень настойчиво стоит вопрос о спешном устройстве моего личного архива. Я работал над ним много и вчера кончил работу. Один мой богатый приятель, имеющий недалеко от Нью-Йорка собственный дом, любезно предложил мне перевезти этот архив к нему. Но ведь теперь активно работает русский Архив Колумбийского университета. Отсюда у меня к Вам два вопроса, причем второй заключает в себе просьбу.
В первом вопросе уточнялась судьба этой переписки:
Мы с Вами в свое время были в очень частой переписке. Я теперь собрал Ваши письма ко мне и мои к Вам (я ведь всегда пишу на машине и сохраняю копии). Их оказалось очень много: Ваши письма ко мне составляют две толстые папки. Разрешаете ли Вы передать их в Колумбийский архив?
(Карпович согласился с помещением писем в архив и условием «при жизни моего корреспондента и моей запечатанные папки, если это понадобилось, могут быть вскрыты только с нашего общего согласия; после смерти одного из нас распоряжение переходит ко второму; после его смерти к Правлению Архива».)
Во втором вопросе представлена структура архива (A – письма Алданову «других лиц, в громадном большинстве известных. <…> Среди моих корреспондентов были, кажется, все известные писатели и политические деятели эмиграции. <…> Если будут историки русской эмиграции, то уж информация эта (обычно „закулисная“) им пригодится»; B – письма Алданова; C – рукописи книг, рассказов и статей) и выражалось желание получить за часть C деньги, так как «я состояния не имею, живу только литературным трудом, вероятно, буду в состоянии работать еще лишь недолго». Сумма не называлась, но упоминалось, что Бунину была предложена тысяча долларов. Карпович передал желание Алданова профессору Ф. А. Мозли (в переписке встречается и другое написание фамилии: Мосли), директору Архива, который проявлял живой интерес к получению алдановских бумаг; началась подготовительная и согласовательная работа, и в ноябре 1954 года решение было принято. Карпович цитирует письмо Мозли (Мосли), в котором Алданову предлагается 800 долларов за архив, на что получает ответ:
Разумеется, я прямо отвечаю профессору Мосли, что с радостью принимаю его предложение – уплатить мне за рукописи восемьсот долларов.
Письма, печатаемые в настоящем издании, хранятся в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Нью-Йорк) и фонде Дома-музея Марины Цветаевой (Москва). Благодарю куратора Бахметевского архива Татьяну Чеботареву и его сотрудников – Катю Шрагу-Давыденко, Мелиссу Кабаркас, Вианку Виктор и Карен Грин – за гостеприимство и поддержку в ежедневной архивной работе осенью 2021 года. Благодарю главную хранительницу музейных предметов Дома-музея Марины Цветаевой К. А. Логушкину и хранительницу музейных предметов О. В. Самоцветову за помощь в работе с документами. Выражаю благодарность руководителю Архива Ельцин-центра Д. Пушмину за содействие при подготовке поездки в Бахметевский архив и Г. Вырве за поддержку во время поездки.
Большинство писем Алданова были напечатаны на машинке, в то время как Карпович писал свои от руки. Некоторые рукописные фрагменты так и остались нерасшифрованными, несмотря на коллективные размышления над значением того или иного штриха или узелка. Спасибо всем тем, кто принимал участие в текстологических раздумьях и в наборе текста: Елене Файфес, Виктории Ципилевой, Кристине Павлухиной, Александре Давидюк, Татьяне Михолович, Марии Евдокимовой. Отдельное спасибо Анне Субботиной.
Моя искренняя благодарность всем тем, чьи консультации помогли дополнить и уточнить комментарии к письмам: О. В. Будницкому, С. А. Ивановой, И. А. Левинской, М. М. Горинову‑мл., В. А. Потресову, О. А. Бобрик, Г. М. Иноземцеву, К. В. Мурашкиной, А. И. Пантюхиной.
В основной блок переписки включено несколько писем Карповича Цетлину, хранящихся в алдановской папке писем и тематически с ними пересекающихся. Ранее не опубликованные письма к третьим лицам и от них помещаются в комментарии в случае, если они дополняют текст письма или упоминаются в нем. В таком формате публикуются письма (либо их фрагменты) Алданову от Г. Я. Аронсона, А. Кнопфа, А. Ф. Керенского, Б. И. Николаевского, В. В. Набокова, С. П. Мельгунова, М. В. Вишняка, М. И. Ростовцева, С. В. Потресова (Яблоновского), Б. К. Зайцева, А. Д. Марголина, С. Васильева, Б. Уэллса (H. Bartlett Wells), Ф. И. Шаляпина, Г. М. Лунца, а также М. С. Цетлиной (к И. А. Бунину) и Б. И. Элькина (к Э. Л. Эльяшевой). Также публикуются письма Алданова Г. М. Лунцу, В. В. Набокову, С. П. Мельгунову, С. В. Паниной, Н. П. Вакару, В. Н. Ипатьеву, Н. В. Кодрянской, О. Н. Ушаковой, Я. М. Цвибаку, Д. С. Мореншильду, И. А. Бунину, С. А. Щербатову, М. А. Чехову, А. И. Коновалову, Л. Штильману и М. М. Колесову (?).
Все письма публикуются впервые1 в полном объеме. Каждое письмо снабжено легендой, определяющей характер источника: автограф/машинопись, место хранения, если это бланк – его атрибутика, если это открытка – данные почтового штемпеля и адреса́ отправителя и получателя. Использованы три источника писем:
1) BAR. Karpovich; состав: 37 писем в пяти папках коробки 1 (Box 1) – оригиналы писем Алданова и несколько копий писем Карповича;
2) BAR. Aldanov; состав: оригиналы писем Карповича в коробке 4 (Box 4) в двадцати хронологически систематизированных папках и копии писем Алданова в двух папках «Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov» («1941 – 17 April 1945», далее – Carbons 1, и «17 April 1945 – 1948, 1949, 1951, 1953, 1954», далее – Carbons 2);
3) фонды ДМЦ; состав: 14 писем Карповича и Алданова, одна телеграмма.
Большинство писем М. Карповича написано на бланке «HARVARD UNIVERSITY, DEPARTMENT OF HISTORY, CAMBRIDGE, MASS.». В дальнейшем содержание титула бланка раскрывается, только если оно отличается от данного. В некоторых случаях титул бланка зачеркивался или ставился в скобки, при этом от руки ставился реальный адрес отправителя. Это также отражается в легенде. Заключение писем Карповича «Ваш М. Карпович», разбиваемое им на две строчки, дается одной строкой.
Все рукописные вставки в машинописный текст представлены в виде полужирного курсива. Зачеркивания в письмах воспроизводятся с помощью квадратных скобок. Авторские выделения (разрядка и подчеркивания) передаются с помощью курсива. Старая орфография, свойственная большинству писем Алданова и некоторым письмам Карповича, приведена к современным нормам. Буква «ё» сохраняется в случае ее использования только при возможности двойного прочтения слова. Сокращения раскрываются в тексте повсеместно, за исключением наиболее частотных, которые представлены в Списке сокращений. Квадратные скобки используются также для реконструкции утраченных фрагментов текста. Сокращенные ссылки на один и тот же источник используются в границах одного года публикуемой переписки, причем этот принцип может не применяться по отношению к публикациям в периодических изданиях. Все переводы иноязычных текстов принадлежат публикатору и составителю книги.
Список сокращений
ЛицаМ. А., Марк Александрович – Алданов Марк Александрович
М. М., Мих. Мих., Мих. Мих-ч, Михаил Мих., Михаил Михайлович – Карпович Михаил Михайлович
А. Ф., А. Фед., А. Ф-ч, Ал. Ф., Ал. Фед., Ал. Федорович, Ал. Ф-ч, Алекс. Фед., Алекс. Федорович, Александр Федорович – Керенский Александр Федорович
Б. И., Б. Ив., Б. И-ч, Бор. Ив., Бор. Иванович, Борис Ив., Борис Иванович – Николаевский Борис Иванович
В. А., В. Ал., В. А-ч, Вас. Ал., Вас. Алекс., Вас. Алексеевич, Василий Алексеевич – Маклаков Василий Алексеевич
И. А., Ив. Алекс., Иван, Иван Алексеевич – Бунин Иван Алексеевич
М. В., М. В-ч, М. Вен-ч, Марк В-ч, Марк Вениаминович, Марк Веньяминович – Вишняк Марк Вениаминович
М. О., М. Ос., М. О-ч, М. Ос-ч, Мих. Ос., Мих. Осип., Мих. Ос-ч, Мих. Осипович, Михаил Осипович – Цетлин Михаил Осипович
М. С., М. Сам., М. С-на, М. С. Ц., Мария Сам., Марья Сам., Мария Самойловна, Марья Самойловна – Цетлина Мария Самойловна, жена М. Цетлина
Т. М., Татьяна Марковна – Алданова (Ландау) Татьяна Марковна, жена М. Алданова
Т. Н., Татьяна Николаевна – Карпович Татьяна Николаевна, жена М. Карповича
ИзданияНЖ, Н. Ж., Н. Жур., Н. Журнал, Нов. Жур., Нов. Журн., Нов. Журнал – «Новый журнал» (1942 – наст. вр.)
НРС, Н. Р. С., Н. Р. Сл., Н. Р. Слово, Н. Русс. Слово. Н. Русское Слово, Нов. Р. Сл., Нов. Рус. Сл., Нов. Русс. Слово, Нов. Русск. Сл., Нов. Русск. Слово – газета «Новое русское слово» (1920–2010)
СЗ – журнал «Современные записки» (1920–1940)
АрхивыДМЦ – Дом-музей Марины Цветаевой (Москва)
BAR – Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture, Rare Book and Manuscript Library, Columbia University (New York)
ФондыBAR. Aldanov – BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4
Carbons 1 – BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4. Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov, 1941 – 17 April 1945
Carbons 2 – BAR. Mark Aldanov Papers. Box 4. Carbons of Letters to Mikhail Mikhailovich Karpovich from Aldanov, 17 April 1945 – 1948, 1949, 1951, 1953, 1954
BAR. Karpovich – BAR. Mikhail Karpovich Papers. Series I: Cataloged Correspondence. Box 1
Переписка
№ 1. М. М. Карпович – М. А. Алданову
West Wardsboro, Vermont, U. S. A.14–VII–40Дорогой Марк Александрович,
