«Я буду бороться за священные права редакции». Переписка М. А. Алданова и М. М. Карповича. 1941–1957

В 1951 году журнал получил субсидию Фордовского фонда, что решило финансовые проблемы журнала и освободило его от влияния М. Цетлиной.

Среди других журнальных забот, раскрывающихся в переписке, встречается смена типографии и переход на новую орфографию. Первые одиннадцать номеров были выпущены в «Гринич Принтинг» («Grenich Printing Corp.»), однако в конце 1945 года Алданов сообщал из Нью-Йорка:

Марья Самойловна окончательно поссорилась с Гринич Принтинг. Они безобразно затягивали работу, – это правда. Все же мне жаль, что мы от них уходим.

Новая типография братьев Раузен («Rausen Bros.») «клятвенно обещала» обеспечить быстрые сроки набора, и, несмотря на некоторые шероховатости вначале («Я удручен гомеопатическими дозами, в которых приходит корректура. Где же все остальное? Чем Раузен объясняет их медлительность?»), сотрудничество ее владельцев с «Новым журналом» длилось более двух десятилетий.

Выбор орфографии – это выбор в том числе и политический. Проведенная в 1918 году большевиками реформа русского языка, разумеется, была встречена большинством эмигрантов, особенно консервативных и знатных, в штыки. Несмотря на то что большевики лишь завершили начатый еще при царской власти процесс, обвинительной формулой было именно «революционное кривописание». Новые нормы охотнее принимали в демократических кругах, а также в среде сменовеховцев и евразийцев. В редакции «Нового журнала» сторонником новой орфографии был Карпович, чья эмиграция была результатом не столько личного выбора, сколько сложившихся обстоятельств (поэтому политической принципиальности было в нем значительно меньше):

…мне хотелось бы видеть по крайней мере бо́льшую часть журнала напечатанной по новой <орфографии>, во избежание излишней пестроты.

Изначально журнал, основанный старосветскими эмигрантами, придерживался дореволюционной орфографии, однако уже вскоре Алданов заметил:

Пятая свобода, свобода орфографии, провозглашена на обложке восьмой книги «Н. Журнала». По-моему, это хороший выход. Думаю, что Игнатьева следует печатать по старой орфографии <…>.

Некоторые из авторов настаивали на привычном им правописании, однако за двадцать лет, прошедших со времени их отъезда из России, порядки значительно поменялись и появился определенный советский энтузиазм, связанный с ходом Второй мировой войны. Все это привело к тому, что такой ценитель прошлого, как Алданов, после вопроса Карповича:

С некоторым трепетом хочу спросить Вас, не позволите ли Вы набрать Ваш рассказ по новой орфографии. Соображения у меня чисто практические: это сильно упростит набор и корректуру. Корректируя зайцевский отрывок, мне пришлось неоднократно менять новую орфографию на старую и, в частности, вставлять твердый знак, который наборщик пропустил во многих случаях. Вот И.<ван> А.<лексеевич> Бунин, которого мы печатали по старой орфографии, нашел же возможным печататься по новой и в парижских изданиях, и в «Новосельи», —

был вынужден пойти на уступки:

Не скрою, старая орфография мне приятнее. Но если это затруднительно и если я оказываюсь в единственном числе, то печатайте (в случае принятия рассказа) по новой.

Любопытна формулировка, с которой переход на новое правописание осуществила газета «Русская мысль» в 1956 году:

Все чаще поступают просьбы о переходе на новую орфографию. Они исходят как от новых эмигрантов, так и от молодежи, совершенно не знающей старого правописания. <…> Кроме того, Редакции известно, что отдельные номера газеты попадают в руки советских граждан, то есть категории читателей, наиболее интересной с точки зрения борьбы с большевизмом. Без взаимного понимания и доверия такая борьба немыслима1.

Окончание Второй мировой войны привело к возникновению новой волны эмигрантов самого разного толка: как бывших советских граждан, открывших для себя европейскую жизнь, так и коллаборационистов, по разным причинам служивших захватчикам. Русское зарубежье и по этому вопросу не имело единодушного мнения, где провести границу между personae grata и personae non grata. Для журнала сотрудничество с невозвращенцами также имело свои плюсы и минусы, о чем рассуждал Карпович:

Казалось бы, мы должны хвататься за все, что идет из России, о внутренней жизни к<ото>рой мы так мало знаем. С другой стороны, при условиях тоталитарного режима, вероятно, других способов получать такой материал, кроме как от дезертиров, перебежчиков, невозвращенцев, у нас и быть не может. Какие другие «голоса из России» могут до нас дойти? Я не знаю поэтому, можем ли мы становиться на очень строгую точку зрения насчет личных моральных качеств авторов документов (для суждения о которых у нас к тому же и данных, в сущности, нет). Не должны ли мы расценивать этот материал только с точки зрения его аутентичности? К этому присоединяется и политический вопрос. Эти люди, какие бы они ни были, стремятся высказаться, хотели выступить публично против той диктатуры, с к<ото>рой и мы считаем нужным бороться. Где же им еще печататься, как не в [таких] органах свободной эмигрантской мысли?

В результате с помощью Б. И. Николаевского была придумана форма, в которой лучше всего это было сделать:

Он предложил нам открыть в журнале новый отдел (конечно, мы не были бы обязаны иметь его непременно в каждой книжке), назвав его «Документы эпохи» (или что-нибудь в этом роде). Помещая этот материал в первый раз, мы могли бы предпослать ему небольшое предисловие от редакции, в к<ото>ром указать, что мы видим в нем ценную информацию и в качестве таковой его и помещаем, что в этих документах могут быть политические суждения, с к<ото>рыми мы не согласны, но что мы берем на себя ответственность только за подлинность материала.

Алданов же относился к перспективам сотрудничества с потенциальными коллаборантами значительно более прохладно:

Дело идет никак не о фактах, а о том, можно ли печатать статьи людей, выражавших во время этой войны эти пораженческие настроения и проявлявших «положительное отношение к немцам». <…> Я решительно против того, чтобы, хотя бы в особом отделе и с редакционной оговоркой, печатать что бы то ни было, исходящее от людей, которые сочувствовали немцам или возлагали на них надежды. Такая информация, какую дал нам Гуль – Новиков, очень ценна и интересна. Но уже против Иванова-Разумника с его информацией я возражал бы.

Впрочем, не обошлось и без курьезных совпадений: первое появление положительной рецензии на Иванова-Разумника состоялось в 1953 году, в одном номере с окончанием алдановской «Повести о смерти». Постепенно, с отходом Алданова от редактирования и появлением в составе редакции Р. Гуля, политические симпатии авторов журнала стали гораздо более разнообразными.

Помимо притока неизвестных авторов, возобновление полноценного сообщения между Европой и Америкой могло привести и к появлению значительных имен со страниц «Современных записок» в «Новом журнале». Алданов был гораздо больше связан с европейскими писателями, поэтому Карпович рассчитывал на его помощь:

…нам надо более энергично привлекать сотрудников из Европы. Очень надеюсь в этом отношении на Вас и Марью Самойловну. Имею в виду в первую очередь Адамовича и Ремизова и поэтов.

Мнение Алданова было значимо при обсуждении возможных кандидатур:

Хочу спросить у Вас вот о чем. Недавно я получил письмо от Глеба Струве, к<ото>рый перечисляет в качестве возможных сотрудников следующих лиц, живущих в Англии: С.<емена> Л.<юдвиговича> Франка, его сына Виктора (историка), П.<авла> П.<авловича> Муратова, Н.<иколая> Метнера, С.<ергея> А.<лександровича> Коновалова, Н.<адежду> Городецкую.

Большинство упомянутых авторов так и не появились в журнале, но самые значимые «французы» (Адамович, Ремизов) не сразу, но все-таки в «Новом журнале» опубликовались. Особняком стоит сюжет с приглашением в журнал А. И. Деникина. Приехавший после войны в Америку, «больной и без гроша, в надежде жить литературным трудом», генерал был значительной фигурой в русской эмиграции, и его имя было способно привлечь к журналу немало читателей. Проблема состояла в том, что придерживавшийся активной жизненной позиции даже на склоне лет Деникин не только писал аналитические и мемуарные тексты, но и строил планы по объединению всех антисоветских сил. Предоставление площадки для политических деклараций не входило в планы редакции «Нового журнала», и интерес к сотрудничеству стал постепенно затухать. Вскоре после этого Карпович замечал:

Я продолжаю считать, что его декларативные статьи были бы для нас малоинтересны и малополезны. Но в разговоре с ним выяснилось, что у него есть, по-видимому, чрезвычайно интересный материал о власовцах. Статья об этом могла бы представить значительный интерес для наших читателей. В тенденции статьи можно не сомневаться.

Присланная генералом статья также содержала неудобный для публикации материал («…в очень резкой форме нападает на „соглашателей“ в Париже и на патриаршую церковь в России и, кроме того, цитирует свой манифест к добровольцам»), и несогласный на ее сокращение Деникин так и не был напечатан в журнале.

Достаточно быстро журнал приобретает значительный статус в эмигрантском сообществе, поэтому количество полученного материала начинает превышать вместимость одного номера (первые 11 номеров – 400 страниц, затем – 300). Редакции приходится расставлять приоритеты и лавировать между амбициями авторов. Вынесенная в заголовок книги фраза Карповича про «священное право редакции» отражает этот нерв выстраивания продуктивных для каждой из сторон рабочих отношений. Самое живое проявление эта стратегия находит в обсуждениях наиболее эмоциональных и восприимчивых, но при этом и авторитетных авторов «Нового журнала».

В отношении острополемичного М. Вишняка Алданов замечал:

Я не обижаюсь на Марка Вениаминовича, зная двадцать пять лет, что он иначе чувствовать не может; он о том, что его рецензия отложена, пишет приблизительно так, как если бы мы отравили его мать.

Долгое знакомство Вишняка и Алданова еще по парижским «Современным запискам» приводит к особому тону их бесед. Так, Алданов писал Карповичу:

Если с Вишняком опять будет политический торг об отдельных пассажах, то очень хотелось бы, чтобы Вы его взяли на себя. Почему-то на Вас он обижается всегда гораздо меньше, чем на меня и на Цетлина.

Еще одна напряженная ситуация, связанная с М. Вишняком, – полемика со статьей скончавшегося за два года до этого П. Н. Милюкова. Вопрос, стоявший перед редакцией, – уместность перепечатки из парижских «Последних новостей» статьи «Правда о большевизме» и дискуссии с человеком, который не может дать ответа на полемические выпады. Любопытно, что в письмах, отправленных одновременно («Наши письма скрестились»), редакторы демонстрируют противоположные позиции, не смягченные необходимостью найти компромисс с позицией собеседника. Алданов (при поддержке М. О. Цетлина) подчеркивает нежелательность подобной публикации:

Мы до сих пор никогда ничего не перепечатывали;

Из уважения к памяти Павла Николаевича <Милюкова> мы не могли бы цензурировать его статью <…>;

…совершенно неудобно вступать в полемику со скончавшимся человеком.

Аргументы Карповича также достаточно весомы:

…если мы не напечатаем статьи П.<авла> Н.<иколаевича>, нас могут обвинить в том, что мы замалчиваем и скрываем факт ее появления, потому что он в ней критикует статью, появившуюся в нашем журнале;

…мы не можем отказать М. В. <Вишняку> в его просьбе. Статья направлена прямо против него, и мы должны дать ему возможность высказаться;

Вы помните, что на собрании сотрудников мечтали о «скандале». Вот и накликали – если не «скандал», то «сенсацию».

Конфликт разрешается из‑за того, что Вишняк собирается продолжить дискуссию на страницах газеты «Новое русское слово», имевшей значительно больший тираж. Приведем и финальный штрих в этой истории, обнаруживающийся в письме Алданова:

Очередная обида Вишняка: я знал два года, что Милюков написал о нем эту статью, и не говорил ему, – это поступок «недружественный»!!! Я действительно знал это два года, но, очевидно, дружественным поступком было бы, если бы я сообщил ему все, что П.<авел> Ник.<олаевич> о нем писал и говорил.

Подобный «менеджмент обид» прослеживается и в общении редакции «Нового журнала» с А. Ф. Керенским. Обсуждая предложение Вишняка написать статью «Великий соблазн», Алданов отмечает восприимчивость всех связанных со статьей лиц:

Вчера я был у Мих. Ос., и мы долго обсуждали предложение Вишняка. Каюсь, я от него не в восторге, а Мих. Ос. еще значительно меньше рад ему. Разумеется, не хотим обижать Марка Вениаминовича.

И далее:

Но ведь дело сведется к полемике, – мы М. В-ча знаем;

Еще гораздо хуже, если это будет полемика против Керенского (т.<о> е.<сть> внутренняя полемика в журнале), тем более что Ал. Фед. чрезвычайно обидчив и чувствителен к полемике. Потерять его и взамен этого получить четвертую статью Вишняка было бы для «Н. Журнала» весьма невыгодным делом.

Карпович относился к перспективам возможных конфликтов значительно более расслабленно:

С благодарностью возвращаю Вам письмо Вишняка. Будет отлично, если А. Ф. <Керенский> даст нам и статью, и воспоминания. Единственное, что меня смущает насчет его статьи, это то, что он может не удержаться от соблазна внутрижурнальной полемики. Я по существу не так решительно против нее настроен, как Вы.

На основании этой и ряда других ситуаций хочется сделать вывод о разнице в восприятии журнала редакторами: если для Алданова это в большей степени рупор для определенных политических высказываний, то Карпович более склонен видеть в нем площадку для политических дискуссий.

Эта логика наблюдается и при обсуждении еще одного текста Керенского. Алданов относится к статье в достаточной степени прохладно:

Недоговорена и проникающая, к несчастью, А. Ф-ча ненависть к демократической Европе. Конечно, слава Богу, что все это недоговорено: иначе мы не могли бы поместить статью. Но из‑за этого она производит довольно странное впечатление. Со всем тем, ничего, кроме одной фразы, неприемлемого в статье нет, по-моему? В практическом отношении она нам будет полезна, – хоть с этим я не очень считался бы.

Карпович традиционно более решителен в принятии статьи в редакционный портфель:

…прочел статью А. Ф. – Поместить мы ее, конечно, должны. Во-первых, потому что это статья А. Ф. – Во-вторых, потому что она выражает точку зрения, противоположную той, что до сих пор преобладала на страницах Н. Ж. – audiatur et altera pars!1 В-третьих, потому что она хорошо и с воодушевлением написана.

Керенский был одной из ключевых фигур русской эмиграции, поэтому редакторы «Нового журнала», несмотря на некоторые разногласия с бывшим главой российского Временного правительства, были вынуждены внимательно относиться к сотрудничеству с ним:

…«Встреча с ген.<ералом> Алексеевым» <Г. Я. Аронсона> очень интересна, но мы ее печатать не можем ввиду крайней чувствительности А. Ф. ко всяким писаниям на эту тему (а тут еще есть вещи для него неприятные). Я как-то забыл написать Вам, что даже безобидное, как мне показалось, упоминание о деле Корнилова в некрологе Юренева, написанном В. А. Оболенским, вызвало со стороны А. Ф. очень болезненную реакцию.

Еще одним «нотаблем» русской эмиграции, чьи потенциальные и действительные обиды определяли векторы движения журнала, становится Б. И. Николаевский. Оппонент и бывший приятель Керенского, он не уступал ему по принципиальности и остроте текстов. Впрочем, он был и очень увлеченным автором и нередко превышал выделенный на статью объем. Карпович возмущался:

В дальнейшем, однако, как я писал М. О., нам надо охранить свое редакционное право не помещать статей длиннее известного числа страниц (я стоял бы на 25 как за максимум). Это ведь элементарное право редакции, которая иначе не может «балансировать» номер. И вообще это совершенно неправильно, что мы в этом отношении зависели от воли сотрудников, как бы ценны они ни были. Если это сделать общим правилом (и объявить о нем), у Б. И. не будет оснований обижаться.

Впрочем, дипломатический талант Николаевского позволял ему получать необходимые результаты. Карпович сообщал Алданову:

В тот же вечер в Вермонте я виделся с Б. И. и в результате своего разговора с ним послал вчера (в воскресенье) special delivery1 Михаилу Осиповичу, в к<ото>ром писал, что готов «капитулировать» перед Б. И., т.<о> е.<сть> высказался за напечатание его статьи целиком. Для меня решающим явились три момента: 1) острота чувств Б. И. по этому поводу – идти на конфликт с ним я не хотел бы; 2) то обстоятельство, что, по-видимому, он меня не понял – м.<ожет> б.<ыть>, и по моей вине <…>; 3) его категорическое заявление, что последняя глава этого отрывка не может быть соединена с дальнейшими, т.<ак> к.<ак> там начнется новая тема.

Отметим разность в подходах к редактированию у Алданова и Карповича, что можно объяснить в том числе и профессиональными факторами. Для Карповича-ученого первичны академические и, следовательно, объективные принципы отбора материала. Если статья актуальна, хорошо написана, не противоречит ключевым ценностям журнала, никак не связана ни с просоветской, ни с нацистской идеологией, то она заслуживает появления в номере. Разногласия могут лишь порождать диспуты, которые проверяют идеи на прочность и, в том числе, привлекают внимание как к проблеме, так и к журналу. Алданов – не только писатель, но и член Заграничного комитета партии народных социалистов, окруженный множеством друзей-политиков. Его позиция более ангажированная, а число оттенков приемлемых и, особенно, неприемлемых взглядов значительно более широко. И представители русского зарубежья, и его исследователи отмечают алдановское беспристрастие и стремление к объективности. Не отрицая множества проявлений этих качеств, заметим, что в переписке гораздо больше случаев, когда Алданов замечает «уклончики» в статьях и фильтрует предложенные тексты по политическим мотивам. Статус главного редактора избавлял Карповича от необходимости предлагать какие-то коррективы, поэтому инициатива в вынесении на обсуждение каких-то связанных с политикой и репутациями вопросов оставалась за Алдановым. Характер их взаимоотношений был обрисован Алдановым в одном из писем вскоре после смерти Цетлина:

Прежде всего: я ведь действительно считаю, что Вы теперь единоличный редактор журнала, а я Вам только помогаю. Вы все решаете, я лишь высказываю свое мнение.

В одном случае он выражал надежду, что в статье «будет некоторое „противоядие“ против взглядов Далина – Николаевского, гарантирующее нашу объективность». В другом – сообщал о репутации П. А. Сорокина в разных кругах эмиграции:

Одним словом, устная пресса о нем весьма неблагоприятная по всем линиям, обычно не совпадающим. Не знаю, какая будет печатная критика. Если такая же, то не окажемся ли мы в неприятном положении? <…> тем более что статья скучная.

Обмен репликами в письмах замечательно иллюстрирует позиции каждого из редакторов. 1) Алданов:

Если б Вы в Вашей статье чуть-чуть отгородили нас от этой парадоксально перегибающей палку правды?

Карпович:

…признаться, не очень боюсь «перегибанья палки». Теперь уже все знают, что среди наших сотрудников есть разные оттенки антибольшевистских настроений, и едва ли статья М. В. кого-нибудь удивит.

2) Алданов:

Еще другое. Мих. Ос. написал свою «передовую», и она не без основания вызывает у него политические сомнения. По его просьбе я смягчил ее «советский уклон», но он все еще сомневается (тоже не без основания) <…>.

Карпович:

В заметке М. О. я ничего «просоветского» не обнаружил. По-моему, он вышел из трудного положения с честью. Не во всем я с ним согласен, но Вы знаете, что я против «единогласия».

3) Алданов:

Решить должны Вы, – как теперь во всем. С той поры я заводил разговор о Кравченко с людьми разных взглядов и вынес очень определенное впечатление: помещение его статьи сильно повредило бы «Новому Журналу».

Карпович:

У меня нет такого определенно-отрицательного отношения к этому предложению, как у Вас.

Неоднократно случались и ситуации, когда Карпович приветствовал острые и полемические тексты:

Статья написана очень живо и интересно. Но исторически и политически она вызывает во мне большие сомнения. <…> Все это я пишу не для того, чтобы возражать против помещения статьи. Конечно, я за ее помещение и думаю, что она придаст интерес номеру;

Сегодня получил статью Федотова. Прочел ее с огромным интересом. Как всегда, она блестяще написана. В ней много интересных и правильных мыслей, но столь же много и вызывающих сомнение парадоксов. С рядом его исторических утверждений я решительно не согласен. Но, конечно, это нисколько не отражается на моем редакторском мнении о статье. Конечно, ее надо поместить – и я даже ничего бы не менял, никаких резкостей;

…и просить кого-нибудь написать что-нибудь более злободневное. Надеюсь, что и Денике выберет тему скорее острого и проблемного характера.

Справедливости ради отметим, что иногда Алданова тоже посещали подобные настроения:

Я почти не сомневаюсь, что в группе сотрудников «Н. Ж.» помещение его статьи вызовет холодок. О ней будут много говорить, это именно «гвоздь», но ругать его (и частью нас) будут все. Тем не менее я стою за помещение статьи – при непременном условии, что Вы напишете ответ (на что Вы согласны).

Разумеется, редакция старалась учитывать интересы всех своих авторов, но получалось это не всегда. Карпович восклицал:

Аронсон тоже прислал письмо, обижаясь, что его воспоминания не пойдут в июнь. Удивительные люди!

Рассуждая о возможности сотрудничества с только что приехавшим в Америку генералом Деникиным, Алданов пишет:

Относительно Деникина я тоже не знаю, как быть. Его еще менее хотелось бы обидеть. Но если мы поставим этот вопрос на собрании сотрудников, то это непременно до него дойдет, и тогда обида будет смертельная. Лучше поговорим <об> этом в очень тесной компании.

И в результате не желавший сокращать свою статью Деникин отказался от сотрудничества с «Новым журналом». Но в целом каких-то конфликтов, связанных с журнальной деятельностью, и Алданову, и Карповичу почти всегда удавалось избегать.

Завершая эту неприятную, но все же увлекательную тему, упомянем еще несколько сюжетов, где конфликт погасить не удалось.

Скандал, вызванный симпатиями Нины Берберовой к немцам в самом начале Второй мировой войны1, имел большой резонанс из‑за ее активной защиты своей репутации. Реакция на ее письма была различной. Алданов из‑за своих еврейских корней отказывал Берберовой в реабилитации и видел единственным компромиссным выходом «амнистию» с непременными редакторскими комментариями:

В прежние времена, кстати, у нас бывали в отделе «Библиография и заметки» небольшие заметки редакции на самые разные темы. Отчего бы не поместить такую заметку и по этому вопросу? Можно было бы даже посвятить ее спору во французских литературных кругах: во Франции возник спор о «амнистии» писателям, занявшим в 1940–41 гг. печальную морально-политическую позицию, но в немецких изданиях не печатавшимся. Известные писатели, позиция которых была совершенно безупречна в течение всех лет оккупации, как Жорж Дюамель, Франсуа Мориак, Жан Полан, выступили в литературных союзах и в печати с призывом к снисходительности, к «амнистии» и к забвению менее тяжких грехов. <…> Редакция «Нового Журнала» в данном споре согласна с мнением Дюамеля, Мориака и Полана. – [Больше ничего] Что-либо в этом роде – без всяких высоких веских имен. Это объяснило бы позицию редакции, лишило бы возможности говорить, что мы обвиняем в «клевете» «Новое Русское Слово» и др<угих> или что мы реабилитируем коллаборационистов.

Карпович был менее категоричен:

Но по существу ее письмо произвело на меня некоторое впечатление. Конечно, то, что она пишет о своем настроении до осени 1940 г.<ода>, очень странно, но я готов согласиться с Адамовичем, что образ мыслей сам по себе еще не преступление;

Никакого враждебного чувства к Берберовой я не питал, серьезного значения ее «грехопадению» не придавал – поэтому мне было естественно ей наконец написать. <…> Насчет сотрудничества ее я написал, что лично я принципиальных препятствий к этому сотрудничеству не вижу, но не скрыл от нее, что могут быть трудности ввиду настроения других наших сотрудников.

Это обсуждение происходило в переломный для Алданова момент: в конце 1947 года он уже почти год как в Европе и невольно отдаляется от американских дел. Сказывается это и на интенсивности общения с М. Карповичем – объем писем становится значительно меньше. Вопросы, столь остро стоявшие еще два года назад, начинают утрачивать свой принципиальный характер, да и вряд ли Алданова можно назвать энергичным полемистом, поэтому дискуссия насчет возможности появления Берберовой на страницах «Нового журнала» приводит к более благожелательному вердикту Карповича: