Сибирский червонец

И всё было бы хорошо, но в округе появилась банда вымогателей. Сначала они выбирали торговцев послабей духом и силой, потом подмяли остальных. Все платили. Некоторые торговцы выступали с протестами, обращались в полицию, но там отвечали: дескать, охрану к каждому не поставишь. Протестующих бандиты подкарауливали, избивали, увечили, убивали где-нибудь в переулках. Мясник свирепел, всадив топор в широкую дубовую колодину, говорил о том, что «какие-то говнюки будут забирать горбом заработанное». Ада, находясь в лавке, помогала матери сортировать мясо. На следующий день три молодца ввалились в лавку. Сначала этак культурно спросили, почему он задерживает плату. Сказали, что придут завтра. И пришли. Из-под стола Ада видела, как двое с двух сторон подскочили к мяснику, подставив ножи к горлу. Собака сидела рядом, скалила зубы.

«Я приготовил», — сказал мясник. Сидевшая подле Ады собака кинулась на бандитов, это отвлекло их внимание. На колоде лежала грязная, скомканная тряпка, об которую вытирали жирные руки, когда обваливали от костей свинину, — она скрывала топор. Схватив его из-под тряпки, мясник нанёс удар одному из бандитов по голове, тот осел, обхватив ладонями лоб. Другой взмахнул ножом, но кисть с ножом ослабла, нож выпал — топор перебил предплечье. Собака уже рвала третьего за штанину, и тот, не целясь, выстрелил в собаку и в мясника. Собака, взвизгнув, распласталась на полу, и мясник упал бездыханный рядом. Тот, которому досталось по голове, лежал с торчащими из темечка мозгами, другой нападавший здоровой рукой поддерживал перебитую руку, орал, корчась от боли. Ада ни жива ни мертва сидела под столом, наблюдала: стрелявший бандит молча подхватил оравшего за шиворот, выволок из мясной лавки, не обращая внимания на перепуганных покупателей и лавочников, погрузил в пролётку, погнал с рынка.

Через несколько минут прибежала Мотя, причитала над убитым мужем. Ещё через час прибыла полиция: записывали показания соседей-лавочников, покупателей, но все мямлили, и толком никто ничего не говорил. Ничего не добившись, офицер обозвал свидетелей овцами, хотел расспросить Мотю, но прибежал посыльный с сообщением, что где-то на другом конце рынка тоже произошло убийство. Офицер побежал разбирать следующее дело.

К вечеру подъехала полицейская телега, погрузили трупы мясника и бандита, увезли в ледник. А собаку выбросили в мусорный ящик. За Мотей приходил околоточный, приказывал идти с ним в участок. Она с Глашкой на руках, с Адой, державшейся за подол, шла на допрос к следователю. Там её допрашивал знакомый уже офицер, но Мотя, действительно, ничего не видела и сказать ничего не могла. Аду не спрашивали — была слишком мала.

Через неделю пришёл какой-то новый владелец лавки, привёл с собой молодую девку. Показав какие-то документы, сказал, чтобы Мотя из пристройки съезжала немедленно, дал денег за лавку и нераспроданный товар и заявил, что в пристройке будет жить теперь он и его помощница. Соседские лавочники выражали Моте соболезнования о геройски погибшем муже. Но она смотрела на них с презрением — никто не поддержал мужа, когда он призывал объединиться против бандитов, каждый сидел в своей лавке и дрожал: «авось пронесёт», и каждый надеялся на «доблестную» полицию. «Вся эта полиция сама продажная! — заявлял перед гибелью мясник. — Ходят по рынку, вымогают подачки».

Мотя уже тогда многое понимала и, вскоре после смерти мужа, стала свидетельницей продажности полицейских. Когда её с двумя девчонками попёрли из пристройки, не оставалось ничего другого, как идти под мост, чтобы ночь-другую скрыться от дождя. На счастье, лаз под мостом не был занят другими бездомными. Ночь прошла спокойно. Наутро Мотя хотела уйти в поисках работы и жилья, строго-настрого наказав Аде смотреть за Глашкой и за вещами, которые Мотя нажила за эти годы. Глашка, слава Богу, спала. Из укрытия Ада смотрела на тусклые блики воды в Неве, могла считать количество брусчатки, выложенной на дорожке под мостом. По этой неширокой дорожке иногда проходили люди, проезжали пролётки, запряжённые одной лошадью.

Мотя ещё не ушла, когда послышался конский топот, под мост въехала пустая пролётка, остановилась. Правил тот офицер, который будто бы расследовал убийство на рынке и который потом вызывал Мотю на допросы. И в этот же момент с другой стороны дорожки вошёл под мост тот самый бандит, расстрелявший мясника. Он подошёл к пролётке, о чём-то заговорил с полицейским, передал ему толстую пачку бумажных денег. Полицейский сначала улыбался, но потом раздражённо сказал, что лучше платить золотыми, так как среди бумажных часто попадаются фальшивые, да и бумага — не золото. Бандит пообещал, что будут стараться, дал возможность проехать пролётке дальше, сам пошёл в сторону, откуда пролётка въехала под мост. Ада уже понимала ценность денег: на них можно купить и хлеб, и мясо, и одежду, и даже сладкого петушка на палочке.

Мотя и Ада выглянули из убежища, покрутив головами, забились обратно.

Через несколько минут, осмелев, мать ушла; пришла скоро, со счастливыми глазами приговаривала:

— Ой, скорей! Ой, бегом! Такая работа! И комнатка чистая, и тепло, и кормят, — и добавила загадочно: — И весело!

Мотя взвалила на плечи узел с вещами, Ада взяла на руки Глашку, поспешили к Сенной площади.

***

Мотя общалась с Адой как с подругой, в своих причитаниях и рассуждениях вслух, как бы делясь эмоциями: что в жизни хорошо и почему придерживаться надо каких-то определённых правил. Место, куда привела мать, оказалось публичным домом с вывеской «Весёлое заведение». Там требовалась чистая, здоровая, постоянная, можно сказать, круглосуточная уборщица.

Когда Мотя пришла наниматься в этот дом и сообщила своё имя, мадам возмутилась:

— Мотя-шмотя? Матильда! Звучит! Будешь Матильдой... Нужен медосмотр, — сказала хозяйка строго. — Но не вздумай мыться. Таковы требования... За медосмотр потом высчитаю. Доктор приходящий.

Когда она зашла на приём, доктор оказался знакомым, осматривал её за эти годы не раз в мясной лавке.

— Это Мотька, хорошо её знаю, бабёнка чистая, аккуратная, — сказал он хозяйке. Но для порядка всё же осмотрел. Сказал:

— А чего ж вонючая такая?

— Хозяйка сказала не мыться.

Доктор одобрил:

— Правильно сказала, — осмотрел, дал полтинник. — В баню сходи — и ко мне. Сама знаешь, где живу...

Под утро клиенты расходились, и, примерно, с четырёх утра и до двенадцати девушки отдыхали. Мотя мыла полы, протирала горшки с цветами, выбирала из земли окурки, которые клиенты тушили, оставляя в земле. Уборка заканчивалась, тогда просыпались девушки. Раз в неделю им меняли постель, она носила бельё в прачечную, ходила с кухаркой на рынок, потом помогала готовить завтрак, обед, ужин. Сначала ела хозяйка, потом девицы. Мотя ела на кухне и в кастрюльке несла в каморку. Ада ела всё, знала почём фунт лиха, Глашка воротила мордёнку. Мотя ставила на полу тарелку, говорила:

— Захочет — сожрёт, — и кидала старшей: — А ты следи.

Через час Глашка сползала с кровати, сама подползала к тарелке, пальчиками вылавливала из тарелки листик капусты, либо кусочек картошки или мяса, начинала жевать первыми зубками. Ада смеялась, начинала кормить её с ложки.

Мотя не роптала на жизнь — всё лучше, чем под мостом.

Увеселительное заведение посещала разномастная публика: студенты, мелкие лавочники, воры-домушники. Однажды к ней подкатили двое, предложили за долю малую прятать под кровать ворованные вещи. Мотя согласилась — за работу в заведении ей почти не платили, а денег иметь хотелось, и девчонок одевать поприличней. Держала узлы и чемоданы, за это воры давали ей немного денег и одёжку. Однажды подарили декольтированное платье, оно оказалось впору. Когда Мотя надела, воры ахнули:

— Да ты, молодуха совсем, хороша, фигура как у баронессы и сиськи — У-у-ух...

Позвали хозяйку. Та посмотрела, поправила платье на Мотиной груди, повела её к себе в кабинет, шла впереди, что-то говорила. Мотя не расслышала, переспросила:

— Чо сказали-то?

— Чо-чо… ЧТО! — поправила хозяйка. — Манерам тебя учить, речи нормальной. Клиенты у нас бывают серьёзные.

И приказала раздеться догола. Мотя разделась, повернулась. Хозяйка пощупала её грудь:

— Смотри-ка, будто не рожала, — и спросила: — Ты готова?

Мотя пожала плечами.

— У нас клиенты бывают серьезные, — повторила хозяйка. — Будешь умницей, поберегу для хороших клиентов. В деньгах не обижу. А там два пути: дорога в хороший дом на содержание, а коли дура — станешь уличной и безносой. И последнее: презерватив — твоё здоровье.

Мотя чувствовала, где ей может подфартить, прислушивалась к хозяйским советам. На другой день её переселили в хорошую комнату с мебелью, с широкой кроватью, застеленной чистым постельным бельём.

— Всё это — для работы, — сказала хозяйка. — Детей сюда нельзя.

Каморку оставила для детей и ворованных вещей. Жизнь налаживалась. Мотя следовала всем советам хозяйки и доктора: прежде чем допустить до себя клиента, осматривала и заставляла надевать резинку, изобретённую доктором Кондомом. С резинкой она стоила дешевле, но придерживалась правила: легче потерять деньги, чем здоровье. Кроме того, многие желали бы обладать прекрасным телом Матрёши — так ласково называли её постоянные клиенты — и соглашались, и сверх тарифа приплачивали. Хозяйка Мотю ценила, как-то ей высказала:

— Все были б как ты, а то красивых девок уводят на содержание состоятельные господа, остаются одни чувырлы. Ты одна у меня верная красавица.

Мотя-Матильда проработала у мадам в заведении пару лет. Постоянным клиентом стал приказчик из галантерейной лавки. Уж он-то пел-напевал романсы про Мотины «очаровательные глазки» и, конечно, обещал жениться. Но женился на дочери хозяина лавки, где служил. И, наконец, белобрысый студентик... Уж такой милый, робкий мальчик, Сонины пепельные кудряшки от него, а васильковые глазки от Моти. Девицы помогали скрывать беременность. Про то, чтоб «скребстись»… Когда она обратилась к доктору, тот обозвал её дурой и сказал, чтоб рожала, иначе грех; и детей потом может не быть, как у старухи Фроськи — дом есть, а дитёв нет.

Роды проходили сложно, ребёнок забрал остатки Мотиной красоты. Хозяйка заведения заявила, что такая, бесформенная и увядшая, клиентов распугает, дала чуток денег и отправила восвояси.

— Очухаешься от родов, возьму обратно.

Добрый, старый и жалостливый развратник доктор рекомендовал Мотю в ресторан посудомойкой.

— Проверена мною лично. Чистая, — сказал он распорядителю. Её приняли...

Старшая подруга Фроська, ветеранша интимных услуг, купившая халупу далеко от окраины Петербурга, взяла всех к себе, чтобы Мотя-Матильда продолжила спокойно работать.

Мотя вдруг проснулась, в полумраке нащупала спички, зажгла свечу. Стул подле кровати стоял пустой, но подушка была мокрая от слёз. Мотя ещё вспоминала о своей жизни, но чувствовала — уходят силы.

— Девочки мои, — шептала она. — Кто защитит вас?

Она ещё долго перебирала в памяти эпизоды из своей жизни. Потом опять задремала. В углу вдруг увидела ангела в белом, в другом — в чёрном, оба протягивали к ней руки. Белый со слезами говорил: «Ты святая — дочерей спасала от горестной жизни». Другой ворчал: «И губила души других». Мотя снова проснулась. Было утро. Над ней склонились Ада и Сергей. Мутным взглядом она обвела комнату, остановила на Сергее, узнала. Взгляд стал осмысленным, и вдруг она произнесла:

— А этого пачкуна ты... — она замолчала и покачала головой. — Ты!!!

И посмотрела, будто проткнула взглядом сознание Сергея. Задыхаясь, стонала:

— Дышать! Дышать!!! — раздирала на груди халат.

Старшие, Ада и Глашка, побежали в аптеку, младшие меняли старухе компресс на лбу; случилось недержание, стали мыть клеёнку, менять простыни.

Сергей рассказал Ивану Ивановичу о намёках Пачковского на расследование какого-то золотого дела. Тот только хмыкнул, покрутив головой, поднялся к себе. «Надо взять трость», — решил Голышкин, но тайник был пуст.

Через неделю Голышкин принёс две газеты, отправил дочерей из спальни, вполголоса прочитал:

— Сегодня утром, шестого числа сего месяца и года, у дома купца Посудина, владельца бакалейной лавки, недалеко от Сенного рынка, был обнаружен труп репортёра Пачковского. Полиция предполагает, что убийство связано с журналистскими расследованиями эксплуатации несовершеннолетних девиц в публичных домах. Потерпевший убит в грудь длинным острым предметом. Полиция расследует происшествие.

Прослушав Голышкина, мама Мотя подняла веки, улыбнулась одной щекой:

— Благодарю, — и шепотом попросила позвать дочерей.

Ада, Глаша, Соня и Маша с перевязанным лицом, все с мокрыми глазами, встали у кровати умирающей. Мотя тяжело дышала. У изголовья Голышкин улавливал её последние слова:

— Слушайтесь его, милые! Он вам... брат... — она жалобно говорила, что оставляет их с разорённым делом и что, кроме Серёжи, ближе у них никого нет.

Когда она ушла, Сергей закрыл ей глаза, сунул под матрас руку, достал пачку денег, ушёл в другую комнату, мысленно прикидывая, что достанется Матрёниным дочерям. Но не давала покоя мысль: кто постарался за него. Видно, многим репортёришка перешёл дорогу.

***

Дня через два после похорон к нему неожиданно пришли дворник и городовой во главе с унтер-офицером. Унтер сухо сказал:

— Велено вас доставить в участок, — увидев прислонённую к стене у двери трость, добавил вежливо, вкрадчиво: — И тросточку захватите.

Когда Сергей вошёл в кабинет к следователю, там уже сидели лысый хозяин магазина «Джентльмен» и приказчик из отдела тростей.

— Эта трость продана именно этому господину? — спросил следователь, кивнув на Голышкина.

— Эта. Именно этому, — спокойно произнёс хозяин.

— Там кнопочка! — вклинился приказчик, утвердительно кивая.

— Какая кнопочка? — удивлённо посмотрел на него хозяин. — Чего выдумываешь?

Взяв у Голышкина трость, следователь повертел её, нажимал на рукоять — трость была цельной, из крепкого бука.

— Если рассматривать как холодное оружие, вряд ли могла быть использована в убийстве. Разве что долбануть по башке, к остальному не пригодна, — заключил следователь.

— Да нет же... — кипятился приказчик. — Продана в единственном экземпляре! Именно с потайным механизмом и клинком внутри!

— Именно с этой тростью вы видели на прогулках господина Голышкина? — спросил следователь городового и дворника.

Дворник испуганно закивал. Городовой, теребя длинный ус, встал:

— Господин с этой тростью завсегда прогуливался мимо моей будки.

Следователь перевёл взгляд на дворника.

— Видел её, вашбродь, когда они проходили, — торопливо ответил тот.

По приказу следователя трость пытались разобрать — сначала дворник, потом городовой. Наконец унтер-офицер с силой ударил тростью о колено. Она не поддалась, не треснула. Тогда он взмахнул саблей — разрубленная трость оказалась цельнодеревянной, лишь с медным наконечником, чтобы не снашивалась о мостовую. Унтер положил обломки на стол, подписал протокол и, козырнув, удалился. За ним вышли городовой и дворник.

«Проткнуть человека тростью не представляется возможным», — написал в заключении следователь и отпустил Сергея Голышкина.

Когда хозяин магазина и приказчик вышли из полиции, хозяин сказал:

— Ты оклеветал порядочного человека, подставил меня! Хотел выслужиться? В твоих услугах более не нуждаюсь.

На следующий день хозяин сам стоял за прилавком. Когда в магазин вошёл Голышкин, хозяин удивлённо посмотрел на покупателя. Голышкин сказал:

— Подарив деревянную трость для повседневного пользования, вы предостерегли и спасли меня, будто знали исход. Я бы с вами поработал.

Хозяин суетливо закрыл входную дверь на ключ, повесил табличку «ЗАКРЫТО», приготовил кофе. До вечера шёл разговор. Через неделю в магазине открылся ювелирный отдел. Голышкин стал совладельцем на паях с хозяином, не прекращая работать у Базановского. Лучшие образцы, что пользовались спросом, он копировал и тайно от Базановского продавал через магазин «Джентльмен».

Маленький ювелирный отдел развивался, дело шло. Со временем Голышкин оказался нужен всем. Мама Мотя ещё за неделю до кончины через нотариуса объявила свою старшую дочь Аду Александровну опекуншей над остальными сёстрами: Глафирой Константиновной, Софией Фёдоровной, Марией Абрамовной.

Жили они скромно. Ада просила Серёжу помогать ей словом и делом. Он советовал и даже настаивал, чтобы сёстры жили по средствам, а потом заявил: разум дан человеку, и нужно зарабатывать мозгами, а не собственным телом. Он замечал — девчонки прислушивались, принимали его разумные доводы... Сёстры жили в своей просторной пристройке недалеко от Сенной площади. По согласованию с Адой Голышкин выставил пристройку на продажу. Приходили покупатели, сбивали цену, Ада волновалась, Сергей успокаивал:

— Объявление о продаже, хоть и не к спеху, но покупателей приманивает.

Годы, прожитые в Петербурге, заставили его разбираться в местных ценах на хлеб, колбасу, водку, недвижимость. Он выжидал, куда повернут события...

***

В министерстве финансов случился переполох: в казначейство из банков, от промышленных и торговых организаций стали поступать фальшивые полуимпериалы. Дело передали в жандармское управление. Сыщики сбились с ног, но результатов не было. В особом сыскном отделе начальник орал на филёров:

– Нюх ослаб?! Всех к чертовой матери выгоним, жалованья и пенсиона лишим!

Про фальшивое золото пронюхали журналисты. Газеты пестрели статьями: «Медное золото!», «Бронзовые империалы!». В криминальной хронике писали, как ловили печатавших бумажные ассигнации, но чеканивших «медное золото» выявить не могли.

Голышкин вдруг почувствовал – за ним установили слежку. Утром, выходя из дома покойной Матрёны Ивановны, замечал: его сопровождал какой-то человек. Когда Сергей останавливался – останавливался и сопровождающий; либо, исчезнув из поля зрения, через квартал возникал вновь. У дома на противоположной стороне улицы появился «топтун» – на вид серенький, невзрачный человечек, ходивший от двери до угла и обратно. Иногда он останавливался, из-под козырька серой кепки поглядывая на окна.

Вечером, глядя в глаза Базановскому, Сергей рассказал о слежке. Ни на йоту не изменилось лицо старого фальшивомонетчика – только зрачки в сузившихся глазах глядели в упор, будто сверлили насквозь. Иван Иванович вызвал на второй этаж племянников, в щель между штор дрожащей рукой указал на «топтуна» и сообщил о решении:

– Прекращаем деятельность. Заметаем следы. Не подавая виду, продолжим заниматься основным делом.

– Может, не надо продолжать? И так сыты... – осторожно заметил Дуда.

– Угу, – кивнул в поддержку Дедок.

Базановский не ответил, ещё раз глянул в щель между шторками, кивнул, чтобы посмотрели. На противоположной стороне к невзрачному «топтуну» подошёл такой же незаметный человек. Первый «топтун» как ни в чём не бывало скрылся в переулке, подошедший остался.

– Пасу-у-ут, – протянул Базановский. Глаза его превратились в две узкие щели. Покусывая губы, добавил: – Сегодня же необходимо вывезти пресс. – Руки его тряслись пуще прежнего. Решили: «топтуна» отвлекут Глотов и Томилин.

– Приведите их к «товарищам», пусть легавые с ними разбираются, – Базановский глубоко вздохнул и добавил: – Как же они надоели! Из-за них торчим тут. Давно бы на Елисейских полях отдыхали.

Из мастерской Томилин пошёл вдоль улицы; «топтун» поспешил за ним. Из-за угла появился другой, встал на место напротив окон. Глотов тут же отправился в противоположную сторону, второй «топтун» последовал за ним. Никто не занял его место. Выждав момент у выхода и глянув по сторонам, с замиранием сердца Сергей пошёл по улице; у переулка постоял, убедился – никто не следует, свернул в переулок: так было короче до Сенной площади… Но чутьё заставляло оглядываться. Он подошёл к распахнутой двери галантерейного магазина, в котором был и шляпный отдел. С внутренней стороны двери висело зеркало; выходя из магазина, покупательницы ещё раз осматривали себя и уходили довольные. Дверь была открыта. В магазине молодая дама примеряла шляпку. Она посмотрела на подошедшего к двери щеголеватого молодого человека, взглянувшего на неё заинтересованно. С улицы дама казалась ему привлекательной.

Не входя в помещение, в зеркале на двери Сергей вдруг увидел позади себя знакомую фигуру приказчика Рогова, ныне тоже филёра. «Значит, всё-таки не доверяют, – мелькнула мысль. – Может, собственная инициатива Рогова?» В полиции подобное бывало: филёры ревниво относились к успехам сослуживцев, следили друг за другом, чтобы застукать конкурента за неблаговидными делами. Ромаевский, однако, говорил Сергею, что у того железное алиби и никаких подозрений. «Значит, инициатива Рогова!» – утвердился в мысли Сергей. Эмоционален, неосторожен, выдал себя: сейчас, наклонившись, делал вид, что завязывает шнурок. Сергей усмехнулся: «Ну как это примитивно». Переулок был пуст; Сергей хотел было повернуться, подойти, рассмеяться ему в глаза – что было бы обиднее всего для филёра, – но вдруг из переулка вынырнул – у Сергея вытянулось лицо – Базановский. В руках он держал пропавшую трость Сергея. Действия Базановского были быстры и точны. Из трости-ножен в мгновение ока извлёк стилет. Рогов не успел даже среагировать – внимание было сосредоточено на Сергее, – Базановский ткнул Рогова со спины. Тот с гримасой грустного арлекина молча присел, прислонясь плечом к стене. Базановский вытер стилет о его штанину и нырнул обратно в переулок. Стало понятно, кто выкрал трость, кто пришил журналиста Пачковского.

Молодая дама, с которой он переглядывался, показалась ему знакомой. Вокруг неё крутился приказчик, меняя шляпки одну за другой, подставляя зеркало. Наконец она выбрала одну и уже повернула к выходу, но он вошёл, извинившись и рассыпаясь в комплиментах, спросил таким голосом, будто вопрос стоял о жизни и смерти:

– Ах, сударыня, не будете ли вы так любезны уделить мне несколько минут? У вас прекрасный вкус, вы так похожи на мою сестру. У неё день рождения, и шляпка, как ваша, подошла бы ей, но только другого цвета.

То, что шляпка выбиралась именно для сестры, он вплёл намеренно. Сказал бы «для невесты» – дама могла бы фыркнуть: дескать, в её присутствии говорят о другой женщине. А молодой человек ей понравился. Поэтому Сергей, рассыпаясь в комплиментах, вдруг вспомнил, где и с кем видел эту красавицу – он узнал в ней невесту Ромаевского. Она была дочерью крупного жандармского начальника. Вероятно, поэтому Ромаевский обращался к ней по имени-отчеству – Екатерина Васильевна. Она примерила выбранную им бирюзового цвета шляпку с тремя цветочками. Пока выбирала, он прислушивался, косился в окно на улицу – никакого шума. Очевидно, никто не обращал внимания на присевшего у дома человека, а начавшийся резкий дождь заставил редких прохожих срочно ловить крытые экипажи, пролётки.

Дождь усиливался. Из магазина Сергей взглянул на то место, где должен был находиться Рогов, – на булыжной мостовой виднелись лишь кровавые полосы, уже размываемые дождём. Кто-то уволок тело в подворотню.

– Как же быть?! – воскликнула дама. – Дождь зарядил надолго!

Он поймал крытый фаэтон, подвёл к крыльцу. Екатерина Васильевна указала, куда ехать; он довёз её до дома, выскочил, подал руку, в другой держа шляпную коробку. Она успела спросить его имя и ждала, что он спросит её, но он, простодушно улыбаясь, склонив голову, воскликнул:

– Я так признателен вам, Екатерина Васильевна, вы выручили меня, сестра будет счастлива. Я ваш должник.

– Откуда вы знаете моё имя? – уставив на него карие глаза, она застыла в ожидании.

– Многие знают вас, восхищены вами. Я тоже. – Дама ушла довольная комплиментом.

На Сенной Голышкин нанял ломовика. Подкатив к двери мастерских, с Дудиным и Дедковым ломами прикантовали пресс к выходу. Обернув рогожей и крепко обвязав верёвками, все вместе погрузили пресс на телегу.

– В колодец, – сказал Базановский племянникам. – Только чтоб без свидетелей. – Голышкину: – Ты с ними…

Несколько ломовиков друг за другом тянулись к западной окраине города. Дуда приказал извозчику пристроиться и ехать следом. На окраине миновали полицейский пост; колонна шла вдоль побережья Невской губы к посёлку Стрельна. Пока катили по городу, Голышкин и братья зорко поглядывали по берегам Невы и каналов – белые ночи ещё не закончились, отдельные парочки гуляли по тротуарам, по набережным – везде были люди. Лишь за городом, выехав к Невской губе, по берегу которой проходила дорога, они остались одни. Остановились возле больших валунов, образовавших подобие горного ландшафта. Здесь дно реки сразу уходило в глубину.