Сибирский червонец

Владимир Галкин

Сибирский червонец

…люди как люди... Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны — из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота.

Михаил Булгаков

Глава 1

Юный Серёжа Голышкин стоял на Английской набережной, недалеко от Зимнего дворца, смотрел на противоположный берег Невы, не отрывая восхищённого взгляда от архитектурного ансамбля Императорской Академии художеств. В глазах наворачивались слёзы. Родной Томск с купеческими теремами, украшенными ажурной резьбой, блекнул в его сознании, казался серым, захолустным. От досады он плюнул в реку: «А чёрт с ними!» В этом громадном городе он был совсем один. Прибыл в Петербург из далёкой Томской губернии. Там, в небольшом селе, выучился на богомаза. «Вот оно — настоящее искусство!» — думал он, глядя на ансамбль.

Сергей брёл к Сенной площади. Неподалёку от неё он снимал каморку у многодетной тётки Матрёны, промышлявшей хранением краденого. Воры из своей добычи выделяли ей малую долю деньгами, но в основном одеждой. Случалось, воры, забравшись в квартиру, где особо нечем было поживиться, не брезговали и детскими вещами, так что четыре дочери Матрёны одеты были прилично, что давало ей повод говорить: «Я не какая-нибудь, я для детей — всё!» На старших девчонок уже поглядывали мужчины. Сама бывшая труженица панели, чудом избежавшая венерических болезней, готовила дочерей для богатых клиентов.

— Над нашей сестрой смеются, унижают, — рассуждала Матрёна. — А немало барышень-дворянок и по-французски, и по-немецки, и на портефьянах брянькают, а живут впроголодь. И мужья ихние к нашей же сестре бегают. Ежели девица свежа да пригожа, состоятельному господину приглянется, тому ничего не стоит на содержание взять, а коли совсем невинная, бывало, и «взамуж» берут.

Двух старших дочерей, четырнадцати и шестнадцати лет, молодые воры лишили невинности. Мать только ахнула, обозвала дочерей «сучками» и стала продавать старших зажиточным петербуржцам. Деньги несла в банк, объясняя: «Это на приданое».

Молодому Голышкину надо было на что-то жить, художественное ремесло не кормило: «творцов» с мольбертами на улицах Петербурга сидело множество, каждый чуть ли не хватал прохожего за рукав: «Господин, желаете, увековечу?» Бывали даже драки из-за удачного места. Однажды его побили, приставив к горлу шило. Ничего не оставалось, как за кусок хлеба и за прожитьё в каморке помогать хозяйке: мыть полы, зазывать клиентов. Иногда он писал маслом обнажённых девчонок в особых позах — хозяйке нравилось.

Приходили два молодых вора расслабиться. Голышкин прислуживал и им. Увидев его потрёпанный вид, воры принесли ему почти новый сюртук, штаны и ещё не стоптанные башмаки, сказали: «Отработаешь!» Примкнув к ним, несколько раз стоял на «шухере1». Однажды осведомители сообщили ворам, что в одной из ювелирно-гравёрных мастерских клиенты часто сдают изделия в ломбард. Хозяева, люди дюже зажиточные, после рабочего дня выходят из мастерской и, заперев металлическую дверь на множество замков, до утра покидают здание. Мастерская и ломбард на ночь остаются без присмотра. А что замки — ерунда, отомкни отмычкой и заходи, грабь. Воры клюнули, но не учли осторожности хозяев. Действительно, заперев дверь, они расходились по сторонам, и так было в течение нескольких вечеров. Воры не видели смысла следить далее и беспечно потирали руки: «Сорвём куш», — но не позаботились узнать, где именно жили хозяева.

Хозяева понимали: предприятие в любую ночь может быть ограблено, потому и жили в этом же доме. После рабочего дня выходили из мастерской, шли в разные стороны. Побродив по магазинам, заглянув на Сенной рынок, терялись в толпе, но возвращались в здание, только с обратной стороны. Двухэтажный дом внутри разгораживала стена с дверью из жилого помещения в ломбард и мастерскую, и в случае попытки проникновения в ломбард в жилом помещении сразу звенел колокольчик: через глазки в двери и в стене хозяева наблюдали за тем, что происходило в мастерских и ломбарде.

Это был последний «шухер» Голышкина. Воры, отомкнувшие замки и застигнутые врасплох, пытаясь спастись, ранили одного из хозяев ножом. Но те оказались любителями «аглицкого» кулачного боя: тренированными ударами свалили с ног непрошеных гостей и с остервенением пинали, пока воры не перестали подавать признаков жизни. Об этом Голышкин узнал потом. Сейчас же он из засады наблюдал, как четверо дюжих парней снесли к набережной завёрнутые в мешковину два трупа и бросили в воду. «Не просты эти гравёры-ювелиры, — понял он, — оберегают своё». Из укрытия, в свете газового фонаря, он успел рассмотреть и запомнить их лица.

Узнав о смерти бывших клиентов, хозяйка распродала краденые вещи. Посчитав деньги, осталась довольна, в церкви поставила свечку за упокой.

Матрёна, теперь уже мама Мотя, клиентам представлялась Матильдой. Из клоповника переехала в просторный дом, отремонтировала его «по высшему разряду для благородных» и сокрушалась: «Вбухала деньжищи!» Однако понимала: состоятельным клиентам нужен максимальный комфорт. Нимфетки делали старикам оздоровительный массаж, стрижку, маникюр, в большой ванне купали, а если у клиента хватало сил — делали и всё остальное. Утомлённого гостя укладывали спать. Утром омолодившегося старичка везли на извозчике, и пара молоденьких красавиц на зависть соседям сопровождала его до места проживания. Стоило это всё громадных денег. Но никто не скупился — последние годы, последние радости.

Однажды приключился большой скандал: у одной из девочек приходящий доктор обнаружил первичный сифилис. Стали искать — нашли. Клиент, полу-дряхлый генерал, наградил её «дурной болестью». Оказалось, что страдали ею и жена, и сестра, и горничная — все давно безуспешно лечились, у сестры и вовсе провалился нос. Мама Мотя теперь наняла постоянного доктора, который каждый день осматривал не только девушек, но и клиентов. Осматривал под видом прослушивания лёгких, сердца, проверял и всё «остальное».

Дочерей хозяйка стала беречь, выискивая новых, свежих девушек и маленьких девочек в трущобных кварталах столицы. О её заведении зажиточные петербуржцы узнавали быстро — манила невинность, чистота ранней юности. Нимфеток не хватало. Мотя рыскала по ночлежным домам, по кабакам выискивала, а встретив на улице нищенку с ребёнком, уговаривала продать дочь, рисовала радужные перспективы сытой жизни. Нищенка, не зная, как выжить, избавившись от ребёнка и, не проявляя ни материнской любви, ни привязанности, пускалась в глухие загулы кабацкой жизни.

А больную девочку определили в спецлечебницу, учреждённую ещё Николаем Первым. Но девочка сбежала. Нашли её потом утонувшей в канале.

Серёжа Голышкин исполнял простую работу: мыл полы, передвигал мебель, прислуживал и девицам, за что они, когда он просил, по-приятельски обслуживали его. Случалось, что некоторые сбегали, получив первые деньги или украв их у хозяйки. Полиция, зная о нелегальном положении заведения и получая мзду, советовала маме Моте клеймить девушек знаками, как лошадей, ставя тавро на круп. Но это сочли крайней жестокостью, решили метить татуировкой. Если воровкам накалывали знак о принадлежности к определённой масти на руке, то будущим проституткам делали на лобке, пока он не покрылся волосяным покровом, надпись: «Страдаю, но молчу». Часто наколки были корявые, нехудожественные. Голышкин придумал красивый шрифт и под присмотром профессионального «кольщика» сам сделал татуировку одной из девиц, хозяйке понравилось. Теперь, если сбежавшую ловили, от беглянки требовали побрить лобок, будто в медицинских целях, «от вшей». Полиция видела, кому принадлежит девушка, и возвращала её хозяйке.

Голышкин в свободное время писал маслом русалок с мощными формами, греческих богинь, иногда делал карандашные наброски и даже целые законченные картинки альбомного формата. С разрешения хозяйки картины повесил на стену, стопку графических работ разложил на тумбочке рядом. На графику мало кто обращал внимание, а вот грудастых русалок и богинь «ценители» покупали.

Однажды два дюжих молодца, лица которых показались ему знакомыми, привезли пожилого барина. Барин звал молодцов Дедок и Дуда. Врачи советовали барину побыть с молодой, дескать, это успокоит нервы. Но прежде чем выбрать подругу, взор пожилого упал на рисунки на тумбочке.

— Прекрасная графика! — воскликнул барин.

Ему представили Голышкина. Барин попросил запечатлеть его в карандаше. Голышкин исполнил. Работа удивила.

— Гравёрное дело знакомо? Поучиться хочешь? — спросил пожилой, не давая ответить, и тут же спросил снова: — Али тут сытнее? Девки рядом? — Он похвалил рисунки, однако сделал несколько замечаний. Наконец остановился. — Ну, как?

— Я бы поучился, — скромно ответил Сергей. — Давно думал найти солидное занятие.

Когда его привезли, он узнал место своего последнего «шухера» — двухэтажное здание с железной дверью, зарешёченными окнами и ставнями; в доме он узнал ещё двоих, попавших в свет фонаря, когда те выносили из здания убиенных. Ему стало не по себе: «Вычислили и знают, что я проследил, сейчас разделаются». Но тут же успокоил себя: «Если бы хотели — в любом переулке перо в бок и на дно Невы. Стоило бы везти». Двое назвались: Владимир Глотов и Евгений Томилин. Те, что привезли его — Дедков и Дудин — сразу скрылись в незаметной двери за прилавком. Пожилой, Иван Иванович Базановский, указал место, где Глотов и Томилин будут учить Голышкина ремеслу.

Помимо гравёрной и ювелирной комнат рядом было помещение ломбарда с железной дверью и металлической решёткой в окошечке. Посетители приносили испорченные ювелирные изделия, Глотов и Томилин чинили. Золотой и серебряный лом Иван Иванович скупал сразу, а в гравёрном помещении из лома делали новые изделия. Но делали мало, подметил Голышкин, а в ломбард, где сидел сам Иван Иванович, приходили молчаливые люди, в саквояже приносили что-то. В случайном разговоре между Томилиным и Глотовым он услышал слово «песок», но не подал вида; однако заметил, как смутился Глотов, произнеся это слово. Сергей догадался сразу...

Рождённый в золотоносных районах Западной Сибири, где многие промышляли в горной тайге, он с отцом и другими родственниками, в артели и в одиночку, зарабатывали на «хороший кусок». Но случалось, «хороший кусок» оборачивался пустышкой. Понадеявшись на удачу, не сеяли, не пахали и зиму жили впроголодь. И редко фортуна одаривала долгожданной улыбкой. А однажды, упорно промывая в проходнушке2 и лотками породу, отец вскрикнул, будто увидел чудо. Поднял над головой самородок величиной с большую репу, и все артельщики смотрели на вскинутую отцову руку, как на подарок божий. Самородок кормил артельщиков и их семьи всю зиму. Сергей много лет спустя запечатлел этот момент в картине.

С детства его тянуло рисовать. Когда мать белила печку, он угольком подрисовывал в углу весёлые рожицы. Купец Угольников надумал потолки белить в доме. Нанял Серёгину мать. Она в помощь взяла сына: развела известку, синьку, сунула сыну кисть: «Мажь аккуратно, чтоб полос не было, с потолком без меня управишься, сбегаю корову доить». Но, подоив корову, нашла ещё дела и, когда вернулась, ужаснулась: Сергей, потолок побелив, добавил синьки, создал фон голубого неба. В отдельную баночку развёл сажи, смешал, подрисовал на потолке облака, и смотрелись они как взаправдашние.

— Что наделал-то! — всплеснула руками мать. — Не заплатит теперь. Синьки сколь ушло!

Но когда к вечеру Угольников вернулся, расставил ноги, изрёк:

— Экко! Живыя облака-то! — кивнул. — Молодец!

Купил ему краски, велел так же расписывать потолки в других комнатах. После работы дал Сергею денег и рекомендовал приятелям. Два дома в селе Сергей расписал за приличные деньги.

Потом отец в городе купил ему ещё красок, карандаши, альбом из плотной бумаги. Священник местной церквушки давал ему уроки рисования. У дяди — полицейского урядника, брата отца, он жил зиму в Томске, по рекомендации же священника учился иконописи в мастерской. Иногда выходил на пленэ́р, писал живописные уголки тихого Томска с его особняками-теремами, украшенными резной бахромой под крышами и наличниками на окнах.

— И охота на морозе стоять? — говорил дядя-урядник. — Брат твой двоюродный зачислен в школу полиции в Перми — будущща власть! А богомаз — пустое занятие, несерьёзное.

Но Сергей писал. И читал старые журналы и газеты, которые дядя приносил на растопку. Мастер-иконописец к весне заявил:

— Тебе, братец, в Петербург али в Москву, мои знания скудны. Затянет жизня тутошна, будешь иконки писать грошовые, чахотку наживёшь.

Отец с матерью собрали деньжат: «Коли у сына дар божий, чего ему в глухомани?» Отец подарил сыну припрятанный самородок с куриное яйцо: «Про чёрный день береги, может, когда пригодится, ювелирам продашь».

Молчаливые люди приходили раз в месяц, приносили что-то в саквояже. Однажды, когда они пришли в очередной раз, Сергей в щель между неприкрытой дверью и косяком увидел, как в присутствии Томилина, Глотова, Дуды и Дедка Базановский сыпал на тарелочку медицинских весов золотой песок. Глотов взвешивал, Томилин пробовал песок реактивами.

Как-то в мастерской никого не было, ему нужно было выяснить один вопрос. Он заглянул в гравёрную. Дверь в жилое помещение оказалась открытой, он подошёл ближе, глухой стук из глубины дома донёсся до его ушей. Сергей заглянул и впервые увидел расположение комнат в коридоре, лестницу, ведущую наверх, — как он предполагал, это были апартаменты самого Базановского. Потом стук прекратился, стали слышны голоса. Рассуждали о чеканке монет:

— В штемпеле трещинки появились, непрочеканенные элементы в рисунке. Пора менять. Несоответствие ещё когда прочухают, а чеканка выдаст. Вроде пока прилично, но намётанный глаз узрит.

Дудин, Дедков и Глотов с Томилиным были сложения крепкого, внешне похожие на Базановского. Оказалось, он был им дядей по матери. Она родила их от разных мужчин и умерла от чахотки. Отчество у всех четверых было Ивановичи. Когда Сергей с ними знакомился, от них пахло чем-то едким. Иногда братья уходили в жилое помещение и находились там всё рабочее время; с ним были молчаливы — их поведение Сергея интриговало, но он старался не вникать в вопросы, его не касающиеся, усердно постигал мастерство гравёра. Потом его допустили к ювелирному делу: учился плавить металл, тянуть золотую проволоку. Эта деятельность не казалась теперь лёгкой и романтичной. Возня с горелками, со всевозможными реактивами, от которых исходили кислые запахи — от него тоже стало пахнуть. Работу его проверяли реактивами, взвешивали золотую и серебряную проволоку, выданную для работы. Базановскому нравились его эскизы украшений. В столице звучали фамилии Фаберже, Овчинниковых... Базановский говорил: «Вот на какой уровень пробиваться надобно — цари, князья их клиенты. Но пока у нас кишка тонка». Неизменным было поведение всех пятерых: под конец дня все выходили на улицу, и он с ними. Базановский закрывал металлические двери, ставни — и все расходились в разные стороны.

Голышкина у мамы Моти по-прежнему считали своим, и когда он после работы приходил, по просьбе хозяйки с двумя девицами шёл на вечерний рынок, они помогали ему в выборе провизии. Потом на пролётке везли продукты домой. Иногда, перед закрытием рынка, он встречал там братьев — прикупив провизию, они о чём-то подолгу разговаривали с некоторыми продавцами... Часто с ними был Иван Иванович, заходил в один из магазинов, долго отсутствовал, выходил довольный...

Клиентов у фирмы было немного, но деньги у хозяина водились. Все четверо беспрекословно слушались Базановского, по субботам посещали частный спортивный клуб, там учились драться. Голышкин напросился с ними. Раз в неделю мужик с бакенбардами, то ли немец, то ли англичанин, показывал приёмы бокса, с акцентом объяснял, как надо лупастить противника, каждый удар по многу раз заставлял отрабатывать. Посетители прыгали через скакалку; резко нагибаясь, уходили, будто от удара, и били в кожаный, свисавший с потолка мешок, набитый песком. После разминки устраивались показательные бои. Это была не простая, с руганью площадной, уличная драка, где пьяные мужики размашисто колотили друг друга — у англичанина перед боем противники обязательно пожимали друг другу руки и, накондыляв друг другу, уже с фонарями под глазами, опять пожимали руки и расходились чуть ли не добрыми друзьями. Голышкин понял: все четверо племянников были не только работниками фирмы, но одновременно и её охранниками, защищали СВОЁ! Он стал регулярно посещать клуб. Первые тренировки казались ему однообразными, скучными, даже глупыми: прыгай, бегай, дерись с предполагаемым противником. Перед тобой пустота или стенка, а на стенке тень, а ты прыгай перед тенью, как дурак, изображая из себя боксёра. Бокс — с таким названием вошла в его жизнь кулачная драка.

После нескольких тренировок англичанин предложил Сергею провести первый бой. Сергей чувствовал — крепли его руки и ноги, и однажды, сжав кулаки, подумал: «Заехать бы кому-нибудь в рыло». Англичанин будто уловил его мысли — поставил перед ним невысокого, щупловатого мужичка. «Да я его соплёй перешибу», — ухмыльнулся Сергей. Но после первого же взмаха щупловатый увернулся, присел и ударил его в живот. Голышкин упал на бок, скрючившись, тот хотел было ударить ещё, но англичанин вовремя схватил его за руку, остановил:

— Ноу! Ноу! Ноу! Нельзя добивайт! Это не уличный драк! Это есть рыцарь поединок! Угрожайт смерт — бей, не жалей!

Голышкин стал относиться к тренировкам более серьёзно. Примерно ещё через пару месяцев, как обычно, он брёл среди громадных зданий к дому Матрёны Ивановны, поглядывая на окна высоких этажей, представляя себя знаменитым художником либо мастером-ювелиром со своим именным клеймом. Ему грезилось, что его изделия покупают высокопоставленные особы, его привечают в богатых домах, хозяева почитают за честь пригласить на званый ужин или обед, мечтают заполучить его для своей прелестной дочери в женихи, и он, когда-то ученик далёкого безвестного сибирского богомаза, восходит на пьедестал славы. В приятных мечтах он уже подходил к подворотне дома и уже зашёл в неё, как вдруг:

— Сымай клиф3! — прервал его грёзы грубый голос.

Перед ним стояли двое, в руке одного сверкнула финка.

— Сымай-сымай! — ощерился грабитель, подставив лезвие к горлу.

В сознании мелькнули слова тренера: «Угрожайт смерт — бей, не жалей!» Голышкин, снимая сюртук, незаметно сунул руку в карман, сжал в кулаке самородок-яйцо, резко накинул сюртук на голову грабителю, одновременно кулаком с самородком саданул его в висок. Грабитель, вскинув руку, машинально полоснул Голышкина по запястью и рухнул на землю. Появившийся в проходе дворник лопатой ударил по хребту второго грабителя. Пронзительно засвистел свисток. В проход вбежал городовой.

В полицейском участке Сергею перевязали руку. Дворник взахлёб рассказывал:

— Во дворе мусор лопатой согребал, вошёл в подворотню согрести, а там этот на того с ножом, а этот как хрястнет, а тот присел, а этот, — дворник указал на второго грабителя, — хотел было... Но я подоспел...

Оставшись с ним наедине, следователь сказал Голышкину:

— Ты ведь у Матрёны Ивановны в работниках был и сейчас квартируешь? Ты парень крепкий, силой не обделённый, городовые нам нужны. Подумай, братец, — и сообщил, что грабитель, которого он саданул, умер.

Неделю спустя, вечером, в дом мамы Моти пришёл городовой, сказал Сергею:

— Тебя к начальству. Велено в участок доставить.

В полиции губернский секретарь4, фамилия его Ромаевский, говорил вкрадчивым голосом:

— Ты смекалистый, надо бы послужить на благо отечества. С начальством согласовано, — выдержал паузу и произнёс, словно Голышкин уже дал согласие: — Будешь докладывать о действиях Базановского и его родственников: куда ходят, с кем общаются. И то, и другое, куда и с кем, — повторил он и, разминая ладони, добавил: — Обо всех контактах. — И уже мягче: — Подписывать бумаг не надо, в полицию ни ногой, встречаться будем у Матрёны Ивановны. — И неожиданно жёстко, буравчиком сверля взглядом Голышкина, произнёс: — Ты ведь человека убил.

Сергей потупился.

Однажды молчаливые люди не пришли в назначенное время. Сергей давно понял: несли они ворованное с приисков или скупленное у хитников5-одиночек золото. Металл должен был сдаваться в казённые скупки, сбывать на сторону противозаконно — за это, если поймают, каторга! Когда молчаливые не пришли ни во второй, ни в последующие разы, стали приходить другие, тоже незнакомые люди. Они запирались с Иваном Ивановичем в его закутке. Сергей слышал, как Базановский жаловался, будто оправдывался, что золотой лом граждане несут крайне скудно, с уральских приисков песок не поступает вообще, не из чего делать даже ювелирку; а пускать в дело настоящие империалы, изготавливать из них фальшивые с малым содержанием золота — смысла никакого, накладно, обыватель визуально определит фуфло. Когда они уходили, Сергей разглядел — на бандитов не походили. И впервые услышал обращение: «Здравствуйте, товарищи. Прощайте, товарищи». У Сергея похолодело внутри — в родных местах не раз приходилось ему слышать это обращение среди политических поселенцев, то были террористы-бомбисты, стрелявшие, бросавшие бомбы в полицмейстеров, губернаторов, министров и даже императорских особ. Сибирские жители политкаторжан не любили: они нарушали уклад, подрывали устои, сложенные столетиями. Сибиряки помогали вылавливать в тайге сбежавших с каторги, бывало, отстреливали их сами.

«За политику власти закатают туда, куда Макар телят не гонял», — так думал Сергей. Но, чтобы не вызвать гнев «товарищей» (а это не мелкие уголовники, у них организация — отомстят), он задумался, завертелась даже мысль: необходимо скрыться из города, избавиться от Базановского, от его племянников, но тихо, постепенно, не вызвав подозрений.

Голышкину всё же пришлось подписать бумаги. Говорили с ним ровным голосом, сообщили, что могут быть неприятности, если не станет он докладывать о Базановском и его поставщиках золота. Ювелиры всегда были в зоне интересов полиции, но Сергей чувствовал, что есть и какие-то другие причины. Перебрав в памяти, вспомнил неоднократно произнесённое поставщиками золота опасное слово «товарищ». Он оцепенел от ужаса — за связь с подобными революционерами каторжный срок неминуем, в иных случаях — виселица.

Он и сам интересовался, откуда поставщики добывают металл, выгодно ли изготовление фальшивых пятирублёвиков? В конце концов стал подсчитывать сам, получался большой процент прибыли. Меди — на копейку, золота в пятирублёвой монете всего лишь половина, и получается из копейки два с половиной целковых. Голышкин заинтересовался, но войти в доверие к Базановскому не видел возможности.

Однажды, не придумав ничего лучшего, он решил пойти ва-банк... Попросил Базановского выслушать его с глазу на глаз. Он рассказал патрону, что знает о том, что в подвале его дома чеканят фальшивые монеты, что с Урала некие «товарищи» приносят им недорогой золотой песок и самородки, и что в полиции его принудили следить за Базановским. Рассказал также, что в отчётах полиции он выражал мнение: стоит ли тратить время на обычного, мелкого ювелира-гравёра, который желает лишь пробиться в высшие сферы, что Базановский — обычный ремесленник.

И, чтобы подкрепить свою верность, вечером же докладывал Базановскому о своём посещении следственного отдела. Базановский действительно стал ему доверять, но задавался вопросом: какая Голышкину корысть? А корысть была проста: Сергей ждал, как художник — славы, как обыватель — больших денег. Провожая взором проезжающих в колясках богатых молодых людей, он подолгу стоял с закрытыми глазами, представляя себя на их месте.

Сергей Ильич Голышкин стал делиться с Базановским мыслями по поводу поступления золота из Сибири. Но для начала он предложил посетить выставку одной картины.

Когда приехали к маме Моте, долго смотрели на выставленное в большой комнате полотно. Окончательное название у неё было «Триумф старателей». Сергей рассказывал, какие огромные запасы драгоценных металлов хранит в себе сибирская земля. Есть месторождения, о которых только местные знают, черпают понемногу, не разрабатывают до конца и не показывают никому. За уральскими же месторождениями власти наблюдают намного пристальней. Базановский задумался.

Идея Сергея показалась ему интересной. Возможно изготавливать империалы и полуимпериалы из чистого золота? За идею о сибирском золоте и за самородок Базановский щедро заплатил Голышкину.

Через неделю, проходя мимо Гостиного двора на Невском, Сергей заглянул в один из магазинчиков под названием «Джентльмен». Взгляд привлекла витрина: на ней были развешаны шляпы, костюмы, галстуки, разные трости — для инвалидов и для джентльменов: стильные, с набалдашниками, закруглёнными деревянными ручками, из слоновой кости, некоторые инкрустированы перламутровыми узорами. Сергей Ильич Голышкин рассматривал долго, любовался тонкой работой, приказчик вытанцовывал перед ним, наконец устал, сказал холодно: