Старик и талисман

– О-о-о… Да я вижу, что у тебя пузо может растягиваться, словно меха аккордеона, – рассмеялся сержант Раздеваев.

Глядя на Раздеваева, который так живо и весело подковырнул Джанова, все вокруг расхохотались.

Однако тот не растерялся, но немного сконфуженно ответил:

– Ничего, у меня аппетит отменный, да уж и у каждого, считаю, организм выдержит и по три порции.

Слушая их, сидящий рядом с Джановым белобрысый боец, засунув в рот большой кусок мяса, хотел что-то, видно, добавить. Он, урча и мотая головой, невнятно про себя промямлил какие-то слова и поперхнулся… Увидев его скорченное лицо, сидящие вокруг вновь прыснули от смеха. Чтобы не рассмеяться, я откусил лепешку, бросил в рот кусочек мяса и, сохраняя спокойствие, стал старательно жевать.

Старик тоже добродушно заулыбался, глядя на солдата, но ничего не сказал.

– Дед, а дед, попробуй вот нашей красной рыбы, просто объеденье. Без неё мы бы в Афгане не выжили, – улыбаясь во весь рот, предложил рядовой Исмаилов, протягивая старику открытую банку кильки в томатном соусе.

Старик осторожно поставил на плоский камень свою пиалу, взял банку, зачерпнул ложкой маленькие кусочки рыбных консервов, положил в рот и проглотил, но больше кушать не стал, отложив банку в сторону. Через минуту он сузил глаза и поморщился:

– Во рту горько, животу тяжко. Как вы ее едите? В такую банку загнать рыбу, причем такую еще маленькую… Свежую и большую её надо есть или сушёную…, – старик взял пальцами кусочек мяса и стал медленно его жевать.

Дальше ужинали молча. Уставшие и голодные бойцы не торопясь уплетали мясо с аппетитными лепёшками, греясь от печки-жаровни и открытого огня между камнями, где только что стоял казан.

Сидели, подвинув ноги к огню, чтобы просушилась обувь. Шапки-ушанки были вывернуты наизнанку и надеты на теплые камни, но оружие держали под рукой, чтобы быть в готовности ко всему.

Я наблюдал за стариком Муатабаром, как тот держал лепёшку. Он дорожил каждой её крошкой, даже подбирал упавшие с камней. Шурпа была сытная, с добавкой риса, и старик её, как все, просто медленно отхлебывал, а затем взял ложку, подставляя под неё ладонь левой руки, боясь обронить даже крупинку.

«Надо же так? – подумал я. – А ведь он щедро, не скупясь, встретил нас, но вот эта бережливость, видно, воспитана всей его многотрудной жизнью». Мне хотелось завести с ним разговор, узнать о нём больше, ведь нас предупреждали, что старик знает много интересного, но пока не спешил.

Если наши солдаты ели только мясо без костей, а кости бросали в одно место для собак его брата муллы Хайруллы, то старик кости не бросал. Он молотком раздалбливал их и высасывал ароматный мозг, только затем бросал в отходы. Рядовой Турсунов в это время, как я понял, по просьбе старика следил за тем, чтобы поддерживать огонь. После того, как бросил последнее полено в костёр, он что-то сказал старику на языке фарси. Старик Муатабар кивнул головой, после чего Турсунов направился в сарай и принес оттуда ещё охапку дров. Подложив дрова, от набрал с колодца воды и поставил на огонь большой, черный от копоти чайник.

Над ущельем и в долине уже наступала тёмная, немного туманная и прохладная ночь. Тускло белели высокие хребты гор, освещённые лунным светом. Месяц в это время находился в фазе «Растущая луна». Чёрное небо, с редкими облаками, прорезали падающие с огнистыми полосами звезды. А перед нами во дворе дома от лёгкого ветерка слышен был шум раскидистых веток высоких деревьев.

Время от времени где-то внизу в долине слышались выстрелы и в воздух взлетали осветительные ракеты. Вдруг, рядом в сарае, раздался шум, а затем какой-то грохот. Бойцы мгновенно вскочили, вскинув наперевес автоматы, но старик опять кивнул и что-то сказал на своем Турсунову. Они направились к сараю. Я последовал за ними. Войдя в хлев, увидел, что козы тянулись за высушенной травой и поломали изгородь. Заметив старика, они заблеяли, но от стога с травой не уходили. Старик хворостиной, с помощью Турсунова загнал их обратно, укрепил изгородь, а в стойло положил сена. Напротив, за другой изгородью, лежали, не обращая внимания, овцы, а ещё дальше, видно, были куры.

– А вы один справляетесь с таким хозяйством? – поинтересовался я.

– Справляюсь, пока есть силы. Ханум [3] в Кабул уехала к сыну. Правнуки с младшим внуком со мной жили, но неспокойно в настоящее время, поэтому перебрались в Суруби. На электростанции там работают три моих сына и пятеро внуков. Они продолжают мои традиции, ведь я много лет там сам трудился, – стал рассказывать старик, пока мы возвращались обратно.

Когда мы вернулись обратно, бойцы в это время о чём-то беседовали, дымили сигаретами, а некурящие пили горячий обжигающий чай.

– Закури дед! – протянул ему пачку «охотничьих» младший сержант Курмашев.

Старик взял сигарету, повертел ее в руках, затянулся несколько раз и наклонил голову, как будто к чему-то прислушиваясь. Сделав еще одну затяжку, он закашлялся и затушил сигарету.

– Что дед, не нравится? Анашу, наверное, куришь, а может гашиш, или чарс, как тут у вас называют эту зелёную травку. Наверное, и мак выращиваете, чтобы покрепче что-то было и побольше кайфа? – с иронией спросил рядовой Иконников.

Старик посмотрел на бойцов и хмуро, но уверенно стал разъяснять:

– Гашиш курят и мак для наркоты, выращивают безнравственные люди. Они стараются заглушить вину, которая терзает их. Другие и вовсе не могут разобраться в жизни. Бояться всего и хотят забыться, а надо грехи свои отмаливать перед всевышним…

Я такими делами и весь мой род никогда не занимались. А вот мак у меня для пряностей растёт. Для себя выращиваю и табак, семена которого давно ещё привезли советские друзья, когда строили гидроэлектростанцию «Наглу».

– О, как вы хорошо разговариваете на русском языке, уважаемый Муатабар. Где вы этому научились? Как стали общаться с советскими специалистами в ходе строительства и работы на электростанции или ещё раньше? – поинтересовался сержант Волков. – Впервые я встретился с советскими спецами намного раньше… – Старик развязал широкий пояс из верблюжьей шерсти, вынул из него кожаный кошель и достал старую, начала двадцатых годов, красноармейскую звезду. Обрамлённая яркой красной эмалью, она засверкала на ладони старика в отблесках пламени костра. Он дрожащей рукой, которая была вся в рубцах и шрамах, словно святыню и бесценную реликвию, протянул её мне. Я с восхищением и удивлением рассматривал ее, потом передал по кругу бойцам.

– Дед, а дед, это твой трофей? Наверное, басмачом был, против Красной Армии у нас в Средней Азии воевал, а потом вот сюда в Афганистан бежал? – с подковыркой спросил белобрысый солдат, сразу же задев старика за живое и с ехидным смешком наблюдая за его реакцией…

Наступила секундная тишина, но как только солдат попытался дальше продолжить разговор, рядовой Балахонов, сидящий рядом с ним, резко оборвал его:

– Ну ты, Дима, подлец! Что за выпады такие оскорбительные?

– Да ну тебя, не вяжись! Подумаешь, что тут такого я сказал, – равнодушно и вновь с ухмылкой сквозь зубы бросил Дмитрий.

– Вот как?

– Да-да, именно так!

Кинув взгляд на зарвавшегося слева от себя соседа, в разговор включился Подольских. Он весь побагровел от возмущения.

– Ты что каркаешь! Спятил что ли? Ничего так и не понял, что вести себя надо поприличней! – воскликнул он и, сдвинув к переносице брови, тут же заехал Дмитрию подзатыльник.

Тот вначале попытался вскочить и поднял руку, чтобы дать сдачи, но увидев напротив суровый взгляд сержанта Волкова, со злостью махнул рукой.

– Да ну вас всех! – выразился он и заёрзал, хлопая себя ладонями по коленам, не зная, как продолжить разговор.

Наблюдая за происходящим, я случайно раскусил горошину перца, спрятавшуюся в шурпе. Во рту сжалось, но, стараясь внешне сохранить самообладание, пока молчал. Про себя решил немного выждать и выслушать, что скажут другие.

– Слушай, а ведь ты доиграешься, – резко высказал бойцу сержант Волков и, обернувшись ко всем сидящим, покачав головой, добавил:

– Да, поведение его граничит с неблагоразумием, даже с глупостью. Видимо, просто не понимает, с кем имеет дело, и не отдаёт себе отчета.

Тут в дело вмешался и сержант Раздеваев. Он, в свою очередь, распрямил плечи, покосился на солдата, но не стал его воспитывать, а тихо и сурово сказал:

– Зря ты это так! Застегнись и приведи себя в порядок! А язык свой заткни в одно место, шут гороховый, не то ответишь за это. Найдём методы.

У Дмитрия сразу же испуганно забегали глаза.

– Пацаны, да это ж я… просто так… пошутил. Больше не буду, – бормотал он, с усилием изображая на лице улыбку.

Осознавая наконец, что брякнул лишнее, он встал, бросая взгляд на окружающих, в ожидании поддержки сослуживцев. Его губы вытянулись и затрепыхались в готовности что-то сказать. Поняв, что её не дождется, он весь съёжился, вобрав голову в плечи, и растерянно посмотрел на меня, на старика и окружающих, видя осуждение всех.

Сержант Раздеваев ухмыльнулся и довольным голосом, кивнув в сторону, произнёс:

– Видали, какой неприязненный. А ну-ка садись!

Дмитрий присел, тупо уставившись в землю, а затем с каменным лицом начал смотреть по сторонам таким видом, будто наступил конец света.

Старик не ожидал услышать в свой адрес такую колкость и обидные для него слова. На одно мгновение в обращённом на меня взгляде промелькнуло что-то похожее на обиду или упрёк. Он попытался улыбнуться, но помрачнел, опустив голову.

Я понял, что пора уже мне самому разрядить обстановку и надлежащим образом отреагировать на нелепую остроту и подковырку солдата. С его стороны это было оскорблением чести и достоинства человека.

– Прекратите задавать глупые вопросы, дорожите гостеприимством, – вмешался я. – Чтите свою честь и достоинство! Не порочьте звание советского солдата… Самый уважаемый старейшина кишлака прошёл очень тяжёлую, но достойную жизнь, что позавидовать можно. Цените это и не говорите глупостей.

В воздухе повисло напряжённое молчание, и только шум ручья во дворе да потрескивание угольков поленьев в костре пытались немного его нарушить.

– Простите, достопочтенный Муатабар-ага, за глупый вопрос со стороны солдата, – вновь прервав молчание, продолжил я, обернувшись к старику.

– Да у него постоянно язык опережает разум. Видно, в детстве кирпич на голову упал, – с подковыркой уже в адрес Дмитрия добавил рядовой Турсунов.

Старик держался даже более сдержанно, получше усаживаясь и пристально глядя на реакцию окружающих. Такого резонанса и общего осуждения коллектива старейшина Муатабар тоже не ожидал. Выждав немного, он спокойно махнул рукой, а затем встал и не спеша стал говорить:

– Я не обижаюсь. Вижу, что аскер [4] пошутил. Но, мне приятно, что у вас такой дружный коллектив. Однако не будем упрекать этого юношу, смеяться над ним. Все мы под богом нынче ходим. Мудрость приходит с годами…, – после чего провёл левой рукой по серебристой бороде и, поднявшись с места, подняв обе руки к небу. Развернувшись на восток, его взгляд утёрся в белоснежные хребты гор. Голос старика приобрёл повелительный оттенок. Все встали и уставились в сторону скального массива, освещаемого тусклым светом только что выглянувшей из-за тучки луны.

– Вздохнём полной грудью вот это прекрасный горный воздух, вспомним всё доброе, приятное… Попросим у всевышнего, чтобы у каждого сбылись самые светлые, сокровенные мечты, чего желает человеческая душа. Ведь говорят же, что хорошее желание это уже половина дела.

Он улыбнулся доброй, загадочной улыбкой и, присаживаясь, раскрыл ладонь, на которой вновь зажглась ярко-красная эмаль. Глядя на алую переливающуюся в бликах костра пятиконечную звезду, старик восторженным голосом продолжил:

– А мне вот её в конце двадцатых годов подарил высокого ранга красный командир. Тогда на севере Афганистана мне пришлось, совместно с одним из отрядов красноармейцев, сражаться против мятежников и банд басмачей Ибрагим-бека. Служил тогда я в афганской армии… – Старик, бережно укладывая звезду обратно в кошель, задумался, покачал своею седою бородою, прикрыл глаза и поморщил лоб, видно пытаясь что-то вспомнить.

В бликах огня морщины на его лбу казались более глубокими. Через десять секунд он открыл глаза, протёр лоб, вновь повернулся к рядовому Турсунову и шепотом заговорил с ним на фарси. После чего они встали и, кивнув мне, что, мол, сейчас опять на время отлучатся, ушли в дом.

Через некоторое время двери распахнулись и в одной руке с лампой, а в другой – с какими-то документами показался старик. За ним вышел Турсунов, держа в руках два ружья. Старик, радостно улыбаясь, стал показывать свои фото в молодости, где он был в афганской военной форме. Ещё несколько фотографий были в кругу красноармейцев в городе Ташкенте, одно фото – среди большой группы вооружённых людей на общем снимке перед воротами Мазари-Шарифа. Здесь были и снимки строительства гидроэлектростанции в Суруби, где старик Муатабар в то время работал мастером.

Пока все с любопытством рассматривали фотографии, старик протянул мне старинное кремневое ружьё, врученное ему самим королём Афганистана Аминуллой-ханом, и охотничье ружьё, которое он получил в награду от советского военачальника. Охотничье ружьё было с клеймом фирмы «Зауэр». На нём сохранилась полустёртая гравировка на арабском и русском языках «За совместную борьбу с мятежниками и басмачами Ибрагим-бека. 1929 г.».

Бойцы, бережно передавая из рук в руки фотографии и ружья, с восхищением рассматривали их.

После подковырок в адрес старика стало тихо, никто не проронил ни слова. Было просто стыдно.

Пользуясь минутой установившейся тишины, рядовой Подольских простой и незначительной в сущности фразой переключил внимание всех и снял нависшее напряжение.

– Пацаны! Кажется, завтра мы все после недельной пасмурной погоды увидим восход солнца.

– Почему ты такой чудесный вывод делаешь? – молвил младший сержант Курмашев.

– Смотрите! На небе почти нет облаков и сколько много звезд. А горы просто неописуемо красивы. Ледники, наверное, скоро начнут таять, – изложил он и, уже обращаясь к своему другу рядовому Балахонову, добавил:

– Илья, расскажи всем, как там у тебя на родине, в Дагестане. Такие же горы и красота, как здесь?

– Эх, ребята, видели бы, как у нас красиво в Дагестане. Я сам из села Суюткино, что в Кизлярском районе, но успел побывать во всех точках республики. Когда учился в школе, то в пионерские походы ходили, на экскурсии ездили. Эти здешние места чем-то напоминают наши. У нас там есть очень красивая и таинственная гора Шалбуздаг. Она самая высокая на востоке Кавказа.

– Ну… и чем она такая таинственная? – промолвил рядовой Исмаилов.

– У неё очень красивый природный вид среди всех дагестанских гор. Но вот самое интересное, что, в отличие от окружающего горного массива, там практически полностью отсутствует снег. Даже если и выпадает, то очень быстро тает. Её святой у нас называют… Там на склонах находится могила Сулеймана, почитаемого мусульманами. По преданию, он был праведником и молился Аллаху, просил у него защиты для мусульман. Чуть выше, на каменистом плато, расположено озеро с кристально чистой водой, позволяющей видеть все камни на дне, – Балахонов замолчал и попросил долить горячего чая.

Старик Муатабар, отвлекшись от нахлынувших на него мыслей, сделал наклон головы набок, что указывало на пробуждение его интереса. Он внимательно прислушивался к тому, о чём говорил Балахонов, уточняя у Турсунова непонятные ему слова. Затем, приблизив к костру своё умное, серьёзное лицо и помешивая угли, обращаясь к Балахонову, дружелюбным тоном спросил у него:

– Расскажите поподробнее об этой горе. Мне очень интересно слышать о почитании в вашей стране мусульманских святыней. Взбодрившись крепким чаем и тем, что его рассказ вызвал интерес, Балахонов сразу повеселел и продолжил:

– Этой святой горе молятся о прощении грехов и просят у неё исполнения самых заветных желаний. А ещё там есть одна пещера, которую местные жители называют «грехомером». Считается, что через неё не может пройти человек, душа которого слишком грешна. Причем неважно, какого он телосложения.

– Ты не шутишь, на самом деле? – удивлённо спросил рядовой Иконников.

– Там, чтобы пройти, надо поразмыслить мозгами, так как эта пещера имеет довольно сложное строение стен, поэтому и пролезть через неё нелегко…

Сидя на камнях и попивая крепкий ароматный чай, бойцы с пылким интересом слушали рассказ Балахонова. Одновременно они вглядывались в изумительно красивые белоснежные горы и бездонное, бесконечно глубокое, нависающее над нами, сияющее звездами небо.

Солдаты уже не вступали в реплики, и чувствовалось, что они летают где-то в облаках, вспоминая каждый своё родное гнёздышко. У каждого из них здесь, в далеких от родины афганских горах, не было ничего дороже, чем свой родной край, место, где родился, где вырос, откуда уходил в армию. Не было дороже и неба, под которым они жили.

Видно было и то, что многих после сытного ужина и усталости за день неимоверно тянуло в сон. Они начали ложиться на своих палатках прямо на камнях у костра и на площадке у печи-жаровни.

Старик слушал всех, покачивая головой, а затем окинул бойцов своим прозорливым взглядом и сказал:

– Поутру я покажу всем тоже святое для нас место. Уверен, что всем понравится, а сейчас кто сильно устал и не желает дальше вести нашу беседу, может укладываться спать. Только вот не во дворе, а в доме.

Старик Муатабар встал, взял одну из керосиновых ламп и пригласил меня следовать за ним. Вслед за ним я с сержантом Раздеваемым и рядовым Турсуновым вошли внутрь дома. За узким коридором оказалась довольно просторная комната с длинным, но узким окном. Свет от лампы упал на большой ковёр на полу и подушки с одеялами.

– Вот здесь могут размещаться ваши солдаты на отдых, – показал он рукой.

– Спасибо! – ответил я, выходя обратно во двор. Я смотрел на старика, его манеру высоко держать свою седую голову, на его уверенную, совсем не

старческую походку и видел в этом большую внутреннюю силу. В его немного опущенных плечах чувствовался не только тяжёлый труд и груз прожитых лет, но что-то еще. Мне лично хотелось узнать о старике, о его жизни, и была уверенность, что разговор получится интересным, поэтому по ходу движения спросил его:

– А о себе, достопочтенный Муатабар-ага, о схватках с басмачами и работе на электростанции расскажите?

– Если только вы не устали и располагаете временем, чтобы выслушать меня, тогда можно вспомнить те года, – ответил старик.

Я взглянул на часы – стрелка приближалась к девяти вечера. До полуночи оставалось более трёх часов, а впереди ещё и ночь. Времени было предостаточно на то, чтобы выслушать и задать интересующие вопросы старику, а потом немного отдохнуть. В девять часов по графику должен был менять парных часовых на тропе, отходящей от кишлака, лейтенант Чепиль, и я тоже решил пройтись с ним. – Уважаемый, Муатабар-ага, давайте через полчаса начнём нашу беседу. Уверен, что всем нам не будет скучно. Вы просто заинтриговали всех, – заверил я его.

– О, да. Я в вашем распоряжении, действуйте по вашему усмотрению, – улыбнулся и довольно приветливо, своим сильным голосом, ответил старик.

Разумеется, в тот вечер и ночь мы располагали временем, чтобы выслушать старейшину кишлака. Поэтому, не торопясь, я решил вначале сам проверить подходы к нам с этой стороны кишлака. Махнув рукой сержанту Раздеваеву, который стоял с бойцами, готовыми к ночному дежурству, я направился к ним.

Сменив часового у калитки, мы беззвучно проскользнули на улицу. Там было совсем темно и тихо, всё вокруг едва различалось в слабом свете. Спустя минуту-две послышались шаги и блеснул свет фонарика, освещая дорогу. Подошёл лейтенант Чепиль с двумя солдатами, и мы вместе направились на тропу, где находился парный патруль. При их смене я спросил:

– Ничего подозрительного не заметили?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Тихо вокруг, даже шороха не слышно. Правда, жутковато немного среди этих безмолвных скал, особо от этого неизвестного входа в ущелье, о котором нас предупреждали.

Осторожно поднявшись по скользким, протертым веками каменным ступеням к арке, я стал внимательно всматриваться в темноту. Если сама тропа, по которой мы шли, от света растущей луны, тускло, но просматривалась, то по ту сторону арки, где находилось ущелье, был мрак и странная, гнетущая тишина.

Напряженно вслушиваясь и всматриваясь во тьму, в ушах появился непонятный шум, а в глазах мерещились какие-то тени. И вот из чёрной глубины я уловил тихий плеск воды, а затем какие-то непонятные звуки, которые время от времени повторялись. Шагнув со взводным шага три внутрь арки, мы сразу же через несколько секунд отчетливо услышали шорохи. Правая моя рука непроизвольно потянулась к автомату, а левой, взяв за руку лейтенанта Чепиля, и шепнул:

– В случае чего прикройте!

Бойцы вместе с командиром взвода с автоматами наизготовку моментально заняли позицию к бою. Прижавшись к стене арки, я сделал ещё несколько шагов вперёд, на всякий случай нащупал гранату, чтобы при появлении духов швырнуть вначале ее, а потом ударить из автомата. Через мгновенье все услышали громкое хлопанье крыльев, и вскоре всё затихло. Выждав несколько минут, я вышел обратно и в полумраке окинул взглядом саму арку, сделанную изваянием самой природы, а потом спустился на тропу.

Мне всё казалось, что духи, понеся потери, могли как-то пройти сами или с помощью местных жителей незаметно в это маленькое ущелье. В связи с чем при инструктаже часовых я вновь сделал упор на усилении бдительности, после чего мы направились обратно к месту своего отдыха. И вот вновь впереди вырос каменный дувал, затем и калитка у входа в дом старика Муатабара. За ними во дворе мерцали отблески красных огней.

Часть вторая

Захватывающий рассказ старейшины кишлака

Глава пятая

Служба в королевской гвардии. Участие в войне за свободу и независимость

Ближе к десяти вечера тучи рассеялись. Кишлак уже погружался в сон, царила тишина. Только далеко внизу из долины доносились иногда выстрелы, взлетали осветительные ракеты. На тёмном, почти безоблачном небе мерцали звезды и падали зарницы. Серп месяца своим тусклым серебристым светом, выйдя из-за небольшого облака, залил весь двор старика, у которого мы остановились. Чёрными контурами вырисовывались в прозрачном сумраке силуэты людей и очертания деревьев.

После обильного сытного ужина небольшая часть бойцов уже ушла отдыхать, несколько человек спали под навесом у печки-жаровни. Во дворе вместе со стариком осталась основная группа самых любознательных. Пламя костра, поднимаясь, выхватывало из темноты суровые лица солдат. Они сидели тесным кружком у костра, пили чай, любуясь отлетающими и гаснущими в воздухе искрами, тихо переговаривались. Отблески огня метались по оружию, выставленному под навесом в пирамиду.

Как я понял, они ждали нашего возвращения, чтобы продолжить интересную беседу со стариком. Сам старик, собираясь с мыслями, задумчиво смотрел на согревающиеся языки пламени, ворочая острым железным штырем угли и обожжённые поленья. Его лицо и руки в тусклом лунном свете казались абсолютно белыми.

Окинув внимательным взглядом всех, кто остался из бойцов у костра и печки-жаровни, я присел на колоду рядом со стариком, который, поджав под себя ноги, расположился на украшенной восточным орнаментом подушке. Сержант Раздеваев слегка отодвинул в сторону рядового Балахонова, уселся по левую сторону от меня на плащ-палатку.

– Ну что, уважаемый Муатабар, продолжим нашу интересную беседу. Думаю, ваши воспоминания затронут всех, – предложил я, смотря, как сполохи пламени красными бликами плясали в его глазах, отражая какие-то тайные неуловимые мысли.

Старик, поглаживая рукой бороду, взглянул на тёмное небо, затем внимательно посмотрел на слушателей, подумал немного и стал развивать свои мысли:

– В молодом возрасте к воспоминаниям таких, как я, относятся по-разному. Кто с интересом, а кто – просто с недоверием и без особого любопытства. Только с возрастом прошлое всё больше и больше приходит в мыслях человека и овладевает его чувствами, причем независимо от того, приятное оно было или горестное. Стереть с памяти то, что сами пережили, прочувствовали каждой клеткой человеческого мозга, просто нельзя, – подчеркнул старик, перебирая одной рукой чётки, а другой продолжая железным штырем переворачивать угли. Он многозначительно помолчал несколько секунд, пристально всматриваясь в лица солдат, и начал свой рассказ:

– В далеком 1919 году эмиром Афганистана стал Аманулла-хан. В это же время я, с тремя юношами из нашего кишлака, по рекрутской системе был призван в афганскую армию. Как крепкий и сильный мужчина, – распрямив плечи, улыбаясь, продолжил старик, – я попал служить в королевскую гвардию.