Пустошь 3. Наследие пустоты

И видение сменилось, перетекая одно в другое, как кадры старой киноленты. Теперь он снова видел Пустоши, знакомый до боли адский пейзаж, но на их фоне, посреди мертвых, потрескавшихся земель, сиял огромный, полупрозрачный, переливающийся всеми цветами радуги купол. Он был похож на мыльный пузырь размером с небоскреб, но прочный, вечный, сияющий неземным, внутренним светом. Сквозь его, мерцающую оболочку Алекс снова увидел ту самую зелень, те самые реки и леса, тот самый рай, увиденный мгновением раньше. Оазис. Утопия. Миф, оказавшийся явью. Сердце его заколотилось в груди, сжимаясь в тисках невыносимой боли от раны и этой невероятной, почти кощунственной надежды. Найти это место, превратить все пустоши в похожий Оазис.

И тогда, поверх всего: боли, видений и надежды, он услышал Зов. Не звук, доносящийся до ушей, а вибрацию, идущую из самой глубины его существа, из каждой клетки его тела. Тихий, настойчивый, властный и в то же время бесконечно родной, как голос матери. Кто-то звал его по имени, беззвучно, но ясно, заставляя каждое нервное окончание отзываться на эту безмолвную музыку. Он звал его домой. В то место, где ему больше не придется быть чудовищем, чтобы выжить. В то место, где раны заживают, а яды теряют свою силу.

«Источник», — прошептало что-то в самых потаенных уголках его разума, и это слово отозвалось эхом во всей его душе, наполнив ее новым, незнакомым смыслом.

Это был зов Источника. Той самой легенды, сказки для потерявших надежду, утешения для обреченных, которую он всегда считал красивой, но опасной иллюзией, уловкой для слабаков. Теперь он знал — это была правда. Единственная правда, которая имела значение.

Алекс, истекая кровью и ядом, с телом, пронзенным болью, из последних сил, дрожащей рукой потянулся к сияющему куполу, к этому миражу, ставшему реальнее всего, что его окружало. Его пальцы, залитые собственной кровью, вытянулись в немом отчаянном жесте, преодолевая расстояние, которого на самом деле не существовало. Казалось, еще дюйм, еще одно крошечное усилие — и он коснется этого света, почувствует его животворное тепло на своей израненной коже, очистится, исцелится, смоет с себя всю грязь и боль Пустошей…

Но тьма, холодная, безжалостная и густая, как смола, накрыла его с головой, не дав сделать этот последний, отчаянный бросок. Она вползла в его сознание, затушила сияние купола, заглушила зов. Сознание угасло, как перегоревшая лампочка, и он погрузился в бездонную, беззвездную пустоту, унося с собой в небытие единственный якорь — незабываемый, жгучий образ зеленого рая и эхо зова, который уже нельзя было игнорировать. Зова, который менял все. Теперь у него была не просто цель выжить. У него была цель жить.

Глава 6. Под куполом жизни

Боль вернулась к нему первой. Глухая, ноющая, разлитая по всему телу, словно его долго и методично перемалывали в гигантских жерновах. Каждая мышца кричала о перенапряжении, каждый сустав ныл от усталости, а в висках стучал тяжелый молот отголосков яда. Затем пришло воспоминание. Не линейное, а обрушившееся каскадом чувственных кошмаров: вспышка боли в шее, холодящий ужас, предательски знакомый запах пота и металла и всепоглощающая, густая, как смоль, тьма, в которую он провалился, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы.

Алекс застонал больше от отчаяния, чем от физического страдания. Он попытался пошевелить онемевшими конечностями, ожидая ощутить под собой колючий, зараженный песок Пустошей, вдохнуть едкую, радиоактивную пыль, смешанную с запахом его собственной крови. Но вместо этого его ладони утонули в чем-то мягком, прохладном и невероятно живом. В траве. Настоящей, сочной траве, которая пружинила под его пальцами, оставляя на коже капельки росы.

Он медленно, с трудом, будто разбитый механизм, открыл глаза. И замер, не в силах поверить в то, что видел. Его мозг, привыкший к палитре выжженных охр, багровых аномалий и свинцовых туч, отказывался обрабатывать эту информацию.

Над ним был не ядовито-желтый или кроваво-красный небосвод Пустошей. Над ним простирался купол. Огромный, идеально прозрачный, словно выточенный из цельного кристалла, сквозь который лился мягкий, золотистый свет, не имеющий ничего общего с ослепляющим солнцем или болезненным сиянием зараженных зон. Этот свет был теплым, ласковым, он обволакивал его, как одеяло. Воздух, который он вдохнул полной грудью, был чистым, свежим и влажным. Он пах… пах жизнью. Сладковатым ароматом цветов, свежестью воды и озоном после грозы. Этот запах обжег его легкие, непривычные к такой чистоте, вызвав приступ легкого головокружения.

Алекс приподнялся на локтях, и мир вокруг него обрел форму, каждую деталь которой хотелось рассматривать бесконечно. Он лежал на небольшом поле из изумрудно-зеленой травы, такой густой и ровной, что она казалась ухоженным газоном из забытых снов. Рядом, извиваясь серебристой лентой, журчал ручей. Вода в нем была настолько прозрачной, что он видел каждую песчинку на его дне, каждую прожилку на гладких, отполированных водой камнях, крошечных рыбок, вспыхивавших словно живое серебро в золотых лучах. По берегам, склонившись к воде, росли цветы — не чахлые, мутировавшие побеги Пустошей, а пышные, яркие бутоны всех цветов радуги: алые, словно капли крови, сапфировые, глубокие, как ночное небо, солнечно-желтые, излучавшие собственный свет. Некоторые из них он знал по своему родному миру — ромашки, колокольчики, другие были ему совершенно незнакомы, их лепестки были причудливой формы и испещрены мерцающими прожилками. Неподалеку стояли деревья с густыми, здоровыми кронами, чьи листья — настоящие, зеленые, сочные листья — шелестели под легким, невидимым дуновением, напевая тихую, древнюю песню.

Это был оазис. Но не просто участок с водой посреди пустыни. Это была капсула, осколок утраченного мира, заключенный под гигантским прозрачным куполом. За его пределами, как в аквариуме с искаженной реальностью, клубился привычный кошмар Пустошей — марево, выжженная земля, уродливые очертания мертвых городов, напоминающих скелеты исполинских зверей. Но здесь, внутри, царила безмятежная, почти идиллическая гармония. Тишина была не мертвой, а живой, наполненной журчанием воды, жужжанием насекомых и шепотом листьев.

— Ты проснулся.

Голос был тихим, спокойным, лишенным тембра и эмоциональной окраски, и от этого казался еще более весомым и древним, чем грохот обвалов или вой бури. Алекс резко огляделся, инстинктивно потянувшись к поясу, где обычно висел клинок. Оружия при нем не было. Его потертая одежда была чистой и целой, будто ее только что почистили и отремонтировали. Даже шрамы на его руках казались менее выраженными, будто сглаженными временем, вне которого существовало это место.

— Не ищи угрозы там, где ее нет, Алекс.

Он снова услышал голос и на этот раз понял, что это не галлюцинация, не порождение измотанной психики. Телепатия. Чистая, ясная мысль, входящая в его сознание, словно луч света в темную комнату, не оставляя места для сомнений.

— Кто здесь? — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой хрустальной тишине, нарушая ее совершенство.

— Подойди к центру. Увидишь.

Алекс поднялся на ноги, пошатываясь. Его тело все еще болело, но странным образом сама атмосфера этого места, этот чистый воздух, казалось, исцелял его, придавал сил. Каждый вдох был целебным бальзамом. Он прошел по мягкой траве, чувствуя, как травинки щекочут его босые ноги — он даже не заметил, что с него сняли ботинки. Мимо ручья, направляясь к середине оазиса. Там, в самой низкой точке, из земли бил небольшой источник, образуя идеально круглое озерцо. Вода в нем была абсолютно неподвижной, ее поверхность не колыхал ни единый ветерок, и она казалась жидким серебром, расплавленным металлом, сохранявшим свою форму.

А над озерцом парило Существо.

Оно не было соткано из плоти и крови. Это была форма, состоящая из чистого света и энергии. Она постоянно меняла очертания, то напоминая человеческую фигуру с размытыми чертами, то превращаясь в абстрактную, текучую спираль, то рассыпаясь на миллиард мерцающих частиц, чтобы вновь собраться воедино в новом, еще более причудливом узоре. От него исходило мягкое, теплое сияние, которое физически ощущалось кожей как легкое, приятное покалывание, и в воздухе стояло едва слышное гудение, похожее на песню далеких звезд, на гармонию сфер.

— Я — Хранитель. Некоторые из тех немногих, кто достигал этого места, называли меня Древним. — Мысль существа была подобна тихому, мощному аккорду, звучащему в самой его глубине.

Алекс остановился в нескольких шагах, не в силах отвести взгляд. Он не чувствовал страха. Только благоговейный трепет и глубочайшее изумление, которое вытеснило всю боль, всю усталость, всю горечь прошлого.

— Где я? — спросил он, и его вопрос прозвучал жалко и неуместно в этом месте силы и знания.

— Ты в Сердцевине. Последнем убежище жизни, в самом эпицентре смерти. Под куполом, что хранит то, что было, и то, что еще можно вернуть. Это память планеты, Алекс. Ее последний сон перед вечным пробуждением во тьме.

Древний медленно пульсировал в такт некоему незримому ритму, и его свет становился то ярче, то приглушеннее.

— Меня сюда привели… меня укусил мутант. Я должен был умереть. Я чувствовал, как яд сжигает меня изнутри.

— Ты должен был измениться. Яд тварей, что бродят по Пустошам, —это искаженная, оскверненная жизненная энергия самого Источника. Для большинства она смертельна, ибо их дух слишком хрупок, чтобы вынести такое прикосновение. Но в тебе… в тебе она нашла проводник. Твоя воля к жизни, твое… упрямство, что ли, создали уникальный резонанс. Яд на короткое время открыл дверь в твое сознание, позволил мне прикоснуться к тебе и перенести сюда, в последний момент перед тем, как твое тело не выдержало бы нагрузки. Я стабилизировал процесс, направил энергию в конструктивное русло. Ты больше не умрешь от этого укуса. Но часть яда, часть его сути, теперь в тебе. Навсегда.

Алекс сглотнул. Воспоминание о тех чудовищах, об их горящих глазах и клыках, заставило его содрогнуться. Он посмотрел на свою руку, ожидая увидеть почерневшую кожу или зеленые прожилки. Но кожа была чистой.

— Зачем? Почему я? Я не особенный. Я просто бежал.

— Потому что время на исходе, Алекс. И ты — последняя надежда, о которой мы даже не смели мечтать. Потомок Золотых кузнецов! У тебя есть шанс изменить этот мир!

Древний переместился, и его сияние отразилось в неподвижной воде источника, создавая причудливые, постоянно меняющиеся узоры, похожие на письмена неизвестного языка.

— То, что ты называешь Пустошами, — это не просто постапокалиптический ландшафт. Это рана. Глубокая, гноящаяся рана на теле планеты. Она была нанесена в эпоху, которую называют Старыми войнами. Акт самоубийственного безумия, который разорвал саму ткань реальности в этом месте. И, как любая неисцеленная рана, она начала гноиться. Гангрена медленно, но верно расползается по миру, отравляя все, к чему прикасается. То, что ты видишь за пределами этого купола, — лишь малая часть заражения. Оно уже вышло далеко за пределы этих земель, тянется к здоровым регионам, как метастазы.

Мысли Древнего текли в сознании Алекса, обретая форму зрительных образов, более реальных, чем любое воспоминание. Он увидел планету, прекрасную и голубую, а на ее поверхности — черное, пульсирующее, живое пятно, от которого во все стороны расходились ядовитые багровые прожилки. И с каждой минутой пятно росло, а прожилки становились все шире, выжигая океаны, превращая леса в пепел, отравляя атмосферу. Он увидел, как на границах заражения люди строили стены, возводили щиты, но багровые прожилки просто обтекали их, находя лазейки в самой реальности.

— Источник… то, что вы, люди, считаете причиной мутаций и аномалий, не является причиной, Алекс. Это сердце. Сердце самой планеты в этом месте. Ее жизненный узел. Оно пыталось исцелить рану, выжечь заразу, регенерировать ткани, но вместо этого само было отравлено, извращено болью, страхом и ядом, которые выплеснули в него. Теперь оно умирает. Бьется в предсмертной агонии, и каждый его судорожный вздох рождает новые аномалии, новых мутантов. И когда его биение прекратится…

Видение в его голове изменилось. Теперь он видел Пустоши. Но не те, что он знал. Это был абсолютный, окончательный конец. Земля превратилась в серую, безжизненную пыль, неспособную породить даже чертополох. Небо было черным, без звезд и солнца. Ни ветра, ни звука. Только вечная, безмолвная пустота, холод, пронизывающий до костей. Видение охватывало весь мир. От полюса до полюса. Полная, тотальная смерть. Биосфера, обращенная в ничто.

— Когда его биение прекратится, гангрена достигнет сердца всей планеты. И все живое будет обречено. Не только здесь. Везде. Цепная реакция распада пройдет по всем энергетическим линиям мира. Конец цивилизации. Конец жизни как таковой.

Алекс почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он снова опустился на траву, не в силах вынести тяжести этого откровения. Вся его борьба оказалась ничтожной песчинкой в масштабах надвигающегося апокалипсиса. Хотя, разве не этого он хотел? Не ради этого покинул Вольный город, чтобы защитить этот мир, спасти его, сделать лучше?

— Но… что я могу сделать? Я, может, и потомок Золотых Кузнецов, но я почти ничего не умею! У меня нет ни их знаний, ни мастерства! Все способности, я использовал интуитивно, когда грозила опасность или я злился!

— Ты — ключ, Алекс. Ты прошел через Пустоши и остался жив. Ты был отравлен, но твой дух не сломлен. Более того, яд «открыл» тебя. Сделал тебя восприимчивым к энергии Источника. Другие просто сгорят, приблизившись к нему, их сознание будет стерто чистым, нефильтрованным безумием умирающего сердца. Ты — нет. Ты можешь дойти до него. Войти в самый эпицентр. Исцели его, Алекс.

Эта мысль прозвучала с такой силой и интенсивностью, что у него потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Это была не просьба, не предложение. Ему отдала приказ сама Вселенная.

— Как? Я не врач, не… бог. Я не знаю, как исцелять умирающие сердца планет! Моя сила, я до конца не понимаю, даже как она работает! Я умею стрелять, прятаться и выживать. И все!

— Путь покажет себя. Ты должен добраться до эпицентра. Ты принял силу Сердца Пустоши, доверься ему, оно поведет тебя, укажет путь в нужную точку. Там ты поймешь. Доверься тому, что почувствуешь. Инстинкту, который вел тебя сквозь Пустоши. Той частице жизни, что еще теплится в тебе. Но знай: тебе противостоит не только сама болезнь Пустошей, не ее слепые, дикие порождения.

Образ Смита, холодного, расчетливого, с глазами, полными ледяного огня алчности, возник в его сознании, привнесенный мыслью Древнего.

— Он и ему подобные видят в Пустошах не рану, а жилу. Гигантскую, неисчерпаемую жилу ресурсов, аномальную энергию, которую можно обуздать, подчинить. Они хотят пробурить ее, выкачать всю оставшуюся силу, все соки, чтобы питать свои машины и свои империи за пределами этого места.

Алекс сжал кулаки. Трава под его пальцами смялась, выпустив душистый сок

— Мы же изгнали его. Смит больше не вернется! — Алекс произнес это и вдруг понял, что ошибается.

Он достаточно узнал Смита, чтобы понять: этот человек не остановится. Даже после изгнания он найдет способ вернуться, чтобы выкачать из Пустошей все. А то, что мир и так гибнет, лишь развяжет Смиту руки: если миру конец, то нечего с ним церемониться.

— Я остановлю его, — сказал Алекс твердо.

— Да. Но твоя главная цель — Источник. Исцеление. Все остальное — вторично. Если ты не успеешь, не будет ни Смита, ни его людей, ни тебя, никого. Твоя месть, твое правосудие не будут иметь никакого значения в мире без жизни.

Алекс сидел, уставившись в воду источника, в своем отражении он видел испуганного мальчика, затерянного в гигантской, безразличной вселенной. На него свалилась ноша, неподъемная для одного человека. Человека — возможно, но он был Золотым Кузнецом. За его спиной тени великих творцов, а значит у него был шанс.

— Я попытаюсь! — сказал Алекс. — Ты прав — у меня есть силы и цель. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы спасти свой мир! Даже если не получится, я погибну с осознанием, что сделал все, что мог! Но мне страшно не справиться.

Древний ответил не сразу. Его светящаяся форма сгустилась, стала более плотной и сосредоточенной, словно все его существо собралось в одну точку.

— Вера и сила приходят не извне, Алекс. Они пробуждаются внутри, когда на кон поставлено все, когда за спиной нет пути к отступлению. Твои сомнения делают тебя человеком. Твой страх — доказательство того, что ты понимаешь масштаб. Бездушный фанатик или слепое орудие мести уже давно бы пали. Но есть нечто, что я должен тебе показать. Не тень из прошлого, чтобы ты понял, откуда пришел. А тень из будущего, чтобы ты понял, куда можешь прийти, если дрогнешь, если сомневаешься, если выберешь не тот путь. Если позволишь яду внутри себя говорить громче, чем голосу жизни.

Вода в источнике внезапно взволновалась. Ее серебристая гладь помутнела, затем потемнела, превратившись в черное, бездонное зеркало, в котором не отражалось ничего. Алекс невольно наклонился вперед, заглядывая в него, чувствуя ледяное дыхание, исходящее от вод.

Сначала он увидел только хаос. Пламя, пожирающее остатки городов, которые он когда-то знал. Дым, застилающий небо. Ослепительные вспышки выстрелов, режущие багровый мрак. Это было поле боя, но такого он еще не видел. Армия людей в стерильных, одинаковых униформах — стальные щиты, сливающиеся в единую стену, гудящее энергетическое оружие, бронированные машины на гравитационных подушках — шла в методичное, безжалостное наступление. А навстречу им шли…

Твари. Мутанты. Но не те дикие, неорганизованные стаи, что нападали на него в руинах. Это была армия. Дисциплинированная, страшная в своей организованности, движущаяся как единый организм. Ими командовал… человек.

Нет, не человек. Не совсем.

Он был высоким, могуче сложенным, а лицо, искаженное гримасой холодной, безжалостной ярости, абсолютной власти над смертью и разрушением, было узнаваемо до боли.

Это было его собственное лицо.

Алекс видел себя. Свое темное отражение, воплощение всего, чего он боялся в себе. Он стоял на возвышении из обломков и трупов, отдавая приказы, которые нечеловеческим, многослойным ревом повторяла его армия. Его мутанты сметали все на своем пути с ужасающей эффективностью. И за этой армией, как и за армией Смита, оставалась только выжженная, мертвая земля. Никакого исцеления. Никакой жизни. Только окончательная смерть, несущаяся из самого сердца Пустошей, ведомая его собственной рукой.

— Вот тень твоего будущего, Алекс, — прозвучал голос Древнего, полный бездонной скорби, скорби за все живое. — Если ты сломаешься. Если боль, предательство и яд, что теперь есть в тебе, возьмут верх. Если ты решишь, что единственный способ выжить — это стать частью болезни, а не лекарством от нее. Если ты примешь хаос внутри как свою истинную суть. Ты станешь тем, кого ненавидишь. Ты станешь новым сердцем для этой гангрены, ее разумным началом, ее полководцем. И поведешь ее на последнюю, уничтожающую все битву против таких же слепых, как и ты, уничтожителей в лице Смита. И в этой битве не будет победителя. Будет только тишина.