Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии

И эти рассуждения наполняли – к счастью, ненадолго – фатальной тоской и тревогой мою, в общем-то, постоянно готовую к веселью душу.

Кстати, ни перелома, ни аппендицита у меня до сих пор не было. Хорошо бы, чтобы и дальше как-нибудь обошлось без этого.

6

Боря Никитин разбил голову камнем

Ну, та же, в общем, история.

Боря Никитин – второй мой дружок. Не такой прославленный мною на весь белый свет, как Смирнов, но тоже не из последних.

7

Пошел дождь

Это так же, как с “Дул ветер”.

8

Брат дразнил брата

Мой брат был на девять лет старше меня. Поэтому я помню его всегда взрослым, то есть с пятнадцати примерно лет.

Он, конечно, меня любил. Но, как говорится, странною любовью, свойственной подросткам по отношению к такой мелюзге, как я.

Любил, защищал, но и ужасно издевался. И очень дразнил, доводя до слез.

Однажды, например, задумчиво осмотрев мои оттопыренные уши, он сказал: “Твои уши так торчат и повернуты под таким углом, что, если ветер подует в определенном направлении, ты можешь случайно взлететь и висеть в воздухе, как воздушный змей”.

Уж не знаю почему, но эта невинная, в общем, шутка меня страшно обидела, и я в слезах побежал жаловаться маме. А когда она вместо того, чтобы рассердиться, обидно рассмеялась, я уже окончательно оскорбился.

Было много и другого. Например, однажды он вместе с соседом-сверстником Юркой Винниковым попытались застегнуть на моей тонкой шее отцовские трофейные часы Longines.

У них это, слава богу, не получилось, но мне довольно ярко запомнилось, да и как было такому не запомниться.

А еще однажды они же, войдя в раж, поспорили между собой, помещусь ли я в нашей печной духовке. И начали, конечно, тут же это и проверять.

Проверить им это до какого-нибудь положительного или отрицательного результата не удалось, потому что я все же вырвался и с дикими криками забился под круглый стол, накрытый бордового цвета бархатной скатертью с бахромой. Там-то я, в отличие от них, вполне помещался.

Кстати, эта скатерть с этой бахромой мне до сих пор регулярно снится.

9

Молоко убежало

Это было кошмаром и наваждением. “Сиди тут и следи, чтобы не убежало”. Сидеть на одном месте сколько-нибудь долго я и сейчас не очень-то умею, а в детстве и подавно.

Поэтому молоко, конечно же, все равно убегало, заливая конфорку керосинки и клеенку под ней неприятной, пахучей и трудно отмываемой субстанцией.

10

Первым словом было слово “колено”

Да, это именно так. Посреди младенческого полу-утробного существования, когда не было еще ничего – ни времени, ни пространства, ни фигур, ни предметов, ни картинок, ни слов человеческой речи, а были только мелькавшие вокруг разноцветные тени и теплые, хотя и лишенные даже намека на семантику, на морфологию и синтаксис звуки человеческих голосов, я вдруг вычленил из этого пчелиного гула отчетливо прозвучавшее слово “колено”.

Кто произнес это слово? Что имелось в виду? Значило ли это слово, что кто-то ушиб колено? Может быть. А может быть, и нет. Вряд ли имелось в виду какое-нибудь из колен Израилевых в моей насквозь атеистической семье.

Так или иначе, но слово “колено” запомнилось мне как первое слово, воспринятое мною как отдельное, как слово, вырвавшееся из первозданного языкового хаоса.

11

Юра Степанов смастерил шалаш

Сосед-сверстник Юра Степанов был малозаметным мальчиком. Ростом он был еще меньше меня, что, конечно, слегка примиряло меня с действительностью.

Его было принято всячески третировать и обижать. И, должен сознаться, я тоже принимал в этом некоторое постыдное участие.

Но одно свойство выделяло его из нас всех в лучшую сторону. Он умел что-то делать руками. Например, однажды из трех выброшенных кем-то трехколесных велосипедов он соорудил вполне дееспособный самокат, на котором со страшным грохотом носился по двору.

А еще как-то в заросшем лопухами и крапивой углу нашего общего двора он из веток, из каких-то дощечек, из посылочных фанерных ящиков и неизвестно откуда взявшихся мешков из рогожи смастерил настоящий шалаш, в котором могли легко разместиться человек пять.

12

Юлия Михайловна была строгая

Она была завучем в моей школе. Действительно, ужасно строгая. У меня сводило внизу живота, когда она приближалась.

Она преподавала физику. К счастью, недолго. Вскорости ее сменила другая физичка – Эльвира Васильевна. Та почему-то относилась ко мне очень хорошо, позволяя мне читать книжки на своих уроках. И я всегда имел у нее твердую тройку.

За то, что на уроке я, когда не читал, все время вертелся, называла меня “вечным двигателем”. А географичка Ирина Абрамовна за то же самое называла меня “круговоротом воды в природе”.

А Юлия Михайловна – да, была не просто строгая, но, в общем-то, даже свирепая. Однажды она в пылу особого раздражения дернула меня за ухо так, что пошла кровь.

Сама она ужасно испугалась, я это видел. Но я – молодец – никому об этом не сказал. Ни маме, никому. Вот только теперь…

13

Вова Авдеев дрался

Да, был такой. В моем классе. Белобрысый и курносый. Постоянно лез в драку по любому поводу. Очень часто получал как следует, но все равно лез. Бывают такие люди…

14

Таня Чирикова – дура

На самом деле она не казалась мне дурой, эта Таня Чирикова. Она была старше меня года на три, то есть казалась совсем взрослой. Она была длинноногая и складная. Я помню, как в школьном дворе она в спортивных трусах прыгала в длину. Очень хорошо и привлекательно это получалось у нее. Она меня, разумеется, волновала, но кто она и кто я – так, мелочь пузатая.

Про то, что она якобы “дура”, я написал однажды на заборе. От бессильной досады и тоски, скорее всего. А также – из неудовлетворенного любопытства, которое, по-видимому, было ревностью, но я тогда не знал таких слов, а следовательно – и чувств.

Дело в том, что Павлик Аронов, который был старше меня на целый год, рассказывал, как эта Таня приводила его в сарай, где раздевала его и раздевалась сама, и они, весело смеясь, рассматривали друг друга и прикасались к разным местам.

Потом она уехала куда-то. А Павлик, между прочим, стал потом милиционером. Впрочем, об этом я знаю от других, потому что в это время мы уже не общались.

15

Жених Гали Фоминой – однорукий

Эта свадьба случилась в декабре 52-го года. Почему-то я это запомнил.

Это было время апофеоза печально известной борьбы с космополитизмом. Я об этой “борьбе” ничего, разумеется, не знал в те годы, а невнятные, полушепотом, обрывки разговоров взрослых в спальне как-то не очень пробуждали мое любопытство, занятое тогда совсем другим – например, отцовским трофейным финским ножом и офицерским полевым биноклем, бдительно запертыми в ящике письменного стола.

А свадьбу я запомнил хорошо. Помню если не все, то почти все.

Помню, что замуж выходила соседка Галя Фомина, студентка педагогического института, та самая, что учила меня буквам посредством бублика. “Вот целый бублик, – говорила она. – Это буква «о». А это, – и она ломала бублик пополам, – буква «с»”.

Я помню все эти приготовления. Я помню, что творилось на кухне. Я помню, как наряжались Галя и ее родители. Помню, что ее отец, летчик в отставке, Сергей Александрович надел на себя все боевые ордена и ходил по коридору, слегка ими позвякивая…

И я помню общее волнение, постепенно перешедшее в панику, потому что жених не просто опаздывал, а как-то очень прямо сильно опаздывал.

“Он передумал! Он решил меня бросить!” – плакала бедная Галя. “Да не выдумывай, пожалуйста! – успокаивали ее и родители, и все соседки. – Не такой Леня человек, чтобы…”

Я этого Леню уже видел. Я уже знал, что он был врач, причем детский, и что его фамилия была Танкилевич. Запомнил я эту фамилию потому, что она была созвучна слову “танк”. А именно, как я узнал, из горящего танка сумел выбраться в 43-м году этот самый Леня, но выбрался не весь – без руки. Его пальто на вешалке в прихожей легко было распознать по рукаву, глубоко засунутому в один из карманов. Я хорошо помню это пальто – серое в елочку, такая ткань была редкостью в те годы. Трофейный, видимо, матерьяльчик.

Время между тем шло. А Лени все не было.

И наконец он пришел.

Я все видел – я, естественно, болтался в коридоре. Я все видел и слышал, мало что понимая, но заражаясь всеобщей нервозностью и тревогой.

“Что? Почему? В чем дело, Леня?” – накинулись все на него. Но он, никому ничего не объясняя, подошел к Гале и сказал совсем непонятную мне вещь. Он сказал: “Галка, извини меня. Я два часа ходил вокруг дома, чтобы дать тебе возможность как следует подумать. Вдруг ты решишь отказаться”.

Дальше произошло нечто уж совсем непонятное, потому что он немедленно и совершенно для меня неожиданно получил от Гали по физиономии.

Дальше произошло нечто еще более непонятное, потому что Леня этот вместо того, чтобы обидеться и дать сдачи, обнял Галю и стал просить у нее прощения.

“Ничего себе свадьба! – думал я. – Это что, и мне, что ли, когда-нибудь так же вот придется?”

А потом была свадьба. И она была, кажется, очень веселая.

Помню, как кто-то пронес мимо меня гитару с огромным алым бантом. Помню, как кого-то с шутками и прибаутками вывели на крыльцо “немножко продышаться”. Помню, как кто-то пел под гитару “в огороде, бабка, в огороде, любка, в огороде, ты моя сизая голубка”.

И забудешь разве огромное блюдо с “наполеоном”, которое я не выпускал из поля собственного зрения, пока не получил счастливую возможность принять и свое посильное участие в его стремительном опустошении.

16

Сергею Александровичу провели телефон

Сергей Александрович Фомин. Сосед, отец Гали Фо миной, военный летчик в отставке.

Хоть и в отставке, но социально активный. И однажды он взял и организовал при местном отделении милиции штаб добровольной дружины. В дружинники он привлекал местную шпану, иногда и самого отпетого свойства.

Как ни странно, у него это получилось, и бытового хулиганства на улицах и во дворах стало чуть меньше.

Под это дело он добился, чтобы в его квартире установили телефон. Не исключено, что ради этого и была затеяна вся эта “дружина”.

Поскольку Фомины жили через стенку от нас, этим телефоном иногда пользовались и мои родители.

Когда кто-то из родственников звонил нам, Сергей Александрович или его жена Елена Илларионовна стучали в стенку и кричали: “К телефону!”

Стенка была очень тонкая, фанерная, все было слышно.

17

Инвалид сгорел в машине

Мы жили рядом с Ярославским шоссе. Между нашим двором и шоссе располагался маленький пустырь, называемый “полянкой”. На этой полянке играли в волейбол, в футбол и в другие подвижные игры. Там дрались и мирились. Там находилась водяная колонка, откуда таскали воду в близлежащие дворы. Из крана колонки пили воду, подставив руку лодочкой. Вода была холодная и вкусная.

По шоссе ходили машины и автобусы. Совсем не так густо, как сейчас, но тоже с большой скоростью.

Время от времени на шоссе прямо на наших глазах происходили различные аварии. То кто-то с кем-то столкнется, то кто-то кого-то задавит, то перевернется хлебный фургон и прямо на шоссе вывалятся буханки и белые батоны.

Поскольку машин было немного, то и каждое дорожное происшествие на пару дней становилось темой разговоров. Свидетель события, даже если им был ребенок, ненадолго становился важной персоной.

Я вместе с двумя своими приятелями стал однажды свидетелем страшного происшествия. Буквально на наших глазах трехколесный инвалидный автомобильчик (были тогда такие) перевернулся и загорелся. Он загорелся так стремительно и горел так мощно, что надеяться на то, что водитель сумеет выбраться оттуда, не приходилось.

Чуть позже, когда огонь погас и место события окружила взволнованная взрослая толпа, мы подошли поближе.

Я никогда не забуду этот запах – тошнотворный запах жареного человеческого мяса. Да и сам труп сгоревшего инвалида, когда мужчины под руководством милиционера, замотав собственные лица вафельными полотенцами, извлекли его наружу, напоминал огромную дымящуюся подгоревшую котлету.

18

Мы ходили в лес

За шоссе было небольшое колхозное поле с какими-то невыразительными тощими злаками, а за ним – довольно чахлая роща, которую мы с незаслуженной торжественностью называли “лесом”.

Летом ходили в лес, чтобы пожарить на костре подобранные там же сыроежки или дождевых червяков, нанизанных на веточку или проволочку.

Осенью – чтобы покурить самокрутки, набитые мелко раскрошенными сухими дубовыми листьями.

Зимой – просто на лыжах.

19

У бабушки был рак

Когда мне было десять лет, у бабушки был обнаружен рак, и она слегла.

Она болела все лето и начало осени.

Что я запомнил из тех дней? В общем-то, ничего, кроме огромной резиновой кислородной подушки темно-зеленого цвета, которую мама притащила из аптеки. Это было уже за несколько дней до бабушкиной смерти.

Подушка показалась мне красивой и торжественной.

20

Бабушка умерла во сне

И я оказался свидетелем этого.

Мы с бабушкой спали в одной комнате. Среди ночи я проснулся, чтобы сходить в уборную, и обратил внимание на то, что я не услышал ставшего уже привычным бабушкиного громкого хриплого дыхания.

Я как-то сразу все понял и стал будить родителей.

21

Я часто видел бабушку во сне

Да, довольно часто. Я и сейчас иногда ее вижу. Но уже довольно редко.

Редко, но снится. А еще чаще, чем снится, постоянно вспоминается. И, удивительное дело, в последнее время все чаще и чаще.

Бабушка, мамина мама, жила вместе с нами. Я ее любил, хотя и постоянно грубил ей и над ней посмеивался. И она, и моя мать были родом из Украины, и, видимо, поэтому я называл бабушку на вы, так уж сложилось.

Она была единственным религиозным человеком в семье. Живя с нами в одной квартире, она имела отдельную посуду, и я знал, с самых ранних своих лет, что в маленькую кастрюльку, в которой бабушка кипятила молоко, ни в коем случае нельзя было ничего ни лить, ни класть. Она за общим столом всегда ела свою отдельную еду, и мне казалось это естественным, поскольку о бытовых привычках чужих бабушек я до поры до времени ничего не знал.

Так же естественным мне казалось, что бабушка перед сном читала вслух растрепанную книгу без начала и без конца. Это был молитвенник. Мне казалось вполне естественным, что все слова в этой книге были набраны совсем незнакомыми мне буквами и что бабушка листала ее не так, как полагалось, а наоборот. И отдельную посуду, и чтение книги справа налево я считал непременным признаком вообще бабушек.

Когда я заболевал очередной ангиной, бабушка отправлялась на Перловский рынок, который она на украинский манер называла “базаром”, где, как она говорила, была “одна женщина, у которой можно купить правильную курицу”. Она была свято уверена в том, что помочь больному ребенку может только бульон из исключительно “правильной”, то есть кошерной, курочки.

Она приносила домой эту птицу с мертвыми глазами и с торчавшими во все стороны конечностями, в перьях, клювах и когтях. Она сначала ощипывала ее, потом опаливала над керосинкой. Я помню этот запах горелой шерсти, обещавший в скором времени вкусный и жизнетворный бабушкин бульон. Бульон и на самом деле мне мгновенно помогал. По крайней мере, в этом была уверена бабушка, а ее несокрушимая уверенность не могла не заражать окружающих.

Да, она часто снилась мне. Может быть, потому, что я стал свидетелем ее кончины. А может быть, по каким-нибудь иным причинам.

Но снилась и снится мне не только она, мне снятся время от времени туманные, смазанные, полустертые картинки из детства.

В последнее время некоторые из них внезапно становятся стихами. Стихи эти не сочиняются, а как бы возникают в сознании сразу же, в готовом практически виде.

Я их не сочиняю, а всего лишь записываю для памяти. Вот, например, одно из них, и там тоже присутствует бабушка:

Пришел, ушел, и будто бы не онПускал по ветру легкие колечки.Кто он? Шпион? Трехкратный чемпион?Или седой из детства почтальон?Не Печкин, нет, какой там еще Печкин!А ты гори, заветная звезда.Лишь ты одна не сука, не училка,Не белка на заборе, не бутылка,Не в поросячьем облике копилка.Ты лишь одна как будто б навсегда.Я это так, не принимай всерьез.Сердечные забудутся уколы,А воз все там же. Помнишь этот воз?Он все скрипел, но никуда не вез.Не помнишь, нет? Ну как же, возле школы!Там еще были липы, был там снег,Еще чего-то было там такое.Вот, вспомнил! Шел навстречу человек,Мне незнакомый. Он достал “Казбек”И прикурил единственной рукою.А ты гори, заветная звезда.Тебя я вижу, а меня ты видишь?Ты слышишь, как разнылись поезда,Как на клеенку пролилась вода,Как переходит бабушка на идиш?

Идиш был бабушкиным родным языком. Она всегда переходила на этот язык, когда волновалась или сердилась. Меня она ругала исключительно на идиш.

По-русски она разговаривала с акцентом. Но вот что интересно. В ее письмах, которые она писала своим многочисленным родственникам, никогда не было ни единой грамматической ошибки.

У нее был приятель (мои родители шутливо называли его “женихом”), старик из соседнего дома. Бабушка, собираясь его навестить, иногда брала и меня с собой.

У него была длинная седая борода, которой он иногда давал мне поиграть. Игра была такая. Я запускал руку в недра его бороды, и рука, мелко перебирая пальцами, медленно двигалась в сторону его рта. В какой-то момент из его рта раздавалось свирепое “ам!”, и я с хохотом отдергивал руку. Мне очень нравилась эта игра.

Они разговаривали между собой на идиш. Мне было скучно, но я ловил в этом невнятном речевом потоке знакомые слова, по ним с легкостью реконструируя все остальное.

Этот “жених” вообще вызывал мое любопытство.

И не только тем, что никогда не снимал шляпы – ни на улице, ни дома. “Что он там прячет?” – гадал я, но спросить не решался.

Но и тем он интриговал меня, что при помощи двух палочек с привинченными к ним металлическими крючками он довольно ловко, не прерывая беседы, плел из веревочек сетки-авоськи. Позже я узнал, что таков был его небольшой заработок. “Клейнер гешефт”, – говорил он, комически разводя руками. И я все понимал, хотя не понимал отдельных слов.

“Жених” был вдовец, поэтому сам себе готовил еду. Бабушка консультировала его по некоторым кулинарным вопросам.

“Немен клейне штыкеле цыбульке…” – говорила она, и я почему-то навсегда запомнил эту не слишком необходимую мне речевую конструкцию.

У бабушки была тяжелая судьба. Как, впрочем, и почти у всех людей ее поколения.

Сначала – бесконечная череда погромов. Потом ранняя смерть мужа, маминого отца.

Про него я знаю только, что он был мельник и что он владел небольшой мельницей. Когда случилась революция, моего деда не подвела интуиция, и он официально отказался от собственности, став на собственной мельнице всего лишь служащим, хотя и главным. Это спасло его и, соответственно, пятерых его детей от статуса и участи “лишенцев”. Лишь благодаря этому четверо детей из пяти получили потом высшее образование. Он был, рассказывала мама, очень физически сильным и здоровым человеком, и умер он в пятьдесят с чем-то лет от, как тогда говорили, удара. “Пришел домой с работы, – рассказывала мама, – и, не дойдя до стола, где уже стоял готовый обед, упал и сразу умер”.

В начале 30-х годов бабушка с детьми, включая мою мать, в те годы школьницу, жила в Харькове. Их там настиг тот самый знаменитый украинский голодомор. В городе было чуть легче, чем в селе, но тоже – вполне ничего себе.

Как-то все же все они выжили.

Потом – война. Сыновья ушли на фронт, а она успела уехать из города и попала в эвакуацию вместе со старшей дочерью, маминой сестрой Фирой. Фира погибла под трамваем через несколько дней после того, как получила “похоронку” на своего мужа. У Фиры оставался маленький сын, которого, конечно же, взяла к себе бабушка.

В Киеве, когда началась война, остались две бабушкины двоюродные сестры, которых она очень любила. Они не захотели уезжать. Они сказали: “Кому мы нужны такие старые? А тут все же добро. Посуда, одеяла, пианино, настенные часы…” Они, разумеется, погибли в Бабьем Яру.

А уже после войны в Ашхабаде во время страшного землетрясения 1948 года погибли еще две бабушкины двоюродные сестры вместе со своими семьями.

Мы спали с бабушкой в одной комнате. Когда она внезапно среди ночи резко и громко вскрикивала во сне, я не пугался, я привык.

22

Я очень боялся умереть во сне

Был такой период. Довольно долгий.

Я даже помню, с чего это началось.

Сидела у мамы соседка Раиса Савельевна и говорила: “Представляете себе – Матвей Маркович, муж Ольги Львовны, лег спать, заснул и уже не проснулся. Ужас какой!”

С этого момента страх заснуть и не проснуться на долгое время стал самым главным страхом, заслонившим все прочие, включая дикий страх забыть текст торжественной клятвы, которую надо было произнести наизусть при церемонии приема в  юные пионеры.

23

Игорь Дудкин был похож на грузина

Дудкиных была целая семья. Дядя Женя, тетя Зоя, ее мать Марья Корниловна.

Иногда тетя Зоя дралась со своей матерью, и это было хорошо слышно в нашей комнате. Из-за стены раздавался какой-то грохот, напоминавший падение картофельных мешков из кузова грузовика.

“Зоя с Марьей Корниловной дерутся”, – говорили взрослые. Но говорили не как о чем-то чрезвычайном, а как о досадной рутине.

Был также и их сын Игорь, ровесник и приятель моего старшего брата.

Игорь был высокий, слегка полноватый брюнет с довольно холеным лицом и, главное, с тонкими усиками, благодаря которым многие принимали его за кавказца. Тогда всех кавказцев без разбора называли почему-то “грузинами”.

Однажды Игорь крепко навалял хулиганистому Борьке Тоболкину из соседнего дома.

Тоболкин потом ходил и грозился: “Я этому грузинчику еще покажу. Он у меня…”

Потом куда-то уехали Дудкины. Потом Тоболкин попал в колонию. Потом он оттуда вернулся. Но это уже совсем не интересно.

24

Сергей Александрович шутил с папой

Сергей Александрович Фомин, военный летчик в отставке, вообще любил пошутить. Но особенно он любил разыгрывать и подначивать моего доверчивого отца.

25

У Сорокиных были сливы, но был и Джек

Сорокины жили через забор от нас.

Взрослые говорили: “У Сорокиных сливы”. Это значило, что у них в саду росли три или четыре сливовых дерева и что у них можно было купить сливы на варенье и компот.

Именно купить, и ничего больше. Потому что о попытках заиметь эти сливы каким-либо иным способом, особенно тем, каким мы злоупотребляли в подростковом возрасте, не могло быть и речи: по сорокинскому двору расхаживало масштабное и довольно свирепое собачье существо по имени Джек. Джек был черный, без единого светлого пятнышка.

26

Ребята играли в волейбол на полянке

Про “полянку” я уже упоминал. Играли, да. И в волейбол, и в футбол, и в круговую лапту, и в салочки, ив “колдунчики”, и в штандар, и в “жопки”.

Но сама эта фраза необъяснимым образом наполняет меня наивным, простодушным школярским теплом, как будто в какой-нибудь апрельский день я без пальто и без галош выскочил во время переменки из школы. Буквально на минутку! А ведь сколько радости и даже, в общем-то, счастья.

27

Глеб Вышинский приносил мышь

Был такой. Глеб. Крупный, толстый, добродушный. Обладал мягким южным говором, потому что его отец-полковник был родом из Одессы.

Глеб этот страшно любил всякую живность. Дома у него вечно болтались всякие странные существа вроде каких-то особенных пауков.

Однажды он притащил в школу белую мышку. Девочки визжали. Мальчики выстроились в очередь, чтобы ее немножко подержать в руках. Потом этот Вышинский поступил в ветеринарную академию, и я его с тех пор никогда больше не видел.

28

Володя Волошенко врал

Одноклассник Володя Волошенко врал беспрерывно и по любому поводу. Чаще всего – абсолютно бескорыстно. А иногда – и во вред себе.

Например, он сообщил однажды на переменке, что его отец – тщательно засекреченный крупный авиаконструктор, который запросто ходит в Кремль, прямо к Хрущеву.

При этом все знали, что его отец точил ножи на Перловском рынке. А иногда ходил по дворам со своим точильным станком.

Думаю, что это было чем-то вроде болезни.

29

Елена Илларионовна знала Сашу Черного

Елена Илларионовна, соседка, жена Сергея Александровича Фомина, военного летчика в отставке. Довольно яркая, крупная, громогласная женщина. Позже, уже ближе к 60-м годам, вдруг выяснилось, что она была “из бывших”, то есть из дворянок.