Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит

Не меньшая загадка – победа капиталиста и республиканца Д. Трампа в 2016 году на президентских выборах. Как показали многочисленные исследования, значительная часть рабочего класса (особенно так называемого белого рабочего класса) поддержала именно Трампа. Одно из популярных объяснений данного феномена – это «культурный ответный удар»: белый рабочий класс состоит из консервативных жителей «красных» («республиканских») штатов, придерживающихся патриархальных, даже расистских ценностей. Они не приемлют политики толерантности, открытости и поддержки меньшинств, которая ассоциировалась с программой Х. Клинтон[62]. О том, что дело отнюдь не только в расизме белого рабочего класса, мы поговорим далее. Здесь же отметим немаловажную деталь: под консервативностью рабочих стоит понимать не только приверженность капиталистической системе. Это также приверженность «протестантским» трудовым ценностям: представлению о том, что тяжелый труд должен хорошо оплачиваться, что политика перераспределения пестует лень и плодит «королев благосостояния», что люди, живущие на пособия, лентяи. В этом случае главным приоритетом оказывается вовсе не политика перераспределения, а доступ к хорошим рабочим местам, возможность трудиться[63]. Но, вместо того чтобы солидаризироваться с этим стремлением, некоторые левые теоретики критикуют «идеологию труда», обвиняя рабочих в «негативной солидарности», то есть считают, что рабочие, занимаясь тяжелой, а подчас и неблагодарной работой, просто иллюзорно убеждены в своем моральном превосходстве над «лентяями»[64].

Современные левые обычно ставят на первое место в иерархии приоритетов не рабочие места, а перераспределение доходов. Более того, левый прогрессизм с его экологическими и космополитическими оттенками, приветствующий сокращение «вредных» производств и выступающий за «открытые границы» (что увеличивает конкуренцию на рынке труда из-за иммигрантов – мы к этому еще вернемся), является прямой угрозой тому, что ценят превыше всего консервативно настроенные рабочие. Именно этой уязвимостью левых воспользовался Трамп, сделав акцент на сохранении и преумножении рабочих мест.

В итоге с 2012 по 2020 год не только снизилась поддержка демократов среди белых избирателей из рабочего класса – тех, кто не имеет высшего образования, но их преимущество среди небелых избирателей из рабочего класса сократилось на 18 %. Только в период с 2016 по 2020 год поддержка демократов среди испаноязычных избирателей сократилась на 16 % во многом из-за дезертирства избирателей из рабочего класса. Напротив, преимущество демократов среди белых избирателей с высшим образованием увеличилось на 16 % с 2012 по 2020 год, что обеспечило Джо Байдену победу на президентских выборах. Округа, которые склонялись в сторону Трампа, как правило, зависели от голосов низкоквалифицированных рабочих и имели местную экономику, особенно уязвимую к автоматизации и офшорингу. К этим людям обращался Д. Трамп, когда говорил о своей поддержке «простых людей». В 2022 году эти тенденции сохранились: демократы теряют избирателей без высшего образования. Согласно национальному опросу New York Times / Siena, демократы имели дефицит в 15 процентных пунктов среди избирателей из рабочего класса, но преимущество в 14 пунктов среди избирателей с высшим образованием[65].

В 2016 году многих сторонников Трампа объединяли желание бороться с нелегальной иммиграцией (и неприятие тех, кто ее поддерживает), враждебность к свободной международной торговле и либеральным элитам, а также чувство справедливости, коренящееся в консервативном «расово нейтральном» взгляде на пути восходящей мобильности. В материале Politico Лиза Р. Прюитт, профессор права Калифорнийского университета в Дэвисе, проясняет некоторые моменты: белые рабочие склонны считать себя воплощением американской мечты, основанной в первую очередь – если не полностью – на их собственной деятельности. Они верят, что могут выжить и даже процветать, если будут достаточно усердно работать. И некоторые из них именно так и работают. Поскольку они верят в твердость личности, то склонны преуменьшать структурные препятствия на своем пути к заработку, например плохие школы и даже неблагоприятные рынки труда. Как далее отмечает Прюитт, это правда, что многие представители рабочего класса «выиграют от крупных структурных государственных вмешательств, таких как здравоохранение с единым плательщиком, всеобщее дошкольное образование и другие виды поддержки по уходу за детьми, увеличение инвестиций в образование и широкополосную связь. Они также выиграли бы, если бы эти вмешательства оплачивались более высокими налогами на богатых. То, что многие белые рабочие этого не видят, приводит к часто звучащему утверждению, что они расисты или голосуют против собственных интересов. Но обе эти прогрессивные реакции еще больше отталкивают людей с ярко выраженной идентичностью рабочих, тех, кто цепляется за версию американской мечты, которая ставит человека прямо на место водителя»[66].

Экологический кризис спровоцировал появление новых разногласий как среди рабочих, разделившихся на занятых в «устойчивой», «зеленой» экономике и тех, кто работает на индустрию ископаемого топлива, так и среди левых идеологов. Для одних авторов за экологические беды ответственны исключительно капиталисты, наживающиеся на ископаемом топливе. Но для многих больше виновны рабочие, а если быть точнее – рабочая аристократия и профсоюзы, установившие в союзе с буржуазией систему разграбления планеты. Как написано в книге «Трагедия рабочего», авторы которой – левое сообщество, сформированное вокруг журнала Salvage (Дж. Аллинсон, Ч. Мьевиль, Р. Сеймур, Р. Уоррен), «даже если пролетариат станет классом для самого себя, и даже если он сделает это в тот исторический момент, когда становится очевидным весь ужас методов ископаемого капитализма, он унаследует <…> производительные силы, неразрывно связанные с массовым истреблением биологического разнообразия»[67]. По сути, это отступление от одного из главных марксистских посылов, согласно которому производительные силы непрерывно растут (и должны расти), а производственные отношения догоняют их. Можно назвать это воскрешением ленинского тезиса о неспособном без «сторонней помощи» стать «классом для себя» пролетариате. Только теперь ему нужно не только стать «классом для себя», а правильным классом «для себя», осознающим негативные планетарные последствия собственного стремления к комфортному существованию. Немецкие политологи У. Бранд и М. Виссен пишут об «имперском образе жизни», идущем рука об руку со специфическими идеями прогресса, материальной основой которых является развитие производительных сил: компьютеры должны становиться все более мощными, пища должна дешеветь – независимо от социальных и экологических условий, в которых эти предметы производятся, и т. д. «Если, – пишут они, – эти идеи основаны на согласованности между нормами производства и потребления и, таким образом, соответствуют динамике капиталистического накопления, и если можно экстернализировать негативные последствия, то трудно бросить вызов имперскому образу жизни»[68]. Так, простое стремление к лучшей жизни (то есть то, за что боролись трудящиеся на протяжении XX века) объявляется враждебным по отношению к делу борьбы с капитализмом. Рабочим развитых стран предлагается меньше потреблять и забыть о том, что развитие производительных сил является условием коммунизма[69].

Таким образом, наблюдается не просто разделение на «рабочую аристократию» и всех остальных пролетариев. Имеет место постоянная фрагментация «мирового пролетариата», его распад на различные группы, преследующие собственные интересы. Стало быть, не стоит удивляться и краху левопопулистских движений в Европе (корбинизм в Великобритании, La France insoumise («Непокоренная Франция»), «Подемос» в Испании, «Сириза» в Греции). Эти «всплески» были порождены как раз «постклассовыми» временными союзами, сотканными из разноликих социально-классовых фрагментов, которые столь же быстро распадались, как и собирались[70]. В США же мы видели вовсе не социалистическую революцию, а капиталиста и популиста Д. Трампа, победа которого на президентских выборах была обеспечена голосами значительной доли рабочего класса.

Глава II

Казус интерсекциональности

Сказанное в первой главе вряд ли убедит тех, кто давно делает ставку не только на классовую, но даже больше на «культурно обусловленную» борьбу всех угнетенных против капитализма как системы, в рамках которой классовая эксплуатация является лишь одним из способов извлечения тех или иных выгод людьми, находящимися на вершине социальной иерархии. Вообще марксистская социология и марксизм как таковой при всем его многообразии находятся в состоянии затяжного кризиса. Эпоха ожидания приближающейся социальной революции, предвещающей коммунистическое будущее, сменилась условным «состоянием постмарксизма»[71]. «Классический марксистский треугольник был сломан, – констатирует Й. Терборн, – и не похоже, что он будет восстановлен»[72]. Под этим треугольником Терборн подразумевает триангуляцию трех «вершин», из которых складывались концептуальные основания марксизма в XX веке: 1) историческая социальная наука, изучающая капитализм; 2) философская диалектика, предполагающая множество этических выводов; 3) модус социалистической политики рабочего класса, предоставляющий дорожную карту для революции[73]. Сегодня многие считают, что марксизм долгое время был чрезмерно однобоким, экономикоцентричным (фаллологоцентричным?), игнорировавшим другие возможные способы угнетения, обусловленные скорее политикой и культурой, нежели экономикой: расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия, эйджизм, эйблизм и т. п.

Поэтому логично, что одним из способов выхода из «марксистского тупика» видится постмарксистское стремление левых концептуально переосмыслить пересекающиеся «системы угнетения», чтобы суммировать освободительную энергию всех угнетенных, направив ее против капитализма (синтез марксизма и интерсекциональности). Считается, что классовая борьба должна быть частью более широкого движения, ведь, как отметил Э. О. Райт, даже если различные группы «угнетенных» (например, темнокожие, женщины, представители ЛГБТК+ сообщества[74]) имеют разные интересы, их объединяют общие ценности в моральной критике капитализма: равенство/справедливость, демократия/свобода и общность/солидарность[75]. Критикуя политику идентичности (см. ниже), американский социолог В. Чиббер, последователь Э. О. Райта, все же говорит о необходимости расширять социальную базу марксизма. По его мнению, следует бороться со всеми видами социального угнетения, учитывать расовое и гендерное доминирование[76]. Британский исследователь Дж. Гилберт считает, что социализм XXI века должен «опираться на наследие различных движений – против расизма и империализма, за освобождение женщин и гомосексуалов»[77].

В большинстве случаев речь идет об идее интерсекциональности, ставшей в западной академии и активистских кругах почти новым здравым смыслом. Термин «интерсекциональность» впервые появился в работах американской юристки, защитницы гражданских прав и философа К. Креншоу, заметившей, что антидискриминационные законы в США рассматривали пол и расу отдельно, и, следовательно, афроамериканские женщины и другие цветные женщины сталкивались с частично совпадающими формами дискриминации, и закон, не зная, как их объединить, оставляет этих женщин без должного правосудия[78]. Если кратко описать суть данной идеи в том виде, в каком она существует сегодня, то она сводится к тому, что классовая эксплуатация никогда не ограничивается собственно извлечением прибавочной стоимости; она всегда сочетается с такими явлениями, как расизм, колониализм, сексизм, гомофобия, эйблизм, эйджизм, беспечное отношение к природе (спесишизм и др.). Из данного посыла вытекает вывод, согласно которому избавиться от «системного угнетения» можно, только уничтожив все формы угнетения и эксплуатации, взаимно подпитывающие друг друга.

Креншоу является автором ключевой метафоры, но сами теоретические основы интерсекционального анализа уже относительно давно находились в инструментарии левых теоретиков, особенно темнокожих феминисток вроде О. Лорд, которая в 1970–1980-е годы излагала примерно те же идеи[79]. Позже концепт интерсекциональности расширится на другие «смежные» области: не только раса и гендер, но и класс, сексуальная ориентация, гражданство, состояние здоровья, возраст. Американский социолог П. Х. Коллинз, подводя итоги истории развития концепта интерсекциональности, выстраивает следующий набор принципов, которым должен следовать соответствующий анализ: «(1) раса, класс и гендер относятся не к единичным, а к пересекающимся системам власти; (2) конкретное социальное неравенство отражает эти отношения власти от одной ситуации к другой; (3) индивидуальные и коллективные (групповые) идентичности расы, гендера, класса и сексуальности социально конструируются в рамках множественных систем власти; и (4) социальные проблемы и средства их решения являются сходным образом пересекающимися явлениями»[80].

Соответственно, закономерны попытки синтезировать концепт интерсекциональности с марксизмом. Конечно, интеллектуальные корни марксизма и концепций интерсекциональности (П. Х. Коллинз, Б. Хукс, Д. Кинг и др.) не совпадают. Последние вышли из феминизма, который эволюционировал под воздействием постструктурализма, плавно переходя от анализа формальных прав и свобод к изучению социальной структуры и дискурсов как подвижных знаковых систем, обусловливающих «групповой» взгляд на мир (политика идентичности). Марксизм же долгое время считался «западноцентричным», рационалистическим и «экономически-редуктивным» направлением, отражавшим «мужской», чисто (или в основном) «классовый» взгляд на мир.

Тем не менее, как показывает в книге «Марксизм и интерсекциональность» Э. Дж. Борер, интерсекциональность и марксизм частично имеют общую историю, схожий генезис, а некоторые из самых инновационных и интересных работ были выполнены в рамках соответствующего теоретического синтеза. Как она утверждает, сами Маркс и Энгельс писали о рабстве, империализме, колонизации и угнетении женщин, а также о расистских и милитаристских экспансиях европейского капитализма через рабство, колонизацию и империализм. Как она замечает, многие темнокожие феминистки были при этом марксистками (вроде А. Дэвис). Изменялся и сам марксизм, становясь все более «грамшианским» и «фуколдианским», сосредоточенным не столько на экономике, сколько на культуре. И хотя сегодня еще остается значительное количество марксистов (Борер ссылается здесь на Д. Харви), для которых сфера экономики (как базис, фундирующий надстройку) является «первичной», уже нет никаких серьезных концептуальных преград для интеграции марксизма в интерсекциональный анализ. Для этого марксизму нужно отказаться от тезиса, что все формы угнетения детерминированы «в конечном счете» классовой эксплуатацией. «Схема такой теории, – пишет Борер, – выражается с помощью четырех позиций: 1) капитализм не может быть сведен только к эксплуатации; 2) капитализм нельзя свести только к классу; 3) класс не может сводиться только к эксплуатации; 4) раса, пол, сексуальность не могут быть сведены только к социальному угнетению»[81].

Необходимость синтеза марксизма и интерсекциональности обосновывается как желанием учесть разнообразный опыт всех угнетенных/эксплуатируемых, так и подчеркиванием «эндогенности» тех или иных форм угнетения для капитализма. Так, У. Э. Б. Дюбуа считал, что представители белого рабочего класса в США конца XIX века не стремились объединяться с темнокожими рабочими, поскольку получали своеобразную «психологическую заработную плату» (psychological wage): в чисто материальном плане обе данные социальные прослойки были крайне уязвимыми, но белые получали символическую компенсацию в форме уважения, самой принадлежности к высшей «касте»[82]. Эту логику можно продолжить применительно к современности: капитализм силен, так как способен дробить общество на группы, затрудняя создание сильных антикапиталистических коалиций. Именно для этого необходим интерсекциональный анализ, способный показать, где именно скрыты «точки пересечения» разных форм господства (если разрешить межгрупповые противоречия, вероятность создания сильных антикапиталистических коалиций повышается). Марксизм также мог бы быть полезен своим акцентом на классе, поскольку в последнее время политика идентичности «колонизируется» капитализмом. Как утверждает Д. Редигер, «ряду авторов было слишком легко предположить, что наши трудности были вызваны большим вниманием к расе, полу или сексуальности (там, где массовые движения также провели некоторые значительные реформы) и недостаточным вниманием к классу»[83].

Таким образом, складывается своеобразная синтетическая интеллектуальная конструкция, призванная: а) учесть разные формы угнетения; б) разрешить межгрупповые противоречия, добившись «социальной справедливости»; в) способствовать выстраиванию эгалитарных и справедливых социальных институтов, от которых в итоге выиграли бы все (или подавляющее большинство). Для марксизма это шанс перестать быть теорией, авторами которой являются «мертвые белые мужчины», а также объединить усилия с различными группами «угнетенных», а потому приблизить борьбу всех недовольных капитализмом к социальной революции.

Сегодня почти в любой книге западного левого автора можно заметить призывы к объединению всех угнетенных. Н. Фрэйзер, к примеру, призывает осуществить «контргегемонистский проект экосоциальной трансформации достаточной широты и дальновидности, чтобы координировать борьбу многочисленных социальных движений, политических партий, профсоюзов и других коллективных акторов»[84]. «Ценности, – пишет Э. О. Райт, – составляют потенциальную основу для построения политического единства <…> разнообразных идентичностей»[85]. Активистки М. Каба и А. Ричи так обосновывают необходимость лишения финансирования полиции: «Требования defund коренятся в теории и практике чернокожих феминисток, сосредоточенных на коллективном выживании, безопасности и заботе. Они пропитаны черными радикальными традициями, антикапиталистическими движениями и глубоко укоренены в антиколониальной борьбе, справедливости для инвалидов, а также квир- и трансосвободительных мечтах»[86].

* * *

Тем не менее есть некоторые проблемы с реализацией идеи интерсекциональности на практике. Прежде всего стоит отметить неоднозначное отношение к ней ряда марксистов. Поясним, сославшись на книгу профессора социологии Нью-Йоркского университета В. Чиббера «Классовая матрица. Социальная теория после культурного поворота». В ней он описывает эволюцию взглядов марксистов на отношения между классом как структурой и материальными интересами рабочих. «Культурный поворот» начала 1970-х подорвал представление о том, что именно экономические структуры детерминируют устойчивые наборы интересов. Некоторое время классовый анализ еще оставался центральным в арсенале левых теоретиков, но постепенно постструктуралистские и постмодернистские тенденции становились доминирующими, а неомарксизм плавно эволюционировал в сторону постмарксизма[87]. Когда все больше авторов склонялись к тому, что культура формирует то, как социальные акторы воспринимают свое положение в структуре, оставалось сделать небольшой шаг к заключению, что сама структура является продуктом культуры. По словам Чиббера, «как только культура заняла свое место в качестве основы социальной структуры, она естественным образом привела к скептицизму по отношению к теориям, претендующим на универсальный охват, или “великим нарративам”, на жаргоне того времени»[88]. Среди этих «великих нарративов» оказался классический марксизм с его представлениями об универсальном характере капиталистической эксплуатации и, соответственно, о борьбе против нее.

Далее Чиббер переходит к изложению важного тезиса (здесь мы логически возвращаемся к главе I): капитализм действительно порождает конфликт интересов между рабочими и капиталистами, но система такова, что наиболее привлекательными являются способы сопротивления ей на индивидуальной, а не на коллективной основе. «Ключ к загадке классообразования, – продолжает Чиббер, – заключается в том, что оптимистические прогнозы, подобные прогнозам Маркса, даже когда они представлены на защищенном каузальном языке, пропускают важный шаг. Они сосредоточиваются на причинных механизмах, которые могли бы склонить рабочих к классовой организации, но не описывают другие аспекты классовой структуры, препятствующие такому образу действий»[89]. Среди препятствий – уязвимость работников перед властью работодателей (страх перед потерей работы), общие проблемы, возникающие при коллективных действиях (обычно сводящиеся к организационным издержкам и «проблеме безбилетника»).

Классовый анализ и «ревизионизм» Чиббера непосредственно связан с его критикой концепта интерсекциональности. По мнению Чиббера, интерсекциональный анализ ставит под угрозу тезис об универсальном характере классовой эксплуатации, что является дополнительной идейной издержкой при попытках организации политической борьбы и без того «рыхлого» рабочего класса. Если все формы эксплуатации и угнетения переплетены, то в этом клубке пересекающихся противоречий трудно отличить капиталистическую эксплуатацию от культурного угнетения. В итоге активисты начинают пытаться «исправлять» культуру, но не сами основы экономической системы. Если же марксистские теоретики пытаются указать на возможные экономические причины угнетения, то это может расцениваться активистами как «принижение» жертвенной роли идентичности. В итоге марксистских теоретиков часто обвиняют в классовом редукционизме. Их, к примеру, называют расистами, способствующими «господству белых», так как они ставят в приоритет именно классовый, экономический анализ. Более того, попытки марксистов заговорить о проблемах рабочего класса также иногда расцениваются как отсылки к проблемам именно белых мужчин.

И это не единственная концептуальная претензия к идее интерсекциональности со стороны марксистов. Так, есть глубокая разница между классовой борьбой и всем тем, что сегодня обозначают термином «политика идентичности». Согласно классическому марксизму, конечная цель рабочих – перестать быть рабочими, то есть перейти к бесклассовому обществу. Но политика идентичности нацелена на подчеркивание уникальности группового опыта, его внутренней ценности; она укрепляет идентичности, а не борется с ними. Что же происходит, когда такая «борьба на укрепление идентичностей» ведется в условиях преобладания послевоенных интеллектуальных направлений, включая семиологию, феноменологию, экзистенциализм, теорию дискурса и деконструкцию? Наступает время, когда различные «критические теории», опирающиеся на то, что Х. Плакроуз и Дж. Линдси[90] назвали прикладным постмодернизмом, формируют общую атмосферу подозрительности по отношению к предполагаемым «угнетателям». Отсюда – волна дискуссий по поводу культурных войн и расширения цензуры. Независимый исследователь из Монреаля М. Дж. Леже в коллективной монографии «Идентичность побеждает социализм» также показывает, что дискуссии о бесконечном разнообразии опыта мешают попыткам объединения всех эксплуатируемых с целью глобальной антисистемной борьбы[91].

И все же критика интерсекциональности и политики идентичности такими марксистами, как В. Чиббер и М. Дж. Леже, имеет свои ограничения. По их мнению, если вернуть классовому анализу его привилегированное положение, то проблема будет решена: все «угнетенные» продолжат свою «политику разнообразия», но под общим классовым знаменем[92]. То есть они считают, что главное затруднение лежит в плоскости политических идей. На наш взгляд, это серьезное заблуждение. Корни проблемы имеют социальную, а не идейную природу.

Мы подходим к формулированию следующего нашего ключевого тезиса. Постепенный рост материального благосостояния по мере роста технологического означает также, что общество становится культурно богаче, появляется все больше всевозможных образов жизни, ценностей, взглядов и пр. Но такое культурное разнообразие может приводить к ценностным противоречиям и расколам, а потому – к межгрупповым конфликтам. Идея интерсекциональной солидарности, иными словами, в корне несостоятельна, и дело не только в том, что классовый анализ был отодвинут на второй план. Важнее то обстоятельство, что чем общество богаче и разнообразнее, тем труднее людям находить общие ценностные ориентиры для политического объединения.

* * *

Для того чтобы продемонстрировать, почему интерсекциональный анализ является на самом деле «интерсекциональностью расходящихся дорог», следует отдельно раскрыть проблематику его ключевых теоретических оснований. Данные основания можно объединить в три главных тезиса: 1) угнетение многослойно: тот, кого притесняют по одному признаку, может быть «угнетателем» по другому; 2) все системы угнетения равнозначны и взаимосвязаны; 3) разный опыт представителей угнетенных групп должен быть учтен, так как он способствует формированию эмпатических чувств и дальнейшей солидаризации. Разберем каждый из этих пунктов.