Плод пьяного дерева

Мы поговорили с охранниками и выяснили, что им ничего не известно о месте обитания благословенных душ. Я удивилась, что они не стали над нами смеяться, а Кассандра сказала, что это легко объяснить: мама знала их по именам и на Рождество и Новый год относила им корзинки с едой; что же они, дураки, после этого над нами смеяться?

Из всех охранников нам нравился только один, Элисарио; он работал на нашей улице после обеда. Элисарио всегда носил с собой леденцы в кармане и рассказывал про перестрелки в нашем районе.

В понедельник после школы мы расспросили Элисарио: знает ли он о месте обитания благословенных душ? – и тот ответил, что лучше нам бросить эту затею:

мол, даже если мы и отыщем это место, благословенные души будут вечно преследовать нас после этого. Чтобы отвлечь нас, он дал нам кислых карамелек и рассказал анекдот. Потом посмотрел налево и направо и приподнял свою коричневую форменную куртку. Задрал ее над ребрами, чтобы мы могли посмотреть. Там, около его волосатого пупка, был узловатый бледный бугорок – выпуклый шрам. Год назад в один дом залезли грабители, и Элисарио словил пулю. Если он начинал качать животом, шрам приплясывал. Элисарио сказал, что дома тут грабят постоянно. У него были впалые щеки и родинка над губой.

Мы уже отчаялись найти благословенные души и тут увидели большой дом. Нам казалось, что все дома в районе одинаковые, но этот был огромный – с четыре дома. Застыли перед ним в молчаливом одобрении, а потом Кассандра произнесла: «Вот это особняк», – и мы снова стали смотреть на дом, только теперь уже зная, что это не дом, а особняк.

Особняк поднимался на четыре этажа, а сбоку из него торчала башня. Не считая этого, я видела особняки только по телевизору. «Наш» особняк одиноко высился на перекрестке трех улиц в окружении большого сада с высокой травой. В саду росли старые сосны, были клумбы с розами – про такие места говорят, что там царит атмосфера затишья и покоя.

Иса удивилась, что мы не видели этот дом раньше. Сказала, что никто точно не знает, большая ли там семья живет, но их мама однажды видела в саду женщину. Никто никогда не слышал, чтобы та женщина говорила, и мама Исы и Лалы решила: она молчит, потому что нацистка и говорит с немецким акцентом.

– Что значит «нацистка»? – спросила я.

– Они сжигали ведьм на колу, не знала, что ли? – ответила Лала.

– Но это еще не все. – Иса рассказала, что их отец из надежных источников прознал: женщина вовсе не была нацисткой, она бывшая стриптизерша; обманула наркобарона и сбежала с его деньгами, а теперь прячется, притворяясь немкой, которая якобы была бывшей нацисткой и вынуждена это скрывать.

– Но в любом случае она олигарх, – подытожила Иса.

Кассандра пояснила, что «олигархами» называют тех, у кого голубая кровь.

– А у нас какая кровь? – спросила я, но никто не ответил.

Мы стояли на противоположной стороне улицы и таращились на особняк, и тут я увидела Петрону. Та шла и разговаривала с девушкой, которую я сразу узнала, – это она давала нашей служанке прикурить, когда отключали электричество. Теперь, при свете дня, я сумела подробнее ее разглядеть: у нее были ярко-желтые волосы с темными каштановыми корнями и брови, которые словно сбрили, а потом нарисовали карандашом совсем не там, где обычно бывают брови. Они с Петроной были в одинаковых белых платьях, представлявших собой нечто среднее между ночной рубашкой и медицинским халатом; никто не называл эти платья формой прислуги, но на самом деле это она и была. Девушки хихикали, глядя на кучу бумажных денег, из которых подруга Петроны сделала веер.

Мы подождали, пока они приблизятся, и Кассандра спросила:

– Что вы тут делаете?

Петрона побледнела и стерла персиковую помаду (такая же была у ее подруги) тыльной стороной ладони.

– А, девочки, это вы, – улыбнулась подруга Петроны.

Петрона кивнула, а ее подруга с ухмылкой приблизилась к нам.

– Это деньги из «Монополии», но кто-то пытался расплатиться ими в лавке.

– А похожи на настоящие, – заметила Лала.

– Это деньги из «Монополии», – повторила подруга Петроны, сложила купюры ровной стопочкой, скатала в рулончик и сунула в лифчик.

Иса склонила голову набок.

– Вы не из лавки идете. Где тогда ваши пакеты?

– Мы так хохотали, что пришлось уйти, верно, Петрона? Эй, Петрона, у тебя что, четыре девчонки под присмотром? – спохватилась она.

– Нет, только две, – ответила Петрона. Она взглянула на нас с Кассандрой, растянула губы в улыбке и посмотрела себе под ноги.

Подруга Петроны покосилась на часы.

– Мне пора бежать, Петрона. Пойдем, дам тебе то, о чем ты просила.

Она зашагала вперед, и Петрона бросилась ее догонять.

Девушки свернули за угол, сложив руки на животе, как монашки на прогулке. Мы глядели им вслед, и тут Иса сказала, что никакое Петрона не привидение. Кассандра согласилась. Она не была ни призраком, ни поэтессой, но была ли она святой или, может, на нее наложили заклятие?

Петрона

Мами сказала: «Вот что это за мир, если полукровка вроде сеньоры Альмы с кожей цвета грязи и бабкой-индианкой живет в роскошном доме, где у каждого своя комната, а мы, в чьих жилах течет испанская кровь, живем в этой помойке?» Она любила рассказывать о нашем знаменитом предке. О нем писали в учебниках истории, в той главе, где говорилось об испанцах, приплывших на корабле и принесших сюда цивилизацию. Его имени мы не знали, но в родстве можно было не сомневаться: стоило лишь взглянуть на нашу белую кожу и мягкие черные волосы.

Всякий раз, когда я возвращалась от Сантьяго, домашние тесным кольцом рассаживались вокруг меня на коленях и расспрашивали про богатый дом моих хозяев. Братья и сестры хотели знать, что ели в хозяйском доме и как они живут. Я все им рассказывала.

Перед домом у них большой прямоугольник травы, куда они положили каменные плиты, чтобы каблуки сеньоры не проваливались в землю.

Второй этаж поддерживается колоннами; дом очень большой.

Наверху есть комната, где никто не живет; туда они складывают лишние вещи.

Я не говорила, что в доме у меня есть своя комната и душевая. Это было бы жестоко, ведь мы мылись на улице, а вместо двери у нас была занавеска.

А у Сантьяго каждая комната была с дверью, и спальни, и ванная; двери были даже там, где в них не было необходимости. Например, зачем нужна распашная дверь из кухни в гостиную? Или створчатые двери на кухне, за которыми стоит бойлер для нагрева воды? Сантьяго могли принимать горячий душ когда захотят.

Подругам с Холмов я говорила: моя хозяева богаты, каждый день за завтраком они пьют молоко.

В Холмах на завтрак, обед и ужин ели хлеб с газировкой. Хлеб насыщал, и есть его никогда не надоедало, а газировка могла быть разной: пепси, спрайт или апельсиновая фанта. Из-за газировки даже черствый хлеб казался съедобным. Хлеб можно было разломить пополам и окунать в разные газировки; тогда казалось, что это два разных блюда.

Рассказывая о Сантьяго, я иногда посмеивалась про себя. Например, однажды дочка Сантьяго попросила меня научить ее стирать. Мами расхохоталась: богачка хочет научиться стирать, да где это видано! Потом она заставляла меня рассказывать эту историю всем, кто заходил в гости поздороваться. И все смеялись, когда я цитировала Чулу – та сказала, что однажды поедет учиться в университет и там никто не будет ей стирать. «Спроси ее, не хочет ли она научиться пахать поле, – смеялись люди в Холмах. – В университете это тоже за нее никто делать не будет!»

Чула напоминала мне малышку Аврору, хотя Аврора была старше ее на год и, конечно же, у них не было ничего общего. Но у обеих была привычка смотреть в одну точку.

Укради нам что-нибудь, умолял младший брат. Принеси попробовать, что они едят. Но я была гордая и ответила Рамону, маленькому, краснощекому, что если и принесу домой мясо, то только купленное на свои деньги, заработанные тяжелым трудом этими самыми двумя руками. Я пыталась внушить им, что труд – благородное дело; то же внушал мне Папи, который отказывался от всех подачек – государственных, партизанских, – и бывало, мы голодали, потому что те или иные войска забрали наш урожай, а Папи говорил, что лучше спать с чистой совестью, чем быть паразитом в военном государстве, которое ничем от обычного государства не отличается.

«Я спину надорву, но буду вас кормить», – сказала я малышу Рамону; именно это говорил мне Папи, когда я приходила к нему несчастная, в слезах, с голодными спазмами в животе и спрашивала, почему он не взял подачки одной из сторон, ничем не отличавшихся друг от друга в его представлении: обе носили оружие, обе придумывали оправдания насилию.

Но с Папи все было иначе. Я не могла заботиться о семье, как он. Однажды, рано вернувшись с работы, я увидела малыша Рамона с одним из энкапотадос; тот угощал его колбасой. Партизаны жили в горах, но иногда спускались. Прятали лица за банданами – потому их и называли энкапотадос – «люди в капюшонах», но мы все равно узнавали их по голосам и знали, кто они. Партизан дал Рамону палочку с кусочком колбасы, которую перед этим подержал над огнем; я видела восторг на лице малыша. Сладкий запах защекотал ноздри. Я понимала слабость Рамона, но позже попросила больше так не делать. А он сплюнул на землю и сказал, что гордостью сыт не будешь и по моей вине трое его младших братьев похожи на мешки с костями. Если мне так хочется, могу голодать, но главой дома скоро станет он, мужчина, и тогда я больше не смогу командовать.

5

Красная туфелька

По четвергам после школы мы звонили отцу на нефтяное месторождение в Синселехо. Тот говорил с нами по трескучему радиотелефону; голос прерывался и доносился сквозь помехи.

– Как моя люби…ца? – спрашивал он.

– Хорошо, папа.

– А… школе?

– Очень много домашки.

– Много че… – Голос оборвался, в трубке стало глухо, как на незанятой частоте между двумя радиостанциями. – Домашки.

– Много че…

– До-маш-ки, – повторила я, стараясь как можно четче проговаривать гласные и согласные.

Пока папа был в отъезде, нам никогда не удавалось нормально поговорить: радиотелефон съедал половину слов. Он всегда спрашивал про школу, а потом просил передать трубку Кассандре.

– Ага. А где сест… – Помехи никак не давали ему договорить.

– Сейчас позову, – ответила я, но не шевельнулась. – Пап, а ты когда домой приедешь?

Он ненадолго замолчал.

– Скоро.

– Скоро – это когда?

– Очень скоро, Чула, обещ…

– Ладно. Люблю тебя, пап.

– И я те… …лю, – ответил он.

* * *

По пятницам мы смотрели телевизор. Я любила пятницы, ведь только в пятницу я могла спокойно понаблюдать за Петроной. В школе был короткий день, домой мы возвращались к полудню и все вместе собирались в маминой спальне. Мы с Кассандрой ложились на живот на кровати, мама забиралась под одеяло и прислонялась спиной к стене. Петрона садилась на пол якобы складывать белье и засовывать носки один в другой, но на самом деле она ничего не делала, а мама не возражала.

Я часто забывала про телевизор и вместо него смотрела на губы Петроны. Губы были розовые и тонкие, сомкнутые в одну линию. Над верхней губой росли едва заметные усики. Глядя на ее губы, я думала, как было бы здорово, если бы они разомкнулись и Петрона начала говорить. Что бы она сказала? Может, рассказала бы истории о своем детстве? А может, у нее разбитое сердце и от горя она потеряла способность говорить? Чем больше я смотрела на Петрону, тем больше убеждалась, что причина ее молчания именно в этом.

Заканчивалась одна программа, потом другая, а я все смотрела на Петрону. И вдруг, совершенно неожиданно, она раскрывала рот, и с губ срывался смех. Я вздрагивала, Кассандра поворачивалась ко мне с недоумением и подозрением в глазах, а Петрона смеялась, заваливаясь вперед.

Мама переключала каналы и все время попадала на новости. В новостях показывали всякие ужасы, нас они пугали. По кусочкам складывалась картина происходящего: резня в деревнях, братские могилы на фермах, мирные переговоры с партизанами. Но я не понимала, кто за что в ответе и что все это значит. Имя, которое произносили чаще всего, вертелось на языке у всех дикторов. Я спросила маму, кто такой Пабло Эскобар, и та ответила:

– Пабло Эскобар? Он один в ответе за все дерьмо, что творится в этой стране.

Кассандра скорчила недовольную гримасу, я вскинула брови и взглянула на Петрону, а Петрона кашлянула.

Чтобы почтить мертвых, о которых говорили в новостях, раньше я проходилась по дому, открывая и закрывая двери шкафов и чуланов, – таков ритуал. Но братских могил, убитых, исчезнувших и похищенных было так много, что через некоторое время я потеряла к этой теме интерес.

От телевизора исходил голубоватый свет, и наши лица тоже были голубыми. Смерть теперь уже казалась обычным делом. Но иногда отдельная яркая деталь заставляла чувства всколыхнуться. Однажды я увидела на поле тела, выложенные в ряд и накрытые белой простыней, но лишь у шестого с краю сквозь простыню просочилась кровь. В другой раз показывали братскую могилу, и камера задержалась на торчавшей из могилы ступне: остальные были в обуви, только у одного ноги были босые.

Я знала, что инвасьон, где жила Петрона, не огорожен забором, на дверях там не висят чугунные замки, а окна не зарешечены. Когда я спросила Петрону, как им в таком случае удается защищаться от опасности, она рассмеялась. Потом, увидев, что я смутилась, пожала плечами. Задумалась и произнесла:

– Нам нечего терять.

Всего шесть слогов.

Я задумалась обо всем, что могла потерять. У меня была Кассандра, папа, мама, мои тети и дяди, бабуля Мария, двоюродные братья и сестры. Мы жили в доме, в школе у меня были друзья, а в шкафу – много красивых туфелек и пластиковых браслетов; еще маленький телевизор, цветные карандаши в коробке и радиоприемник с большими пластиковыми ручками в гостиной.

Здесь, в Боготе, война всегда казалась далекой, как туман, сгущающийся над холмами и лесами в деревнях и джунглях. Она и подкралась незаметно, как туман, и мы ничего не поняли, пока не очутились в самой ее гуще.

* * *

Как-то раз в пятницу по телевизору показали знакомую улицу. Мы с Кассандрой выпрямились и схватились за сердце. Дым клубился над автомобилями. Гигантские дыры зияли в стенах зданий, словно их укусила акула. А фонтан, куда мы бросали монетки и загадывали желания, превратился в гору мокрого щебня. Желания тысячи людей потоками воды разлились по улице.

На экране появился репортер с черным поролоновым микрофоном.

– Мы на месте недавней трагедии, – сказал он. – Всего два часа назад в Боготе взорвался автомобиль, начиненный взрывчаткой; семеро убиты, тридцать человек получили ранения. Среди убитых семилетняя девочка; она сидела в машине рядом с той, которая, по мнению полицейских, была начинена взрывчаткой. Отец девочки остался в живых. Он зашел в это здание, – репортер указал на дом за своей спиной, обугленный, с обрушившимся фасадом, – покупал билеты в цирк. А под ногами у меня…

нога девочки.

Дрожащее изображение приблизилось, и мы увидели обугленный остов автомобиля, почерневшую красную туфельку и белый носочек, в котором была нога. Носочек дымился.

– Сегодня вечером молитвы за несчастного отца девочки не утихнут, как не прекратятся официальные поиски тех, кто стоит за этим преступлением. Отец – последний, кто видел малышку живой. Осталась только ножка и это… – Репортер поднял руку и показал что-то маленькое и золотое между большим и указательным пальцами. – Это ее кольцо. – Камера приблизила кольцо, словно в тоннель заехала; в этот раз изображение не дрожало. Кольцо поблескивало в пальцах репортера. Затем камера отодвинулась, и репортер убрал кольцо в нагрудный карман. – Власти считают, что взрыв – дело рук партизан, а целью, по-видимому, был банк.

Мы с Кассандрой в страхе забрались к маме на колени. Я поверить не могла, что мы видели кольцо девочки, которая только что погибла. Мама спокойно нас обняла.

– Мама, – пролепетала Кассандра, – они убили девочку.

– Ничего не поделать, – ответила мама, – значит, пришло ее время. От смерти не убежишь. – Она причесывала нам волосы рукой. Пальцы глубоко зарывались в мои густые прядки. Я подняла голову и посмотрела на мамин нос, на ее изогнутые брови.

Петрона в углу проговорила:

– Девочки испугались, сеньора? – Это был не вопрос, скорее наблюдение.

Я по привычке посчитала количество произнесенных слогов, соединяя кончики большого и остальных пальцев, и изумленно вытаращилась на сидевшую в углу Петрону. Десять.

Она наклонилась вперед; волосы у нее были черные, короткие.

– Моя младшая сестренка тоже боится, – сказала Петрона.

Тринадцать… Я попыталась перехватить взгляд Кассандры, но та ушла в свои мысли.

Мама обняла нас за шеи. Мама всегда говорила, что жизнь как цунами: способна вмиг унести и отцов, и деньги, и еду, и детей. Мы ничего не контролируем, пусть все идет своим чередом.

Петрона села на колени рядом с кроватью.

– Ниньяс 14. – Она потянулась и погладила спину Кассандры. – Не бойтесь. Та девочка наверняка и не заметила, как умерла.

Я попыталась сосчитать слоги, но сбилась со счета, а Кассандра приподнялась и оперлась на локоть.

– Они хотели взорвать банк? Но зачем убивать девочку? Она же была маленькая, как Чула, мама.

Мама накрыла рукой мое ухо.

– Значит, пришло ее время. От смерти не убежишь, – повторила она, а потом повторила еще раз. Она повторяла эти две фразы, как стихотворение.

Петрона крутила в пальцах кружево, которым были оторочены мамины простыни. Потом зажала простыню в кулак.

– Но вы же видели, – сказала я, – ее нога валялась отдельно!

– Она ничего не почувствовала, – ответила мама и снова повторила свое стихотворение про смерть.

Я положила голову ей на грудь и уставилась на белое одеяло. Мой взгляд скользнул по его мягким складкам к изножью кровати, к телевизору, стоявшему в кремовом шкафчике между маминым и папиным платяными шкафами. По телевизору шла реклама; экранчик вспыхивал лаймово-зеленым, фиолетовым, красным.

Воображение нарисовало мертвую девочку за минуту до взрыва, как та сидела живая на заднем сиденье машины, а отец повернулся к ней и тихо произнес: «Я скоро буду». Открыл дверь с водительской стороны, захлопнул. А потом…

Потом взрыв. И все разлетается в стороны. Ручки, ножки – все в разные стороны; части девочки разбрасывает вокруг вместе с частями машины.

– А можно туда поехать и посмотреть?

Мамина рука застыла в моих волосах.

– Зачем?

Кассандра с усилием отвернулась от телевизора и уставилась на меня вслед за мамой. Петрона отпустила простыню, и та сморщенным холмиком опустилась на кровать.

– Да так, посмотреть, – ответила я. – Хочу увидеть, как теперь выглядит та улица.

– В такие дни, Чула, лучше сидеть дома, где никто тебя не увидит.

– Но ты только что сказала, что чье время пришло, тому смерти не избежать, так почему бы не поехать посмотреть? Если сегодня не день нашей смерти, ничего не случится, мама.

– Если сегодня не твой день, ты не умрешь, это правда, но запомни: любопытство погубило кошку. Можно и парализованной остаться. Так бывает, когда ищешь то, что не теряла, Чула. Зачем искать неприятности на свою голову?

– Мама дело говорит, нинья, – подтвердила Петрона. – Ты ее слушай.

Я уронила голову и представила ногу в красной туфельке. За годы просмотра новостей я видела много смертей, но хуже этой еще не было. Красная туфелька моего размера алела перед глазами. Я заморгала, но продолжала видеть ее зловещий красный отпечаток на сетчатке.

* * *

Мне очень хотелось понять, каково это – умереть, но никто не соглашался говорить со мной на эту тему.

Я знала только одного покойника – дядю Пьето. На прошлое Рождество дядя был с нами и храпел в складках гамака; этим Рождеством его уже не стало. Священник на похоронах сказал, что дядя Пьето все еще жив, просто мы его не видим. Дядя был пьяницей и жил в Барранкабермехе, так что виделись мы редко. Мама сказала, что после смерти человек оживает в другом месте, но его тело закапывают в землю. И он лежит там, в земле, черви едят его кожу и глаза, но не трогают волосы, ногти, зубы и кости. В машине по пути в отель, где мы ночевали в день похорон, папа сказал совсем другое: мол, никто на самом деле не знает, что происходит с человеком после смерти.

Возможно, люди просто перестают существовать, и все.

Перестают мыслить, чувствовать, стираются с лица земли, а их место занимают другие – те, что продолжают жить уже без них.

– Но как? – спросила я.

– Да какая разница, Чула. Когда тебя не станет, ты не сможешь понять, что перестала существовать.

Мама тогда сказала:

– Хватит учить девочек своей западной философии, Антонио, ты их пугаешь.

Папа повел плечами.

– Они все равно узнают, так почему бы не узнать сейчас.

В машине Кассандра грызла ногти и вытирала руки о подол черного платья. Я же пыталась представить, каково это, когда тебя больше нет. Затаила дыхание и попробовала прогнать все мысли. Таращилась на очертания своих бедер под платьем и пыталась представить зияющее ничто, где я не думаю, не дышу, не существую и не чувствую. На несколько секунд я действительно стала большим ревущим ничто. Потом глотнула воздух ртом и испуганно вынырнула. В голову тут же хлынули мысли о смерти. Как же это ужасно – умереть! Я глубоко вздохнула и очень медленно выдохнула. Сердце бешено билось, в пальцах пульсировала кровь. Попробовала забыть о смерти, но мысли не уходили, и я, затаив дыхание, попробовала снова. Я старалась прочувствовать это ничто, чтобы запомнить его навсегда; чтобы, когда момент настанет, за долю секунды успеть осознать исчезающим разумом, что со мной происходит. Весь остаток дня я поочередно то погружалась в состояние ничто, то выныривала обратно, и меня охватывал страх; так продолжалось до вечера, пока я не уснула, уставшая и напуганная, в незнакомой кровати отеля, но спала плохо: ворочалась и ерзала всю ночь.

Лала утверждала, что нашла кого-то, кто знал, где находится место обитания благословенных душ, и этот кто-то даже видел, как благословенные души совершали переход из чистилища в неведомо-куда. Если кто-то видел благословенные души, решила я, значит, папа не прав, а мама права – после смерти люди оживают, но только неведомо-где. Хотя, конечно, Лала могла и солгать.

Но рисковать все-таки не стоит. Мы и правда могли стать паралитиками. Всякое может случиться, если мы не будем осторожны. Нам есть что терять. В нашей жизни много всего, что лучше поберечь.

Когда ушла Петрона и наступил вечер, мы закрыли окна и задернули занавески. Мама выдернула из горшка несколько стрелок алоэ, обвязала веревкой, встала на табуретку, вбила гвоздик в потолок и подвесила алоэ над дверью. Со стены посыпалась белая пыль.

– Если подвесить алоэ над дверью, оно будет впитывать всю дурную энергию, что просачивается в дом. Если растение сгниет и упадет, значит, не сработало.

А я и не знала, что дурная энергия может просочиться в дом. Глядя на алоэ, растопырившее свои колючие листья, вращающееся на веревке под призрачным ветерком, я решила, что так обращаться с растениями негуманно.

Мы с сестрой рано легли спать. А мама пошла жечь полынные сигары на всех порогах дома. Она обошла дом кругом, шаркая ногами и бормоча что-то себе под нос. У нее был медный горшочек для благовоний; она держала его за цепочку, и он качался туда-сюда у ее босых ног и следовал за ней на поворотах, вторя ритму ее тихой молитвы. Из горшочка вырывались клубочки белого мутного дыма; мы вдыхали этот дым, и во рту пахло лавандой. Я старалась не уснуть и смотрела, как молочный дым расползается и окутывает весь дом. Я думала о Петроне, о том, как та сказала, что ей нечего терять. Ее совсем не тронула красная туфелька и случившаяся с девочкой трагедия, в отличие от нас с Кассандрой. Петрона сказала, мол, девочка даже не заметила, как умерла. Она думала нас утешить, но мысль о том, что кто-то умер и не заметил, лишь наполняла меня ужасом. Потом меня убаюкал мамин шепот, и я уснула.

Петрона

Тело парня нашли в роще за детской площадкой. Энкапотадос сказали, что он не имеет к ним отношения, что невинных жителей убивает полиция, но я встряхнула малыша Рамона за плечи. Теперь видишь, почему я говорю – держись от них подальше? Однако Рамон сбросил мои руки и сказал, что ему не нужны мои женские советы.

Когда малыш Рамон пропал, я пошла в кусты за хижиной и зарыдала.

В Холмах жил один старик. Мы называли его абуэло 15 Андрес, но он не был ничьим дедушкой. Абуэло Андрес сказал, что видел малыша Рамона с партизанами, что он в горах в тренировочном лагере, обучается, чтобы стать одним из них.