Горячий пепел

Я уничтожил дневник и снова приказал допросить Зейца, на этот раз вместе с Кноллем. Они не выдержали пыток и заявили, что знали о дневнике, а также о том, что Штерн планировал передать его кому-то за пределами лагеря. Однако они убили Штерна, инсценировав его побег, и хотели сами продать этот дневник при удобном случае.

Я приказал казнить Зейца и его дружка. Это было необходимо. Я не мог позволить, чтобы подробности лагерной жизни вышли наружу. Но даже после этого я чувствую, что эта история не окончена.

Цилль вдруг резко рассмеялся.

– Останьтесь переночевать, сделайте одолжение, – обратился он ко мне громко, – у меня для вас завтра утром будет одно маленькое развлечение.

24

Над лагерем стоял туман. Сама земля не хотела видеть того, что происходило на ней.

Цилль вышел из барака, поправляя ремень с кобурой. Он был невысок, но его шаги тяжелы, будто каждый раз он наступал на чью-то жизнь. За спиной его звали Маленький Цилль; он знал, что эта кличка говорит не просто о его росте. В ней был и другой смысл, которого он не мог понять, но чувствовал кожей.

– Вывести их, – сказал он охраннику. – Всех.

Он подмигнул мне, стоявшему рядом. Охранник кивнул и побежал выполнять приказ. Цилль смотрел на туман и, наверное, думал о том, как легко приказывать. Слово – и люди двигались, как марионетки. Слово – и чья-то жизнь обрывалась. Он любил это. Не просто любил – он жил этим.

Из барака вывели группу пленных. Они не смотрели на Цилля, они знали, что это бесполезно.

– Постройте, – сказал Цилль, и охранники затолкали пленных в ровную шеренгу.

– Разденьте их, – приказал Цилль, и его приказ был тут же выполнен.

Он подошел к первому, высокому, с впалыми щеками и безжизненным взглядом. Цилль взял его за подбородок, поднял голову.

– Ты что, не видишь меня? – спросил он тихо, почти ласково.

Пленный молчал. Он не говорил по-немецки. Он был советским военнопленным. Цилль ударил его кнутом. Узник упал на колени, но не закричал. Он просто смотрел в землю, как будто был уже мертв.

– Встань, – приказал Цилль. – Я еще не закончил.

Пленный поднялся. Цилль отошел на шаг, разглядывая его, словно выбирая на рынке. Потом перешел к следующему. И к следующему. Он наслаждался. Каждый раз, когда он смотрел в глаза пленным, он видел там страдание и боль, которые радовали его.

– Ты, – сказал он, указывая на одного из них. – Выйди.

Заключенный вышел из шеренги. Он был молодой, лет двадцати, не больше. Его тело дрожало, но он старался стоять прямо.

– Ты думаешь, ты сильный? – спросил Цилль, обходя его. – Ты думаешь, ты выживешь?

Молодой пленный молчал. Цилль ударил его кнутом по спине. Парень согнулся, но не упал.

– Стой прямо! – закричал Цилль. – Я сказал, стой прямо!

Пленный выпрямился. Цилль подошел к нему вплотную, так близко, что мог чувствовать его дыхание.

– Ты боишься? – спросил он почти шепотом.

Пленный молчал.

– Держите его, – приказал комендант охране. А сам взял в руки нож и медленно, когда охрана повалила узника, стал вырезать ему глаза. Несчастный кричал нечеловеческим криком. Но даже после этого он сумел подняться…

Цилль выхватил пистолет и выстрелил ему в голову. Тело упало на землю, как мешок. Остальные пленные не шелохнулись. Они знали, что так может быть с любым из них.

Цилль опустил пистолет и отошел. Он чувствовал себя удовлетворенным, как будто только что съел хороший обед. Цилль посмотрел на охранников.

– Уберите, – сказал он, указывая на тело. – И оставьте остальных. Они еще пригодятся.

Охранники кивнули.

Цилль улыбнулся мне:

– Представление окончено, штурмбаннфюрер, пройдемте в комендатуру.

Туман все еще стоял над лагерем, скрывая его от мира. Цилль был убежден, что мир никогда не узнает о том, что здесь происходит. А даже если и узнает – миру, скорее всего, все равно.

Всю дорогу, пока мы шли к зданию, он шептал:

– Маленький Цилль, Маленький Цилль. – И смеялся.

25

Лето все время в движении – ослепительно яркая река, которая никогда не мелеет. Оно не знает усталости и не нуждается в отдыхе, потому что его жизнь – это непрерывный жар, неустанно накатывающий волнами. Солнце обжигает землю, а воздух, тяжелый, словно мокрое одеяло, липнет к телу, как невидимая всепоглощающая масса, забирая с собой остатки сил. Запахи влажной земли и горячих трав сливаются, наполняя пространство до предела, а легкая пыль, поднятая утренним ветром, не уходит, висит в воздухе, будто память о том, что здесь было раньше.

Вдруг, когда земля уже иссушена и небо начинает тускнеть, к горизонту приближается темная тень. Она ползет по небу, как болезнь, закрывая свет, и гроза, пришедшая с севера, скатывается вниз. Все замирает. Воздух становится густым и тяжелым, его можно потрогать руками. Гроза, в форме зловещей тени, все сильнее нависает, а небо, потревоженное этим движением, начинает пульсировать, как сердце, готовое разорваться.

И вот наконец звучит гром – страшный и глубокий, как набат старого колокола, разрывающий тишину. Он не просто звучит – он проникает в самую землю, в ее нутро. Гром сотрясает все вокруг, его звук врезается в уши. Птицы, вздрогнув, исчезают в бездне, унесенные мощью звука, а трава еще ниже пригибается к земле. И в этот момент кажется, что время замедляется, жара отступает, а в воздухе остается только тяжелый, заполняющий все пространство страх.

Гроза бушует, словно природа, взбешенная этой невыносимой жарой, решает вернуть все, что потеряла, отомстить за беспокойство и перенапряжение. Тучи закрывают солнце, их черные очертания становятся частью неба, безжалостно поглощая его; ливень, сметающий все на своем пути, омывает землю, наполняя ее новой, неведомой ранее силой.

26

Пауль Блобель был человеком, чья жизнь стала отражением мрачной эпохи, когда человеческая душа теряла себя в хаосе войн и новых идеологий. Он родился в 1894 году в небольшом городке в Германии, в семье, где труд и порядок были главными ценностями. С ранних лет Пауль привык к дисциплине, к строгому распорядку, к жизни, где каждое действие имело свою цель. Однако эта цель, как оказалось позже, могла быть искажена, извращена до неузнаваемости.

На Первую мировую войну Блобель ушел добровольцем. Он сражался на фронте, видел смерть, наблюдал, как рушится мир вокруг. После войны он вернулся домой, но мирная жизнь оказалась для него чуждой. Германия, униженная Версальским договором, погружалась в хаос. Блобель, как и многие другие, искал опору, искал смысл. И он нашел его в национал-социализме.

В 1931 году он вступил в НСДАП, а затем в СС. Его карьера быстро пошла вверх. Он стал частью системы, обещавшей порядок, силу и величие. Никто тогда не задумывался, что за этим порядком и величием скрывалась тьма. В 1942 году Блобель был назначен руководителем «Операции 1005» – секретной миссии, целью которой было уничтожение следов массовых убийств, совершенных нацистами на оккупированных территориях.

«Операция 1005» была адом на земле. Под руководством Блобеля и его команды узники находившихся поблизости лагерей раскапывали массовые захоронения, извлекали тела и сжигали их. Они уничтожали доказательства преступлений, стирали память о тысячах невинно погибших людей. Земля, пропитанная кровью, проваливалась под их ногами. Воздух был наполнен запахом смерти. Но Блобель не боялся гнева природы. Он выполнял приказ. Для него это было частью работы, частью системы ценностей, которой он был предан.

Пауль Блобель был человеком, чей внешний облик и внутренний мир словно слились в одно целое, отражая расчетливую сущность, лишенную человеческого тепла. Его лицо с резкими чертами и глубоко посаженными глазами казалось высеченным из камня. Взгляд его был проницательным, но за ним не было ничего, кроме бездны. Его фигура, подтянутая и строгая, выдавала человека, привыкшего к дисциплине и порядку. Он всегда был одет безупречно, даже в самых тяжелых условиях, как будто форма срослась с его кожей и надежно защищала от внешнего мира.

Характер Блобеля был таким же холодным и безжалостным, как и его внешность. Он был человеком системы, для которого приказ был законом, а мораль – понятием абстрактным и ненужным. Пауль Блобель не задавал вопросов, не сомневался, не испытывал угрызений совести. Для него все было просто: есть задача, и ее нужно выполнить любой ценой. Его ум был острым и расчетливым, но лишенным эмоций. Он видел мир в черно-белых тонах, где не было места сомнениям или жалости.

Блобель был фанатично предан идее порядка. Он верил в силу, в дисциплину, в иерархию. Для него нацистская идеология являлась не просто политической доктриной, а образом жизни. Блобель видел себя частью большего, деталью машины, которая должна была привести Германию к величию. И если для этого нужно было уничтожать, стирать с лица Земли, сжигать – он делал это без колебаний.

Пауль Блобель стал орудием в руках системы. Его душа, если она когда-то и была, растворилась в хаосе войны и идеологии. Он не испытывал раскаяния, не чувствовал вины. Люди, которых он уничтожал, представлялись ему лишь цифрами, объектами, и их нужно было убрать с пути.

27

Меня отправили в командировку на оккупированные территории Советского Союза в мае 1943 года. Официально – для получения опыта в контроле над проведением «Операции 1005» в концлагерях. На деле же это была проверка: способны ли такие, как я, молодые «бойцы идеологического фронта» справляться с задачами, которые доверяют только тем, кому можно верить.

Я впервые оказался на земле, которую мог называть Родиной. Но я ее не помнил. Все, что у меня оставалось, – это обрывки воспоминаний, какие-то слова, нечто бесконечно далекое и, конечно, письмо матери.

Когда поезд пересек границу, я не сразу понял, что мы уже на месте. Ландшафт не изменился, небо оставалось таким же серым, таким же тяжелым, как в Польше и в Германии. Но что-то все-таки было иначе. Воздух? Запах? Люди на станциях, глядящие исподлобья? Я не мог сказать точно.

Первый раз за долгое время я слышал русскую речь, не искаженную немецкими командами. Кричали дети, баба в темном платке торопливо уводила их прочь, старики сидели на развалинах и разговаривали. Я понимал каждое слово, но делал вид, что не слышу.

Поезд медленно полз по разбитым путям, мимо полуразрушенных деревень, мимо полей, заросших бурьяном. Иногда на горизонте появлялись одинокие фигуры – женщины с ведрами, старики с палками, дети, бегущие прочь от состава. Они смотрели на поезд, и в их глазах читалось то, чего я не мог понять. Страх? Ненависть? Или просто усталость? Я отворачивался, стараясь не встречаться с ними взглядами, но их образы оставались со мной.

В детстве я представлял эту страну иначе. В моих снах она была огромной, бескрайней, как само небо. Я видел поля, золотые от пшеницы, леса, которые шумели, как море, реки, широкие и могучие, как сама жизнь. Я представлял себе дома с резными наличниками, церкви, купола которых сияли на солнце, рынки, где пахло свежим хлебом и спелыми яблоками. В моих снах это была страна, где каждый камень, каждый уголок дышал историей, где люди улыбались друг другу, где жизнь текла медленно и спокойно, будто большая река.

Но теперь я видел другую страну: она была изранена, измучена, она стонала под тяжестью войны. Я видел разрушенные дома, сожженные поля, деревни, от которых остались только печные трубы, как надгробия на кладбище. Я видел людей, согнувшихся под тяжестью своих бед, их глаза были выплаканы, как будто они уже потеряли последнюю надежду. Я видел детей, которые играли среди развалин, их смех был резким, как крик, в нем не было радости.

Я чувствовал, как земля, по которой мы ехали, дышит болью. Она была везде – в каждом разрушенном доме, в каждом взгляде, в каждом шаге людей, которые шли мимо поезда. Я чувствовал, как что-то внутри меня сжимается, как будто я сам становлюсь частью этой боли.

Сидя в вагоне и глядя в окно, я пытался представить, как все это выглядело до войны. Я пытался вспомнить рассказы родителей о больших городах, уютных деревнях, о людях, которые жили здесь веками. Но теперь все это казалось далеким и нереальным. Теперь это была другая страна – страна, которая боролась за каждый день, за каждый кусок хлеба, за каждую жизнь.

И все же, несмотря на все, что я видел, я чувствовал, что она жива. Она жила в людях, которые продолжают бороться, в детях, которые все же смеются, в стариках, которые все помнят. Она жила в каждом вздохе, в каждом шаге, в каждом взгляде, полном надежды. Я знал, что, несмотря на мое беспамятство, эта страна по-прежнему часть меня, потому что это моя Родина, она всегда останется во мне, даже если я никогда не увижу ее такой, какой она была в моих снах.

Меня направили в Киев.

Я не знал этого города. Для меня он был всего лишь точкой на карте, очередным местом, где шла «работа».

Город встретил меня тишиной. Но это была не та тишина, что рождается перед рассветом или перед грозой. Это была тишина разорванного на части места, выжженного, вытоптанного до сухого остатка. Киев стоял мертвым – со следами пожаров, со стенами, исполосованными осколками, с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы.