Дорога к фронту

– А надо, – не терпящим возражений тоном отрезал командир.

* * *

Через несколько минут я вышел на улицу.

Ночь расплескалась звездная. Полная луна взошла невысоко, выглядит на удивление крупной.

Тепло, но меня знобит. Линия фронта затихла. Изредка взлетит осветительная ракета, резанет отдаленная пулеметная очередь и снова наступает тишина, лишь в кустах щебечет птаха.

Палатки для личного состава притаились на краю летного поля. В лунном свете чернеют свежие воронки, – остались после утреннего налета «сто десятых».

Кажется с того момента, как меня контузило близким разрывом, прошла целая жизнь. Неужели это происходило каких-то десять часов назад?!

Хорошо, что сейчас рядом никого нет.

Мне многое надо обдумать. Хотя о чем теперь размышлять? Я принял решение, и оно уже навсегда. По крайней мере в ту ночь мне так казалось.

Я присел на скамью, сколоченную из неструганых досок.

Несмотря на близость линии фронта, тишина временами действительно стоит оглушающая. Лениво помигивают звезды. Смотрю в небо и не вижу ни одной движущейся точки. На орбитах пусто. До запуска первого спутника Земли еще шестнадцать лет.

Мне вдруг снова стало не по себе. Вытащил тот самый кругляш с чипами, завернутый в листок с моим адресом. Хотел, но не успел отдать его Ильюхе. Но ничего. Вернется – отдам. Лучше с этим не тянуть.

Внимательно осматриваю странное устройство. Искорка индикации в нем погасла, а надпись, появляющаяся при фокусировке зрения, изменилась:

«Потеряна темпоральная линия. Трансляция нейроматрицы невозможна. Прогноз на восстановление функций не определен».

Значит так тому и быть. Но задуматься о происходящем все же надо. Технология выходит за рамки моего понимания. Однако она развита и апробирована, – с фактом переноса матрицы сознания не поспоришь. Вот только мне непонятно, как это происходит? Должен ли был младший лейтенант Скворцов погибнуть при крушении «И–16»? Если да, то получается, что мое сознание, заместив его рассудок, сумело сделать чуть больше? Как минимум, выжить? Но это же вмешательство в историю! Как же теперь быть?

Вопросы без ответов. Их надо задавать тем, кто разработал технологию перемещения нейроматриц. Уж они-то точно должны понимать последствия. Значит риски просчитаны и ничего необратимого не произойдет? Или мое спонтанное решение остаться противоречит концепции краткосрочного пребывания в прошлом?

Не знаю. И ломать голову сейчас не хочу.

Я не представлял, что жизнь может быть такой, – полной, до отказа. Один фронтовой день вместил в себе столько событий, что сегодняшнее утро на самом деле кажется отстоящим на годы.

Надо идти спать. Вскоре наступит новый фронтовой день.

Вхожу в палатку. Здесь никого нет. Прямо на полу – тюфяки, набитые соломой.

Я прилег и сразу же вырубился, без снов.

Глава 4

Раннее утро.

Открыв глаза, я в первый момент не сообразил, где нахожусь. Тело затекло, видимо спал, не шевелясь.

Далекое уханье разрывов живо напомнило: на дворе август сорок первого.

Внутрь палатки через крошечное оконце-отдушину проникают косые солнечные лучики.

Проспал! На аэродроме меня, наверное, уже ищут! Боевая работа ведь начинается с первыми проблесками зари!

Я быстро вскочил, выбежал на улицу. На самом деле еще нет шести утра. У капониров, накрытых маскировочной сетью, заметно движение, – техники готовят машины к боевым вылетам. Под сенью группы отдельно стоящих деревьев при полном безветрии виден сизый дымок. Полевая кухня? Точно!

Вижу, как у штабной палатки собираются бойцы. Построение?

Уклад фронтовой жизни мне незнаком, но решил сходить, проверить. Спросить-то не у кого. Вдруг пропущу что-то важное? И вообще, надо втягиваться.

Относительно общего построения я угадал. Окруженцы уже образовали неровную шеренгу. Я замешкался, пытаясь определить свое место, и тут увидел Захарова. Он и еще двое незнакомых лейтенантов стоят особняком.

На душе потеплело, – Ильюха вернулся, но мы толком не успели перекинуться с ним и парой слов, как из палатки вышел Иверзев, а за ним Земцов.

– Строиться!

Шеренга подравнялась.

Старший лейтенант повернулся, коротко доложил:

– Товарищ капитан, личный состав по вашему приказанию построен!

– Вольно, – обронил Земцов. – Приказом штаба фронта мы выделены в отдельную эскадрилью[24]. Будем работать в интересах наземных войск. Из пополнения формируются автомобильный взвод, взвод связи, хозяйственный взвод и взвод охраны. Старшина Потапов, – принять командование техниками, оружейниками и механиками.

– Так точно! – раздалось из строя.

– Сколько самолетов сейчас готовы к вылету?

– Три, товарищ капитан. К вечеру подлатаем еще один «МиГ», – ответил старшина.

– А что с «И–16»?

– С ними сложнее. У большинства машин выработан моторесурс. Возни много, а толку – чуть, – ответил Потапов.

– Поговори мне, – устало пригрозил Земцов. Похоже он вообще не спал. – На «МиГах» сейчас могут взлететь только Скворцов и Захаров. Ну и я. Лейтенанты Демьянов и Синченко воевали на «И–153», но их у нас нет. Поэтому приказываю подготовить к боевой работе звено «И–16». Дополнительных людей тебе выделит старший лейтенант Иверзев, после формирования подразделений аэродромного обслуживания. Вопросы есть?

Строй молчит. Да и о чем спрашивать? Все понятно.

– Окруженцам – доложить о специализации и получить назначения у начальника штаба, – подытожил Земцов. – Скворцов с Захаровым – позавтракать и явиться на КП для получения задания. Демьянов и Синченко сегодня в резерве.

* * *

Каша. Овсяная каша на воде, с толикой горчинки, – ничего вкуснее я в жизни не ел. Первый фронтовой завтрак запомнился мне надолго. Молодой организм требует энергии, и я уплетаю за двоих, тем более что накануне поесть вообще не довелось.

– Ильюха, рассказывай!

– Да нечего, – в своей сдержанной манере ответил он. – Движок встал.

– Перераскрутка?

– И ты туда же?! – возмутился Захаров. – Меня уже Земцов пытал, как на допросе. Нет. Не было никакой перераскрутки. Я убрал газ на пикировании, как положено. А движок захлебнулся и все. Тишина такая вдруг настала… оглушающая. Злость взяла. Бомбардировщики вижу, а сделать ничего не могу! Только ветер посвистывает.

Да, дела. Не повезло.

– Ветер говоришь? Так ты фонарь не закрывал? – решаю уйти от неприятной для него темы.

– А я, по-твоему, дурак? Конечно, не закрывал. На скорости он не сдвинется, заклинит. Как прыгать, если вдруг собьют?

Лейтенанты из пополнения молча прислушиваются к нашему разговору. Мы познакомились, но имена – не души. Пока о них ничего сказать не могу. Вижу, что обоим обидно оставаться на земле, когда мы, младше их по званию и «зеленее» (как они наверняка думают), пойдем в бой.

– Ладно не расстраивайся. Доедай и пошли задание получать, – я подмигнул лейтенантам, а они мне. Вроде бы нормальные мужики. Бог даст – слетаемся.

На КП мы застали Земцова, изучающего карту. На ней проложено несколько маршрутов.

– Полетите раздельно, – произнес он.

– Поодиночке? – вырвалось у Ильи.

– Да. Поступил приказ: провести разведку за линией фронта. Командование требует обнаружить передовые немецкие танковые группы. Есть угроза прорыва и несколько вероятных направлений. Времени очень мало. Сведения нужны как можно скорее.

– Мы могли бы взлететь парой, еще с рассветом! – не выдержав, заметил я.

– Не умничай, Скворцов. Указания из штаба только что пришли. Если б знать заранее!.. – он махнул рукой и добавил: – Теперь уже ничего не поделаешь. В бой приказываю не ввязываться. Если встретите в небе фашистов, отрывайтесь в пологом пикировании. Разведку вести на глубину тридцати километров от линии фронта. Двигаться «змейкой» на высоте тысячи метров. При обнаружении скоплений техники снизиться для уточнения и сразу – назад.

– Зачем назад? – удивился я.

Капитан не на шутку разозлился.

– Тебе товарищ младший лейтенант все надо разжевать и в рот положить?! – вспылил он. – Я же сказал: сведения нужны немедленно! Ты уже должен выруливать на взлет, а не вопросы задавать! Карты забирайте!

– Товарищ командир, на наших «МиГах» установлены радиостанции «РСИ–3»[25], – Захаров кивнул в сторону наземной «РСБ-Ф», имеющейся на КП, и добавил: – Она ведь километров на пятьдесят берет?

Земцов мгновенно оживился.

– Старшина Потапов мне ничего не докладывал!

– У него сейчас других дел полно. Забыл, наверное. Станции вчера сняли с разбитых при бомбежках командирских «И–16», – объяснил Илья.

– Что предлагаешь?

– Взлетим с полными баками, чтобы дольше в воздухе находиться. По мере разведки будем докладывать об обнаруженных целях по рации.

– Вот только оба ваших «МиГа» повреждены! – с досадой напомнил командир. – У тебя движок неисправен, а у Скворцова обе плоскости изорваны!

– Задержимся немного, пусть техники радиостанции перекинут на подготовленные к вылету машины. Хотя бы по временной схеме!

Земцов на секунду задумался, затем кивнул:

– Хорошо. Так и сделаем. Старшину Потапова ко мне! Срочно, – рыкнул он на порученца. – И в штаб забеги, спроси у старшего лейтенанта Иверзева, есть ли среди окруженцев связисты! – он снова обернулся к нам. – Людей не хватает.

– Так Демьянова с Синченко привлеките, – нашелся я. – Они уж точно с радиостанциями работать обучены.

– И то верно! – обрадовался Земцов. – Ну, молодцы! Соображаете!

* * *

Взлетели через двадцать минут.

Погода сегодня заметно испортилась. Над линией фронта еще остались участки чистого неба, а к западу собираются плотные дождевые облака. Скоро осень. Дни лета сочтены.

Планшет с картой держу на коленях. Курс взял по приборам. Постоянно приходится следить за скоростью и засекать время. Иначе без четких видимых ориентиров невозможно высчитать пройденное расстояние.

Заблудиться над вражеской территорией – раз плюнуть. Местность мне совершенно незнакома. Внизу простираются бескрайние лесные массивы, изредка разрезанные лентами дорог и руслами малых речушек. Иногда видны пожухлые заплатки полей, да крошечные домишки деревушек. Это тебе не локация на сервере, где за годы полетов выучен каждый пиксель.

Набирать обозначенную капитаном Земцовым высоту – не вариант. Облачность быстро приближается. Гонимые ветром тучи движутся метрах в семистах над землей. Если поднимусь над ними, то уже ничего не смогу рассмотреть. Значит придется идти под нижней кромкой, где косматыми лохмами вытягиваются отдельные пряди непогоды, а по фонарю кабины начинают змеиться капли влаги.

Погода, как назло, работает против нас, по крайней мере здесь, на конкретно взятом участке фронта. Я-то надеялся на пыль. При движении техники ее шлейфы поднимаются высоко и видны издалека, но моросящий дождь все испортил.

Постоянно приходится крутить головой в поисках воздушных целей. Фашисты часто вылетают на «свободную охоту». Запросто могу нарваться на пару «мессеров» так же, как и я маскирующихся в свинцово-сером подбрюшье облачности. Не верю, что вылет обойдется без подобных встреч.

Я углубился на вражескую территорию и теперь двигаюсь широким зигзагом, стараясь охватить взглядом как можно бо́льшее пространство. Курс стараюсь держать от одной дороги к другой с таким расчетом чтобы в вираже при смене направления просматривать их хотя бы на два-три километра в стороны.

Обстановка внизу не радует. На восток движутся длинные колонны, но танков мало, в основном попадаются грузовики и легкая бронетехника.

Изредка ныряю в густую облачность, и лечу в ней, чтобы сбить с толка вражеские посты наблюдения, благо на «МиГе» есть авиагоризонт, позволяющий не потерять ориентацию в пространстве, когда вокруг разливается мутная, плотно льнущая к фонарю кабины пелена.

Наконец лесной массив расступился. Внизу притаился небольшой истерзанный боями городок. Слева от моего курса протянулись нитки рельсовых путей, разъезды и железнодорожная станция. Дальше видны поля и излучина реки. Справа закопченными руинами высятся разбомбленные цеха какого-то предприятия, видны горы битого кирпича, да огрызки промышленных труб.

Вокруг меня тут же вспухают белесые, похожие на вату комки зенитных разрывов.[26] Станция плотно прикрыта. На путях я успел заметить эшелоны с живой силой и техникой. Ухожу западнее, а когда огонь остался позади, сверяюсь с картой. Нашел городок, сделал пометки, попробовал связаться с аэродромом, но ответа не получил. На частоте связи слышен только треск помех. Ничего удивительного. Я уже в пятидесяти километрах от передовой.

Если вчерашний день был ярким, огненным, полным стрессовых впечатлений, то сегодня началась тяжелая, рутинная фронтовая работа.

Среди эшелонов я успел заметить цистерны с топливом. Их много, – по общему количеству приблизительно наравне с вагонами и платформами. Немцы не успели или не смогли растащить их по тупикам и надежно замаскировать. Скорее всего разъезды, поврежденные во время недавних боев за городок, все еще не отремонтированы.

Снова сверяюсь с картой. Анализирую. В отличие от подавляющего большинства нашей бронетехники немецкие танки работают на бензине. Некоторые общие представления, волей или неволей полученные в «ви-ар», позволили вспомнить, что запас хода среднего немецкого танка периода начала войны составлял порядка 90–100 километров по проселкам и бездорожью. Я уже углубился далеко от линии фронта. Здесь они не могут заправляться. Неразумно. Тактика быстрых таковых клиньев вермахта подразумевает прорыв нашей обороны и стремительное продвижение вперед. Они должны быть заправлены «под горловину» перед началом атаки. Значит места их скрытного накопления нужно искать в десяти-пятнадцати километрах от переднего края.

Пробегаю взглядом по карте. Учитывая заболоченные, непроходимые для техники леса вероятностей не так уж и много. Особенно если подключить необходимость логистики: быстрого подвоза боеприпасов и топлива. Наиболее перспективными на отведенном мне участке выглядят окрестности совхоза «Коммунар», где сходится несколько дорог, и еще, судя по условным обозначениям, до войны там располагалась крупная машинно-тракторная станция.

Почему же я ничего не заметил по пути на запад?

Да потому что танки хорошо замаскированы. Наверняка рассредоточены под кронами деревьев, по опушкам леса и укрыты свежими ветками. А я к тому моменту, когда пролетал над бывшим совхозом, только пересек границу непогоды и усиленно вертел головой, опасаясь, что из-под облаков на меня вывалится пара «худых». Надо было снизиться и проверить тщательнее.

Но ничего. Сейчас долечу туда снова и осмотрюсь на бреющем.

Мысленная фраза неожиданно резанула по нервам. Да что со мной не так? Почему многое воспринимаю слишком остро, словно уже случилось что-то непоправимое?

В ответ совершенно распоясавшееся воображение быстро и красочно накидало очертания стальной лавины, которая, возможно, уже ползет к нашему переднему краю. Несколькими сочными, правдоподобными мазками мой рассудок показал лицо того красноармейца, что вчера оттащил меня от обломков горящего «И–16». Я на миг его глазами увидел разорванную воронками траншею, полузасыпанные землей окровавленные тела других бойцов, и его, – контуженного, судорожно сглатывающего, подавшегося к брустверу с бутылкой зажигательной смеси в руке, навстречу лязгающей, заслоняющей свет тени…

«Вот какой может стать цена твоей невнимательности», – шепнул внутренний голос.

Да что за дичь-то со мной творится!

«А это война. Передний край теперь уже не букашки, ползающие внизу, не вид из кабины».

Я несколько раз сморгнул и машинально прибавил газ, хотя собирался экономить топливо.

* * *

В окрестности «Коммунара» я вышел через семь минут. Погода здесь резко испортилась. Облака прильнули ниже к земле, дождь усилился, а видимость значительно ухудшилась, но это отчасти сыграло на руку. «Мессеры», если они тут и крутились, без сомнения ушли. Немцы в такую хмарь не сунутся. Им незачем. Или кишка тонка. Точно не знаю. Никогда не задумывался.

Иду на бреющем над самыми крышами домов. Только так могу видеть землю и хоть что-то различать во мгле. Еще высотомер и авиагоризонт в помощь. В общем пока справляюсь, ведь за плечами сотни виртуальных вылетов.

Танки я заметил в последний момент. Готовился, прикидывал, но молчаливая, мокнущая под дождем стена деревьев все равно появилась неожиданно. Под соснами – сплошной строй брони, ощерившейся пушками и пулеметами. Машины стоят плотно, с интервалом в три-четыре метра. Прежде чем резко взять на себя ручку управления, я успел заметить пару бензовозов и грузовик со снарядами, – оттуда как раз выгружали ящики.

Немцы, конечно, меня тоже заметили, но вряд ли всполошились и решат менять позиции. Безумный «Иван»[27], летающий в такую погоду, наверняка не дотянет до линии фронта. Об отсутствии у нас радиостанций фашисты отлично осведомлены. Да и в любом случае гаубицы их здесь не достанут[28], беспокоиться не о чем. Даже если русские будут знать, что их оборона на этом участке приговорена, как это повлияет на предопределенный ход событий? Да никак. С их точки зрения.

Резко набираю высоту, пробиваю густую облачность, осматриваюсь, но над облаками все чисто. Садиться и взлетать в такую погоду очень тяжело.

Прижимаю к горлу микрофоны, переключаюсь на передачу, докладываю:

– Грач–1, цель обнаружил. Квадрат 1703. Прием.

Сквозь потрескивание помех, к моей радости, пробился ответ:

– Грач, слышу тебя. Возвращайся. Как понял, прием.

– Не отработан второй маршрут. Прием.

– Приказ: возвращаться.

– Принял.

Иду домой. Земли не видно. Курс на восток. Скорость триста пятьдесят. Значит лететь мне четыре минуты. Потом снижение и поиск ориентиров в дождливой мгле.

Ничего. Справлюсь. Главное – танки обнаружил!

* * *

Пока искал аэродром, вымотал все нервы.

Сажусь, расплескивая мелкие лужи. Погода совершенно скурвилась, но на земле, к моему удивлению, кипит бурная деятельность. У изгиба рулежной дорожки один за другим стоят три «ишачка», готовые к взлету. Под крыльями у них закреплены «эресы».

Но Потапыч же сказал, что моторесурс оставшихся на ходу «И–16» фактически полностью выработан! Значит, их движки едва тянут и могут заклинить в воздухе в любой момент!

Ничего не понимаю. Может в связи с близостью фронта и опасностью немецкого танкового прорыва нам приказано перебазироваться на другой аэродром и к взлету готовят все исправные машины?

– В чем дело? – спросил я у старшины, зарулив на стоянку и заглушив двигатель.

– В штаб иди, – ответил Потапыч.

– Ну хоть намекни!

К моему «МиГу» уже бегут техники и оружейники.

– На штурмовку пойдете, – скупо ответил старшина и полез под крыло, смотреть крепления.

…

Дождь только усилился.

Отогнув полог палатки, я вошел, доложил капитану Земцову о выполнении задания и передал ему карту с отметками.

– Молодец, Скворцов. Данные по железнодорожному узлу сейчас отправлю наверх. Садись.

Начальник штаба что-то чертит на десятикилометровке[29]. Курс прокладывает?

Через пару минут он отложил карандаш и транспортир.

– Подойдите, товарищи летчики! – сухо пригласил он. – Переносите ориентиры[30] на свои карты, да побыстрее. Время не терпит!

План предстоящего вылета, разработанный Иверзевым, мне категорически не понравился. Попахивает самоубийством. Идет дождь, облака висят низко, словно свинцовая плита. Погода нелетная. Наземных ориентиров во мгле не разглядишь. Не знаю, летчик ли наш начальник штаба? Ему самому в воздух-то подниматься приходилось?

Я без понятия, но его план: лететь на малой высоте прямо над дорогой, ведущей к совхозу «Коммунар», даже мне в голову бы не пришел.

– Не долетим, – Иван Демьянов оперся о край стола, глядя на расстеленную карту.

Земцов зол, но собран. Пока молчит, слушает.

– Дорога забита техникой, а в составе немецких колонн полно зениток, – тихо обронил лейтенант Синченко.

– Согласен с Николаем, – я решил вставить свое мнение. – У фашистов связь хорошо налажена. Они быстро поймут, что мы держимся проселка и передадут дальше. На высоте двухсот-трехсот метров нас собьют.

– Трусишь? – зло сверкнул глазами Иверзев.

– Нет, товарищ старший лейтенант! – стараюсь отвечать спокойно. – Но есть такое понятие: «здравый смысл»!

– Есть понятие «приказ»! – взъелся начштаба. – И он нами получен! Немедленно атаковать и уничтожить обнаруженную танковую группу! Любой ценой! Если надо, пойдешь на таран, ты меня понял! – он резко встал, едва не опрокинув колченогий стул.

– Спокойнее! – Земцову тоже не нравится происходящее, но приказ действительно получен. По его усталому, но упрямому взгляду понимаю: вылет состоится. Невзирая на погоду. Пока фашисты не снялись с места и не двинулись к фронту.

Война…

Стоя над картой, в мокнущей под дождем штабной палатке, я вдруг начал лучше понимать это время. Почувствовал его своей шкурой, поймав мрачный огонек решимости в глазах капитана Земцова. Решимости отдать свою жизнь за пядь родной земли. Не больше и не меньше. Без пафоса. И не из страха перед последствиями неисполнения приказа.

В моей голове вихрем проносятся варианты. Знаю, что во время войны летчики уходили на задания в любую погоду. Облачность сейчас метрах в двухстах над землей, но пелена дождя намного хуже, – она резко ограничивает видимость[31].

– Надо лететь не над дорогой, а чуть в стороне от нее, на высоте пятидесяти метров, не больше, – стараюсь как можно короче донести свою мысль. – Построение – правый пеленг. С включенными «АНО».

– Что это даст? – спросил Земцов.

– Лесные дороги очень узкие, – ответил я. – Если пойдем над самыми кронами, то деревья заблокируют фашистам сектор обстрела. Даже если они успеют что-то передать по рации и развернут зенитки по ходу нашего движения, то стрелять не смогут! – быстро черчу на вырванном из блокнота листке схематичные контуры немецких «Flak», не забывая обозначить угол подъема ствола, необходимый для поражения низколетящего самолета. На рисунке видно, что при предложенном мной варианте построения нацеленные в нас пунктирные трассы упираются в стену деревьев.

Капитан смотрит внимательно, цепко, и я продолжаю:

– Видимость сильно упадет. Только ведущий сможет наблюдать дорогу слева от себя и держать курс. Ведомым придется ориентироваться по навигационным огням.

– Дело, – подумав, согласился Земцов. – А как с заходом на штурмовку?

У меня хорошая зрительная память. Танки я обнаружил в непогоду. Мой мозг в тот момент подсознательно зафиксировал все доступные наземные ориентиры. Буквально вцепился в них, впечатав в память.

Снова черчу схему. Обозначаю совхозный пруд, как первый надежный ориентир, и цифрами проставляю примерные расстояния, которые успел определить. От построек тракторного двора до кромки леса, где под кронами деревьев замаскирована немецкая техника, примерно два километра. Курс я запомнил по показаниям бортового прибора. Учитывая характеристики «РС–82»[32] отчеркиваю карандашом водонапорную башню:

– Вот подходящий рубеж атаки. Пуск залпом. Работаем в сомкнутом строю. Дистанция до леса пятьсот, высота пятьдесят, курс 242, – быстро произвожу подсчеты, убеждаясь – все может получиться. – Если бензовозы еще там, полыхнет неслабо.

– А если нет? – тут же прищурился Иверзев.

– Фугасный заряд без прямого попадания, особого вреда среднему танку не причинит! – резко ответил ему капитан. – Но Скворцов видел топливозаправщики и грузовики с боеприпасами. И он прав: если установить контактные взрыватели и бить залпом, то даже попадания в район опушки изрешетят осколками все укрытые поблизости небронированные машины. Других вариантов я не вижу, – подытожил Земцов, вняв моим доводам и соображениям. – Взлетать будем группой. Сначала я, следом Демьянов и Синченко. Затем Скворцов и Захаров. «АНО» не выключать. После штурмовки сразу набираем высоту и идем на восток.

– Уходить за линию фронта с неизрасходованным боекомплектом пулеметов? – неожиданно вскинулся Иверзев. – Когда лесные дороги забиты вражескими колоннами?! Это, на мой взгляд…

– Товарищи летчики, идите готовиться к вылету! – прервал его Земцов.

Мы вышли под моросящий дождь, а он остался. О чем шел разговор между ним и начальником штаба, мы так и не узнали, но командир задержался ненадолго. Думаю, на пару крепких слов.

* * *

Мой пятый фронтовой вылет.

Дальнего края взлетно-посадочной полосы почти не видно. Морось дождя проникает в кабину. Фонарь открыт, на разбеге пришлось выглядывать вправо, чтобы выдержать направление.

Взлетел.

Впереди и выше вижу проблески навигационных огней. Пристраиваюсь в пеленг. Нервничаю, ибо полеты в строю никогда не были моей сильной стороной. Если честно я их всегда избегал.

Закрываю фонарь кабины. Нервы натянуты в струну. Ручкой управления работаю осторожно. Идем на сверхмалой высоте. Постоянно приходится следить за скоростью, подстраиваясь под звено «И–16».