Интерференция

– Попробуем духи? – предложила она. – Может, купим розового одеколона. Он всегда дешевый.

– Можно было бы, – согласилась я, но тут в одной из витрин увидела какое-то цветовое пятно, оранжево-красное, как ржавчина. – Но давай сначала заглянем сюда.

Мы проскользнули между людьми, чтобы посмотреть на витрину ювелирной лавки.

– Интересное кольцо, – сказала я, – вон то, с круглым оранжевым камнем.

Он был круглый и оранжевый, как Марс.

– Оно не новое.

– Тогда, может, у меня на него хватит денег. Хочу примерить.

Владелица лавки встретила нас с любезностью прирожденного торговца и принесла кольцо с витрины, не переставая говорить:

– Это коралл. Такой красивый цвет, правда? Говорят, кольцо нашли в Америках. Лицензированные сборщики, конечно, не подумайте. Примерьте. Коралл с давних пор использовался в ювелирных изделиях. А эта оправа, имитирующая веревку, традиционная. Настоящее серебро, конечно. Черная пленка окисла – естественная и хорошо подчеркивает работу по металлу. Оно потертое, но узор сохранился. Такой красивое! Нравится?

Под ее болтовню я надела кольцо на средний палец: камень был шириной с мой ноготь. Оно показалось мне прекраснее всего на свете, потому что говорило о надежде.

Старая ювелирка была недорогой, но я заплатила бы сколько угодно. Я вышла из лавки с ним на пальце.

* * *

В течение четырех веков Институт английских исследований в Лондоне занимал девятнадцатиэтажное белое здание с узкими окнами, выходившими на величественный город, защищенный дамбами. К нему прилегало приземистое строение библиотеки, где в помещениях с климат-контролем хранилось множество старых бумажных книг и блоки памяти в старом коде, несовместимые с современными технологиями публичных записей.

Я вошла, держась на почтительном расстоянии от двух знакомых мне профессоров. Один преподавал у меня «Информационные узлы, перераспределения и их использование» и считал себя либералом, потому что принимает студентов женского пола как равных.

– Твои умения сделают тебя полезным ассистентом исследователей, Карола, – сказал он мне.

Я вела самостоятельное исследование, писала диссертацию из трех частей на основе собственных теорий метаистории. Мне нужна была информация как минимум вековой давности. Она должна была исходить из информированных источников, которые будут определяться как источники, фигурирующие в узлах, в особенности в таких узлах, которые могут связываться с другими узлами. И они будут на классическом английском, а не на китайско-арабском пиджине, чтобы дебаты были защищены от общественного мнения и политики. Великая Потеря закончилась за полвека до этого момента, и незадолго до этого Н. В. А. должны были эксгумировать, получив ее ДНК. К этому моменту шок уже прошел и проявились последствия.

Занимаясь поиском, я освоилась с компьютерными кабинками и их экзотическим оборудованием и базами данных и с длинными рядами стальных сейфов, где на полках хранилась хрупкая бумага. Библиотекари с гордостью помогали мне исследовать забытые библиотечные сокровища.

Диссертация нуждалась в уточнениях, потому что нужные мне дебаты шли до того, как ее могилу наконец отыскали и осквернили, потому что информация в ее могиле все изменила.

Я почти месяц оттачивала свои знания классического английского и в этот период обнаружила частые ссылки на анализ, проведенный историком по имени Ли Мин. Он был стерт в записях на китайском языке, но цитировался в работах на классическом английском, которые избежали рук менее образованных цензоров. По этим цитатам я восстановила его положение:

«Нам следует возблагодарить Небеса за Великую Потерю. Развитие человечества привело нас к стадии варварства в результате перенаселенности. В борьбе за выживание исчезли должные взаимоотношения между индивидуумом и обществом, а также между институтами и нациями. Война грозила поглотить мир и разрушить его. В числе этих бедствий было загрязнение окружающей среды, порождавшее болезни. Небеса избавили нас от войны с помощью болезни, что стало благословением не для одного поколения, а для сотен. Вместо перенаселенности появилось пространство. Вместо конкуренции – сотрудничество. Вместо загрязнения – чистая планета. Вместо бедности – богатство. Так Небеса подарили миру болезнь. Страшный разлив был осушен до того, как он смыл те самые реки, которые его породили».

Могилу Нанкси обнаружили и вскрыли вскоре после этого анализа Ли, а с ней было захоронено завещание:

«Только болезнь может предотвратить войну – жребий страшнее мора, ибо грядущая война убьет всех нас. Я решила спасти человечество более мягким способом. Я оплакиваю потери и радуюсь тому, что некоторые выживут».

Могла ли это быть я? Я спасла мир?

* * *

– Попробуй локализоваться здесь.

Светловолосый немолодой мужчина нажал кнопку на коробочке, и я закрыла глаза. Я увидела и услышала обычный фон моего собственного канала, подогнанного под меня за многие годы. Сообщения, напоминания, возможно, интересные моменты, незавершенные проекты, архив, новости, местоположение родных и друзей, погода, несколько разговоров…

– Терпение, – сказал он. – Сначала у тебя своя частота. У каждого она своя. А теперь постарайся потерять свой сигнал. Каждый может такое сделать, и это бывает чертовски досадно. Но сделай это не случайно, сделай это намеренно.

Это была моя третья попытка. В первые две я ничего не добилась, но этот резковатый мужчина в старомодном клетчатом пиджаке был терпелив.

– Я его теряла только в тот момент, когда включалась и выключалась, – сказала я.

– Ну, так попробуй это сделать. Все люди разные. Если тебе так удобнее, то так и делай.

Я пыталась сделать то, что было бы незаконным, если бы кто-то из законодателей счел такое возможным, если бы имел достаточно знаний в многовековой области науки, посвященной одному из основных видов энергии, электромагнетизму. Понятно, что можно менять частоту радиоволн с помощью радиоприемника-передатчика, так что их запрещено было иметь в частной собственности, а вот с помощью собственного разума и чипа такое сделать было нельзя.

По крайней мере, считалось, что нельзя. В Гренландии никто и не мог, а вот Лондон всегда нарывал бунтарскими субкультурами. Этот блондин, исконный брит, обязательно подчеркивающий этот факт, считал себя ниспровергателем основ: он стремился подорвать мировое единство и восстановить древнюю независимость, устранив контроль над населением и вернув ему свободу. По крайней мере, так он говорил. Я вышла на него через знакомого знакомых, который принадлежал к группе, посвятившей себя сохранению «чистого» английского.

Я отключилась и сосредоточилась на реальности вокруг меня. Я сидела на жестком оранжевом стуле в подвале подвала рядом с установкой рециркуляции воды. Вдоль одной из стен выстроились прозрачные белые баки, между которыми оставалось небольшое пространство для доступа ремонтникам. Световолокно над ними создавало сложные тени. Пыльный бак рядом со мной тихо булькал, а воздух пропах плесенью бактерий, поедающих отходы здания.

Оставаясь в этом отвлекающем пространстве, я отключилась, а потом попыталась снова подключиться к моей трансляции, не смогла и попыталась снова. Вместо этого я словно издалека услышала свист, транслируемый почти на моей частоте. Я попыталась подтянуть его поближе, но это оказалось похоже на попытку вспомнить что-то, чего я на самом деле не знала, – что нужно было учить с нуля, а не вспоминать… и потом я услышала все полностью.

– Я поймала тон.

Он нажал следующую кнопку на своем передатчике.

– А теперь я слышу музыку.

– А теперь следуй за ней.

Он медленно поворачивал диск настройки.

Я пыталась следовать за музыкой, волоча к ней свою память и внимание, словно якорь. Я его догнала – и осознала, что вспотела, запыхалась и раскачиваюсь в такт.

– Ого, ты молодец! Ни у кого не получается настолько быстро это схватить. Честно. Отдохни минуту, и повторим.

Я немного подышала глубоко и кивнула. Он снова повернул диск.

Я опять попыталась идти к музыке. Было немного проще. Но голова раскалывалась.

* * *

После каждой тренировки голова у меня болела, но меньше, чем в предыдущий раз. И каждый раз, неделя за неделей, я старалась освоить очередную деталь этой техники.

Музыка позволяла мне настроиться на каналы других людей, словно это были мои собственные, потому что я использовала их реакцию на музыку как способ локализации нужной трансляции. Трансляции шли с относительно небольшого количества антенн: это говорили всем, но мало кто это осознавал по-настоящему. Действия реципиентов – такие, как движения под музыку, – давали указания на то, на какую именно антенну они настроены, но, возможно, существовали и другие подсказки для обнаружения их канала. Мне хотелось понять, насколько далеко я могу зайти.

Натянув капюшон так, чтобы он прятал мое лицо, я шла следом за профессором лингвистики, который отличался ленивым стилем преподавания и слабым словарным запасом. Я не знала, куда он направляется, но, конечно же, он, как и большинство людей, полагался на свой канал, а не на ориентацию в реальном пространстве. Он приостанавливался на каждом перекрестке, определяя свой маршрут: да, он пользовался своим каналом! Я начала его искать.

Еще до того, как он добрался до следующего перекрестка, где терпеливо выжидал (даже такие мелкие нарушения, как переход в неположенном месте, отслеживались и запрещались), я нашла антенну и передачу на его визуальную накладку. Нужное направление, ведущее к его цели, будет выделено зеленым, а неправильное – красным. Я сосредоточилась и поменяла цвета: так, как если вы пристально на что-то смотрите, а потом закрываете глаза и видите все наоборот. Я отправила это как предпочтительное сообщение… по крайней мере, попыталась так сделать. Каждый может передавать и принимать на своей частоте, а с моей подготовкой я могла передавать и на других частотах. Для геолокации он мог получать данные из нескольких источников, но один должен был обобщать полученное от остальных и становиться предпочтительным сообщением. Этот процесс не был секретом, но только техникам нужно было разбираться в том, как волны усиливают друг друга. Я это выучила… или мне хотелось так думать.

Он дошел до угла и повернул налево вместо того, чтобы продолжать идти прямо, как следовало бы. Он увидел то, что захотелось мне, а не то, что должен был увидеть.

Я села на скамейку передохнуть: у меня между грудями лилась струйка пота. У меня уже не темнело в глазах от головной боли, но она оставалась сильной – и у меня было такое чувство, словно я закончила спринт в триста метров. А еще я ликовала. Была полна надежды.

Это запретное умение может как-то способствовать моему побегу – если у меня появится такой шанс.

* * *

Среди стеллажей библиотеки Института английских исследований меня остановила одна из библиотекарш. Она была старая, деловитая и, похоже, все замечала. Ее седые волосы были зачесаны назад и стянуты, одежда на ней была простая и утилитарная, словно она не могла позволить себе никакой другой (а может, и не могла, если семья предоставила ей жить на одну только заработную плату научного ассистента).

– Ты знаешь про Мир? – спросила она. – Это та колония – единственная, – которая отправила на Землю несколько сообщений в восьмидесятых годах двадцать третьего века. Туда собираются отправить рабочую группу, попробовать ее найти.

– Сейчас, после стольких лет?

– Бюрократия работает медленно. Как бы то ни было, им понадобится лингвист, и с твоим знанием истории ты бы подошла. Конечно, если захотела бы лететь. Дорога долгая, ты потеряешь всех, кого знаешь. Но когда вы вернетесь, все может быть иначе.

Ей не нужно было уточнять, что это за «все», особенно для женщин, и что мало каким межзвездным экспедициям требовался лингвист. Уже этого хватило бы, но если я полечу, я к тому же сбегу от Н. В. А. Я ответила с бесстрастностью, которой не чувствовала:

– Возможно, и захотела бы.

Она переслала мне предложение о создании рабочей группы, и оно повисло у меня перед глазами, сияя под моим восторгом. Колония находилась в пятидесяти восьми световых годах от Земли – и в такой дали человек мог быть свободным и независимым.

– Мне надо подумать.

Я могла бы отправиться на Марс или на этот самый Мир. Мне все подойдет.

– Конечно. Если решишься, я попрошу какого-нибудь профессора дать тебе хорошую рекомендацию. Многие профессора мне обязаны.

Я провела кое-какие самостоятельные изыскания. Оказалось, что перед отлетом колонисты составили Конституцию на вычурном классическом английском. Большая ее часть была посвящена вопросам управления, но ее «Статья II: принципы и цели» ясно говорила: «Содружество заявляет и подтверждает свою решимость обеспечить полное и равноправное участие всех своих граждан в его деятельности и усилиях вне зависимости от расы, видовой принадлежности, цвета, пола, инвалидности, богатства или бедности, склонностей или сексуальной ориентации, возраста, национального происхождения или веры».

Моя семья без каких-либо комментариев дала согласие на то, чтобы я подала заявку, и согласилась оплатить проживание и питание в самом дешевом женском пансионе в Старом Вашингтоне Ди Си. Благодаря хорошей рекомендации меня приняли в группу, хотя, если честно, очень мало кто хотел отправиться с планеты в экспедицию настолько опасную, что она почти приравнивалась к самоубийству. Однако у самоубийства тоже есть свои плюсы.

* * *

Я снова находилась в том затхлом подвале. Мой «учитель» собирался получить с меня плату за свою помощь в развитии моих незаконных навыков, но он не подозревал, сколько я практиковалась самостоятельно. А не имеющему жены мужчине от женщины могло понадобиться только одно – то, что он, скорее всего, счел бы не менее значительным подрывом системы, чем его уроки, – и, следовательно, дарующим не меньше освобождения… Вот только я стала бы менее свободной.

Он куда-то посматривал, пока возился с настройками своей передающей коробочки. Я ее нашла – трансляцию и другого, более далекого передатчика. Он следил за входами в здание. Я тоже боялась обнаружения – достаточно сильно, чтобы полностью это вообразить. Я прервала его прием моей собственной версией реальности.

«Стоять, полиция!» – приказал голос у него в голове. На его канале появилось смазанное движение у одного из входов. Он вскочил с диким взглядом. Он посмотрел на свою коробочку, потом – на меня. Я была уликой.

– Убирайся! Убирайся! – закричал он мне. – Черный ход, иди черным ходом!

Он пихнул меня к лестнице. Убегая, я услышала, как он разбивает коробочку передатчика. Я больше никогда и ничего не слышала ни от него, ни о нем.

Люди доверяют тому, что видят. Они доверяют системе, которая шлет им эти картинки, хотя эта система такая же хрупкая, как бумага старинных книг… но они никогда не читали этих книг. Они ничего не знают о своем собственном окружении. Они доверяют ему точно так же, как люди когда-то доверяли той пище, которую ели.

* * *

В Старом Вашингтоне Ди Си за несколько дней до объявления о том, кто именно отправился на Мир, Шани размахивала руками и двигала ногами в такт передающейся разминочной музыке в углу веранды нашего спального корпуса. Я сидела поблизости за столом и притворялась, будто изучаю что-то по своему каналу, но на самом деле наблюдала за ее тенью. Я сидела между нею и антенной. Я поискала ее музыку, подстроилась, послушала – и, вспомнив другую мелодию, которую хранила у себя, встроила ее так, словно она была частью комплекта упражнений, и отправила.

Она восприняла это изменение как запрограммированную смену упражнений. Теперь ее ноги двигались в ритме, который задала я. Она вскинула руки вверх и махала ими из стороны в сторону, отклоняя при этом бедра в противоположном направлении. Музыка перешла на рефрен, и она наклонилась и повернулась, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, разведя руки шире и двигая их вперед и назад, направо и налево, с грацией птицы, парящей в воздушных потоках. Я подняла взгляд и увидела, что она широко улыбается: она обожала танцы. Она согнула колени и повернулась, наклонилась вперед, сделала шаг, повернулась снова… Ее бедра энергично покачивались.

Я отвернулась и чуть замедлила музыку, и ее тень двигалась из стороны в сторону по моей воле, раз-два-три-четыре, вправо, влево…

Я продолжала это, пока от головной боли у меня не заслезились глаза. А может, я оплакивала – ее, себя? Я плакала потому, что причиню вред лучшей подруге, или потому, что доказываю: я Н. В. А., упорная и жестокая? Мне надо подготовиться на тот случай, если ей достанется шанс отправиться на Мир. Мне надо будет травмировать ее так, чтобы она не смогла лететь. А если не получится – Марс по-прежнему манит.

* * *

Через несколько часов после того, как команда для экспедиции на Мир была названа, работавшие в проекте женщины пришли на наше любимое место в зеленых руинах Вашингтона на счастливо-грустное прощание. Кто-то полетит на другую планету, а кто-то останется. Нас всех объединяло неравенство, а помимо этого – как и мужчин – гнет системы, которая предписывала нам семью, работу и, насколько могла, наши мысли. Я никогда не усомнилась бы в том, что в мире все правильно, если бы не смогла увидеть мир таким, каким он был когда-то, – и все, что я узнала, подвело меня к единственному ужасному решению.

Мужчинам, управляющим Землей, понадобилось чудовище – и они его создали. Чтобы выжить, я должна буду совершить нечто отвратительное.

– Карола, – сказала одна из моих коллег, – раз ты остаешься, то, может, присоединишься к нашему проекту.

– Что за проект? – Я постаралась изобразить внимание.

– Он связан с искусственным фотосинтезом. Нам понадобится помощь, чтобы разобраться в старых исследованиях, – и для общения.

Шани отошла, разговаривая с тремя женщинами, которые тоже полетят. Как всегда, они болтали по связи, бредя порознь по руинам, заросшим скалам и ущельям.

– Фотосинтез для получения пищи или энергии? – уточнила я.

– И того и другого. Сложно. И надолго…

Шани уже скрылась из вида, но я легко нашла ее канал. Она с остальными обсуждала, как координировать будущую работу. Она была слишком поглощена этим, чтобы следить за своей визуальной накладкой сверх того, чтобы обходить опасные места, помеченные красным. А когда она посмотрела вверх на щебечущую птичку, я подменила цвета.

– Этот проект направится на Марс, – сказала мне коллега.

Шани была в опасности, и я жалела, что не могу точно знать, насколько это серьезно, чтобы этим управлять, не делать травму серьезнее, чем необходимо. Я жалела, что не могу придумать ничего другого, кроме как ей навредить. И тут я поняла, что именно услышала.

– На Марс?

– Да, я так и знала, что ты заинтересуешься.

Ветер качал желтые нарциссы. Может, мне и не понадобится травмировать Шани.

Моя коллега добавила:

– Земля и Марс воюют.

Я крутанула кольцо:

– И уже давно.

– Ага, но теперь решено создать на Марсе новую колонию, потому что бунтовщики сосредоточены в одном месте и не ушли далеко от минимального уровня поддержания жизни, так что если Земля создаст собственную базу, то сможет сражаться и победить.

Ну, еще бы Земля не победила. Я уставилась себе под ноги, потому что в душе у меня все обрывалось. Я с трудом поддерживала измененные цвета у Шани и крутила кольцо с такой силой, что оно впивалось в кожу. Что бы ни случилось, каково бы ни было на Мире, я не смогу вернуться на Землю или на Марс. Другого пути нет.

Шани окружала дикая красота, и она шла к широкой и очень яркой зеленой линии на земле, а потом ее визуальная картинка внезапно погасла.

Что я наделала?

Моя коллега говорила:

– …и надо будет ловить всю лучистую энергию… Ой!

По всем каналам прошел сигнал тревоги и высветил место, где возникла проблема. Все бросились туда:

– Шани!

Я уже начала плакать. Я нашла ее медицинские показатели, и все имели экстремальные значения – и все плохие.

2

Артур Год мира 210-й с момента основания

Что-то ткнулось снизу мне в сапог – и я замер. Через толстую подошву я не мог определить, что это. Коралл, норная сова или, может, это наконец-то красный бархатный червь? Или, может, я просто наступил на палку… хотя я ничего не слышал.

Сюрпризы нам ни к чему.

Я просвистел стекловские сигналы «проблема» и «возможно» и указал себе под ногу. Очень много существ воспринимает голосовые вибрации как признак добычи, но свист кое-кто игнорирует. А как насчет бархатных червей?

– Услышал, – прокудахтал Каузи у меня за спиной.

Прямо у меня за спиной. Я ведь велел Каузи держаться в стороне. Идиот. Как и следовало ожидать.

Я застыл, двигая только глазами. Если это бархатный червь, то рядом может быть его рой, и среди голых зимних ветвей я мог бы их разглядеть… если бы знал, куда смотреть. Темно-красные, шириной примерно с мой большой палец, так мне сказали. Каробы твердили, что их наблюдали здесь, в южном лесу, – но эти деревья те еще паникеры.

Я видел только сухой подрост, пятна снега и стволы деревьев. Я ничего не слышал, ничего не чуял. В одной руке я держал нож, в другой – копье, оба оружия наготове. На мне были плотные сапоги до колен. Тут уже ничего не улучшить. То, что оказалось у меня под ногой, толкнулось опять и потом царапнуло подошву. Оно было живое – и мне надо было узнать, что это.

«Сдай назад», – просвистел я.

«Где?»

Я указал копьем на свою ногу.

Та штука подо мной начала мощно толкаться вверх.

Каузи прыгнул вперед росчерком серо-коричневого меха и встал чуть дальше. Он присел на задние ноги, так что туловище и голова были направлены точно вверх, поднял передние ноги и руки и замер. Однако идеальная имитация пенька с голыми ветками и зимней одежкой тут не годилась. Я жестом приказал ему быстрее отступить. Быстрее!

Червь вырвался из почвы и поднялся мне до колена, и я отреагировал, опоздав всего на полсекунды. Мой нож вспорол пустой воздух. Каузи подпрыгнул и заверещал – громко, чтобы оглушить. Я замахнулся снова, и на этот раз ударил червя, однако тварь уже выпустила клейкие нити, ударившие Каузи в брюхо. Нити натянулись, притянув к нему отрубленную голову. Только что убитый червь все еще мог укусить – а его яд убивает льва.

Каузи запаниковал. Он опустился на все четыре ноги и бросился бежать, продолжая вопить.

– Вернись!

Из мертвой листвы вырвалось еще что-то. Я всмотрелся – но оно уже исчезло. Каузи остановился, мотая своей большой длинной башкой. Я метнулся к нему, стаскивая рюкзак, чтобы достать противоядие.

– Стой на месте. Я иду тебе на помощь, Каузи. Стой.

Он сунул руки себе под брюхо, дернул голову червя и издал трещащий звук. На лицах стекловаров эмоции не отражаются, но пахло от него таким сильным страхом, что у меня глаза заслезились.

– Я тебе помогу. – Я уже стоял рядом с ним, достав плод, и сунул его ему в руку. – Съешь его.

Я ухватил голову червя и оторвал ее. Потекла струйка крови. Хорошо: она очистит рану изнутри. Я нашарил в рюкзаке еще один плод, раздавил его пальцами и втер массу в кровоточащее отверстие.

Каузи начал дрожать и скулить. Он держал плод своими длинными тонкими пальцами, но ничего не съел. Ну, я не намерен был его терять. Мертвый он доставит мне еще больше проблем, чем живой. Я обнял его за плечи и подтолкнул плод к его рту. Что-то зашуршало слева. Я резко повернул голову на звук. Птица-боксер, безобидная.

– Давай-ка, съешь плод, он полезный… Да, так. Там нет семян, так что кусай и быстро глотай. Так, еще. Ты же знаешь, что это надо съесть. Ну-ка, жуй и глотай.

Он затрясся еще сильнее и опустил голову. Мне хотелось сказать ему, чтобы не вздумал вырвать, но лучше не давать ему такой идеи. Меня от его вони уже тошнило. Я отпустил его плечи, упал на колени, вытащил еще один плод и снова втер мякоть ему в брюхо. Рана уже кровоточила меньше, а плоть была плотной. Он пристроил башку мне на шляпу, и я услышал, как он жует. Отлично. Я доставлю это безмозглое насекомое домой живым.

– Ты сказал сдать назад, но не сказал куда, – прокудахтал он. – Я не знаю, куда идти-я.

А как же. У стекловаров виноваты всегда мы, люди. Что бы мы ни делали, этого всегда мало.

– Идти можешь? – Он сделал несколько шатких шагов.

– Ты мне помогать.

– Идем в лагерь. – Я выпрямился. Мой локоть был на уровне его плеча. – Я помогу тебе держать голову.

Его большие фасетчатые глаза сверкали. Нитка слюны свисала из вертикальной щели рта. Я толком не знал, где именно взять его за голову, так что подставил руку туда, где находился бы подбородок, имей он его, и мы пошли. На Земле якобы были подобные существа, но крошечные и по-настоящему безмозглые, и в некоторых записях было сказано, что вид, похожий на стекловаров, назывался богомолами. Как бы то ни было, слово «насекомое» на Мире считалось невежливым, но все равно не забывалось.