Интерференция

Сью Берк

Интерференция

Sue Burke

INTERFERENCE

Copyright © 2019 by Sue Burke

© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

Дизайн Е. Куликовой

* * *

Джерри – за его любовь и терпение

1

Карола – Земной год 2303-й

Несмотря на все опасности этого леса с его осыпающимися руинами, красота опять меня притянула… в последний раз. Старые стены превратились в скалы и ущелья, густо покрытые растительностью. Птицы пели друг другу. Ветер пах дикими цветами, пробивающимися сквозь весеннюю почву. И здесь тем вечером я планировала навредить Шани.

Я дожидалась ее, сидя на мшистой кирпичной стене перед тем, что когда-то было величественным зданием. Камни входной колоннады лежали у меня за спиной среди нарциссов и побегов, а на бывшей улице цветы росли между черными обломками асфальта, перемежающимися дырами в тех местах, где провалились туннели. На моей визуальной накладке они были подкрашены красным в знак опасности.

Моргнув, я отключила накладку. Шани все еще не появилась: она должна была прийти с остальными членами рабочей группы, пройдя от старой главной дороги по тропе, огибавшей опасные места. Неестественный ландшафт мерцал в вечернем свете. Шорох мягкой молодой листвы заглушал звуки университета и его нескончаемых раскопок и реставраций. В километре? В другой эпохе.

Она напевала на ходу с непринужденным вибрато на высоких нотах – с вокальной улыбкой. У нее были все основания чувствовать себя счастливой. Я оценила слова, обозначила свое местоположение и скрыла свои планы: мои публичные мысли и личные мысли отстояли друг от друга, словно континенты, различались, словно настоящее и воспоминания о прошлом.

У меня была единственная истинная мысль: я всегда буду тебя помнить.

Ее мысли были отражением моих: она показалась на тропе и растянула в улыбке широкий рот, созданный для радости. Она пела: «Говорим на прощанье мы с Каролой: до свиданья!..»

Она балансировала между смехом и слезами. Я встала, когда они подошли: кто-то чтобы попрощаться, кто-то – обсудить планы. Я тоже буду улыбаться и плакать с ней: мы раскинули руки и обнялись, две молодые женщины. Если бы я могла смотреть ее глазами, то что я увидела бы во мне? Но смотреть было не время.

Она не увидит это место таким, какое оно на самом деле. Я об этом позабочусь. Как и все остальные с их радостями и огорчениями, я обняла ее и заплакала. Опять.

* * *

Чуть раньше, утром, больше ста душ собрались в своих лучших официальных нарядах в зале, где высокий свод был расписан ангелочками и аллегориями. Нас окружали стены из дерева и мрамора, покрытые чудесной резьбой. Сокровища правительственного комплекса Старого Вашингтона Ди Си были восстановлены и предназначены для научных собраний высшего класса – таких, как наше. Вскоре мы будем исследовать живое прошлое. Мы посетим Колонию Мира, если та еще сохранилась в половине светового века от нас. Планета Мир вращалась вокруг звезды, которую едва удавалось различить невооруженным глазом сразу после захода солнца на западе нашего весеннего небосклона.

Вернее, только тридцать из нас отправятся туда – но кто именно?

– Оказаться в рабочей группе – это уже высокая честь, – заявил наш председатель тоном, подобным топору, словно нечто, высказанное с достаточной силой, может клином вскрыть истину. Он стоял на подиуме рядом с официальным роботом-свидетелем – гладкой черной записывающей спиралью со складчатой белой антенной, имитирующей воротник древнего судьи-человека.

На место лингвиста претендовало трое из нас. Мы с Шани знали, что третий кандидат откажется: дети уговорили его остаться на Земле и помогать растить внуков. Оставались мы, сидящие рядом. Я крутила кольцо на пальце и ждала. Косые лучи солнца лились в величественные окна.

– Те, кто полетит, должны будут пожертвовать многим ради приобретения знаний, – продолжал рубить председатель. – Но для подготовки к их отлету нужны будут усилия всей рабочей группы.

Мы с Шани подтвердили свои убеждения накануне вечером. Мы обе равно заслужили право лететь и были одинаково решительно настроены.

– Сейчас, – сказал он, – когда мы столько потеряли за прошедшие века, мы знаем ценность жизни и надежд и готовы рисковать собой, дабы снова объединить все ветви человечества. И сейчас я обнародую имена выбранных.

Он махнул рукой роботу. Имена пришли нам в головы. Мы читали молча. Шани отправится с экспедицией, я стану дублером. Мы вскочили и обнялись со слезами радости и разочарования. Мы обе знали, что отреагируем именно так, и якобы взаимно примирились в своем соперничестве. Однако от этого полета зависела моя жизнь. Она об этом не знала – потому что никто не знал.

* * *

Вечером накануне объявления мы отмечали День Н. В. А. – память о Великой Потере. Когда-то я, как и все дети, обожала этот праздник, заигрывая с поддельным страхом, а сейчас это стало невыразимой насмешкой. Но разве я могла не принять в нем участия так, чтобы не дать понять, что я – мишень?

У себя в комнате я облеклась в белую накидку – традиционный костюм призрака, который неизменно вынимала первого апреля. Она закрывала мое лицо, не оставляя даже прорези для глаз, символизируя то, что в смерти мы все одинаковы, безлики. Я установила визуальную накладку повыше, чтобы видеть лучше, чем могла бы своими глазами.

Рабочая группа Мира организовала свой праздник – скромное повторение первого всемирного праздника Земли, который проходил повсюду первого апреля при местном заходе солнца. Мы организовали наше празднование на перекрестке у края восстановленного городского района: по одну сторону были наши спальные корпуса, а по другую – рухнувшие здания. Стальные остовы-руины поднимались выше диких деревьев, выросших среди них, а стекло, в которое они когда-то облекались, теперь сверкало среди зеленого подроста.

На нашей стороне перекрестка приземистые вишневые деревья с бледно-розовыми цветами украшали промежутки между новыми строениями, сияющими самодостаточным светом. Закат подкрасил наши белые костюмы тем же оттенком, что у цветущих деревьев.

Если бы призраки существовали, они были бы здесь, в этом городе, на этой оживленной улице – одной из бесчисленных улиц, опустошенных сто пятьдесят лет назад страшным мором. Однако мертвые остаются мертвыми – не считая творца Великой Потери, Н. В. А., которой предназначили вечное наказание. Людям – некоторым людям – нравится наблюдать, как она страдает.

Груда сушняка, набранного в лесистых развалинах, высилась в центре перекрестка. Мне хотелось провести на этом жестоком ритуале как можно меньше времени, хотя присутствие предписывалось законом, и я выжидала, пока меня наконец не позвала Шани. Она сказала, что я пропускаю все веселье. А она была слишком добра и заботлива, чтобы это допустить: моя лучшая подруга, первая в моей жизни лучшая подруга. Я задержалась у двери, ища ее взглядом. Я еще раз попробую отговорить ее от полета.

Почти двести человек собрались на празднование: члены рабочей группы, вспомогательный персонал и их семьи. Дети бегали и радостно визжали: некоторые были в костюмах призраков, но большинство изображали симпатичных зверушек. Почти все взрослые были такими же белыми призраками, как и я, но тут и там оказалось с полдюжины красных – даже двое мужчин, и я побагровела от подобного неуважения. Антропологам следовало быть умнее. Красные призраки изображали Н. В. А., но она была одна. И на празднике должна была присутствовать только одна.

Члены рабочей группы объединились по профессиональному признаку вокруг столов с закусками и напитками, установленных на поросшем травой и разбитом тротуаре. Пилоты и инженеры, у которых энергия всегда преобладала над интроспекцией, танцевали и пели под музыку, к которой я не сочла нужным подключиться.

Шани стояла среди биологов на дальней стороне перекрестка. Она услышала, что я ее ищу, и снова меня окликнула. Я стала пробираться туда, лавируя между празднующими. По пути мне попалась группа наряженных животными детей, окруживших красного призрака. Мальчик-котенок шипел на него, пара девочек-щенков его облаивала, а птица каркала, верещала и хихикала.

Призрак воздел руки.

– Я до вас доберусь! – пропищал мужчина фальцетом. – Я всех вас поубиваю! Вам не убежать! Ха-ха-ха!

– Ты только людей убиваешь, – ответила одна из щенят, шагнув вперед.

– А на этот раз я буду убивать и животных! Животных! Вас!

Дети с визгом убежали. Для них этот ритуал был просто про страшное существо, и я, как и все взрослые, узнала об истинном ужасе уже потом – для ребенка он был непостижим. Н. В. А. отравила продукты, которые распределяла ее корпорация, и убила пять миллиардов человек – всех жителей обеих Америк и до половины населения остальных континентов. Она сделала это преднамеренно, и даже сама ела отравленную пищу, и умерла до того, как катастрофа стала ясна. Она была чистым, смертоносным злом – и слишком трусливой, чтобы предстать перед правосудием. Или так нам рассказывали. Споры были под запретом.

Я миновала группу астрономов. Многие с потерянным видом получали какую-то передаваемую информацию и оживленно ее обсуждали. Те немногие, кто замечал происходящее вокруг, меня поприветствовали, и я ответила тем же.

– Удачи завтра!

Голоса у всех были напряженные. Когда я подошла к Шани, она обняла меня за плечи.

– Мы упражняемся в глобальском. Поможешь?

Мы знали, что колонисты Мира говорили на классическом английском. Если они выжили и оставили потомство и если мы собираемся с ними общаться, нам надо свободно на нем говорить. Это – обязанность лингвиста. Остальные члены рабочей группы должны были выучить упрощенный глобальский английский, что уже было непросто и к тому же звучало глупо.

– Могу, – сказала я на глобальском. – Мне и классический английский нравится. Я выучила его для работы, и теперь я его люблю, хотя его мало кто понимает.

Биологи обсуждали предложение по созданию новых колоний в Америках, несмотря на то, как это отразится на экологии, которой была предоставлена возможность оставаться максимально дикой.

– Все, кто отправятся на Мир, – напомнила я, – решения не узнают.

Мне хотелось увести разговор в нужную сторону, чтобы отговорить Шани. Молодой человек по имени Мерло засмеялся:

– Но мы его узнаем, когда вернемся. Мы увидим результаты.

– Ты не полетишь, – сказала ему какая-то женщина. – Ты не умеешь проводить определение видов. Я в рабочей группе нужнее.

– Могу пересчитать зубы у муравьев не хуже тебя.

Все засмеялись. Это была дежурная шутка, пусть даже Мерло был ботаником и считал лепестки.

– Но как же ваши родные? – спросила я.

– У моих родителей зубы в порядке, – заявил Мерло.

– У тебя появились сомнения? – сказала Шани. Ее объятие стало чуть крепче – приятное тепло у меня на плечах. – Я знаю, как ты любишь родных – мы все любим наших родных, – но твои близкие будут рады за тебя. Мои считают, что ничего лучше для меня и быть не может.

Ее семья гордилась своими исследованиями.

Я глубоко вздохнула. На глобальском формулировать сложные мысли трудно.

– Не тревожься, – продолжила она. – Я знаю, что экспедиция будет долгой и опасной. Но задумайся. Мы знаем, что колония была основана. И знаем, что планета изобиловала жизненными формами, разнообразными животными и растениями.

– А потом спутник перестал передавать сообщения, – вставил один из антропологов.

Она его проигнорировала:

– Мы точно знаем где и когда. Мы отправляемся на хорошую планету.

– Мы станем знаменитыми, – добавил он. – Как и другие исследователи.

– Я хочу лететь, – сказала она. – Мы все хотим.

Многие откликнулась:

– Да!

– Но, – сделала я еще одну попытку, – полетит только одна из нас.

– Знаю. Было бы здорово, если бы мы смогли обе отправиться. Но приходится проявить понимание. Если ты сможешь полететь, а я – нет, я буду огорчаться из-за себя и радоваться за тебя.

У меня ничего не получалось, но я любила ее за ее доброту. Она хотела полететь, несмотря ни на что, и я понимала, что за счет щедрости ее натуры она, видимо, будет стоять выше меня, невзирая на мои более высокие лингвистические способности.

– Я понимаю, – согласилась я. – Я просто не люблю ждать, вот и все. Если это будешь ты, я буду рада за тебя.

Я обняла ее, лихорадочно соображая, что еще я могу сделать, чтобы убраться с Земли, и наслаждаясь ее мягким телом и идущим от него теплом.

Я постаралась принять участие в общем веселье. Я приподнимала накидку, чтобы есть и пить, я даже посмеялась немного. А потом горластый председатель забрался на кусок кирпичной кладки рядом с будущим костром и начал церемонию, напомнив нам всем о преступлениях против человечества, совершенных Н. В. А. Выволокли изображающее ее чучело: куклу в человеческий рост, сделанную из старой одежды, набитой бумагой и прутьями.

Под свистки и презрительные крики куклу бросили на дрова. Но прежде чем на нее посыпался град камней, прежде чем поджечь ее, председатель сунул руки ей под рубашку и вытащил маленькую куколку.

Я отключилась. Мне невыносимо было слушать, но я и так знала, что он скажет что-то вроде того, что я слышала, сколько я себя помню:

– Она будет расплачиваться вечно! Она в тюрьме, но ее клон живет среди нас. Когда придет время, он займет ее место в тюрьме. Загляните себе в душу! Вы могли бы сделать то, что сделала она? Делами покажите, что вы такими никогда не станете!

Другими словами, на ее месте могла оказаться любая женщина: еще один способ держать нас в повиновении. Без подключения я слышала его далекий голос, шелест деревьев на ветру, болтовню ребятишек. Один из антропологов, мужчина по имени Зайвон, стоявший рядом со мной в красной накидке и вообразивший себя бунтарем, проворчал на глобальском, видимо считая, что никакая важная персона (а я важной не была) по-глобальски не поймет:

– Не верю. Будь это так, мы бы ее видели, видели бы ее лицо. Мы видим из прошлого все остальное, и ее фигуру мы видим в трансляции, а лицо – нет. У нее нет зеркала. Про Хэллоуин слыхали? Это просто новый Хэллоуин. Это был старинный праздник со злыми духами, чтобы нас пугать.

– Но люди и правда умирали, – сказала я.

Интересно, насколько часто он просматривал ее канал.

– Конечно. Мы все отравили и загрязнили, и люди умирали. Землю загрязняли все, но удобнее винить во всем одного человека.

– Но можно же подключиться к ней в тюрьме и видеть, как она мучается.

– Обман. Можно подключиться к какому-нибудь роману – и он будет казаться столь же реальным, так ведь? И это такой же обман.

* * *

Мне только исполнилось тринадцать, и так совпало, что в тот день у меня начались месячные. Выполняя задание по истории, я вошла в старую библиотеку и просто там копалась, потому что могла только лежать, мучиться от болей и игнорировать играющих рядом младших ребят. Я знала немного витиеватого классического английского, чтобы понять: передо мной записи первой половины двадцать второго века, примитивно зашифрованные.

Я нашла блок деловых новостей, которые больше никому ничего не говорили. Мне следовало рассмотреть ранний дизайн коммуникации, и я надеялась что-нибудь разыскать. Я лениво скользила по снимкам – и на одном заметила женщину, которая походила на постаревшую версию меня самой, – с таким же большим лбом и острым подбородком. Ее звали Нанкси Василеос Альтбуссер – и она присутствовала на тренинге в пищевой корпорации… Это Н. В. А.? Я решила, что нет – хотя временной отрезок подходил. Я поискала другие снимки этой Нанкси, и нашла еще два. У нее были мои скулы и такой же изгиб губ при улыбке – словно она сомневается в собственной радости. Я наложила мое лицо на ее – они идеально совпали. Я знала, что не найду снимков самой Н. В. А., потому что все дети подбивают друг друга на поиски, так что я уже пробовала. Я еще немного узнала про Нанкси, а потом ее лицо исчезло из истории – после того, как она основала собственную пищевую компанию и назвала ее своими инициалами.

Она была на самом деле. Я была клоном, как и большинство детей, правительство выбирало нас по положительным характеристикам и приписывало к какому-либо семейному клану. Но я действительно она – клон Н. В. А., который будут наказывать, когда умрет ее текущее воплощение. Никто не знал, кем является клон: только робот-свидетель хранил эту информацию, спрятанную за многослойным шифрованием. Но я каждый день видела ее лицо в зеркале.

К этому моменту я задыхалась от ужаса, мечась по маленькой игровой площадке: я была настолько расстроена, что вмешалась медицинская программа, и одна из моих матерей принесла прохладительный напиток. У меня якобы произошел выброс гормонов, что нормально для такого дня. Я получила лекарство и щедрую порцию сочувствия. Я снова смогла есть только спустя два дня.

Пока родные беспокоилась о моем здоровье, я два дня раздумывала над тем, что мне известно про Н. В. А. На празднованиях говорили, что она была холодной, рассудочной, упорной и жестокой. Чтобы спастись, мне надо быть такой же – и к третьему дню у меня сложился план.

* * *

Не прошло и недели, как я предстала перед моими отцами: в должной степени послушная и почтительная. Наш дом был абсолютно обычным, как почти все в нашем регионе: шесть семей, слуги и тридцать семь детей в автономном комплексе. Архитектурно он отражал наше местоположение – Гренландию. Стены напоминали деревянные панели, перед окнами висели оранжевые светящиеся шары, имитирующие солнце, которое зимой не поднималось над горизонтом. Официальная приемная отцов меня подавляла: высокие стрельчатые своды, элегантные складки драпировок, старомодная поблескивающая мебель…

Хотя мужчины казались старыми, позже я поняла, что они были среднего возраста или даже моложе. Один или два из них ненадолго приходили в комнаты девочек, чтобы поиграть, помочь с уроками или изредка разделить с нами трапезу. Это было вроде визита какой-то знаменитости.

Я тщательно подготовила официальное прошение, обрисовав свои успехи в учебе, заявив о глубокой любви к непростой грамматике и словарному запасу классического английского и расписав преимущества этого мертвого языка при поиске работы, полезной для семьи. Я не стала упоминать о том, что наличие профессии избавит меня от будущего одной из младших жен, – и тем более о том, что я смогу больше узнать о себе, о Н. В. А. – первый шаг к спасению.

Теперь мне предстояло узнать их реакцию.

После официального приветствия я повторила свое прошение:

– Наш дом посвящает себя языку. Я хочу специализироваться на классическом английском. Это трудный язык, но я готова прилагать все силы, чтобы его освоить.

Один из второстепенных отцов встал, готовясь говорить, то есть мне особого значения не придавали. Я испытала огромное облегчение: значит, они не знают, кто я на самом деле.

– Конечно, ты сможешь, Карола! – Он был не таким серьезным, как я ожидала. – Ты упорная и очень рациональная. У тебя большие успехи в изучении языков. Но тебе понадобится учить еще и историю, потому что классический английский – это история и его нельзя понять, не зная истории. Просто не будешь видеть смысла. Что скажешь? Хочешь изучать классический английский и историю?

Я почувствовала, что начинаю улыбаться, еще даже полностью не осознав, насколько полезно будет узнать как можно больше о прошлом и о себе.

– Я очень хочу изучать историю!

– Тогда решено. Будешь заниматься и тем и другим. Мы получим все разрешения. – Он обвел взглядом других отцов, а те кивнули с каменными лицами. – И мы уверены, что ты нас не подведешь. И себя тоже. Ты приняла правильное решение.

После этого меня отпустили. Должен был начаться ужин: для них в этой прекрасной комнате. Для меня ужин накроют на столе на кухне в девчачьем крыле. Выходя, я успела увидеть, какую еду несут двое матерей: мясо, суп, два вида овощей и рис. Ожидающая меня трапеза будет состоять всего из одного блюда, хотя его и будет вдоволь.

Хотя мне и напомнили, какое место в иерархии семьи я занимаю, я хотя бы перестала считаться ребенком – и будь я обычной женщиной, я была бы всем довольна.

* * *

Канал Н. В. А. всегда был открытым, непрерывным и односторонним. Наверняка она знает, что все смотрят ее глазами и слышат ее ушами, потому что она была такой же, как я, – пока внезапно не узнала, что не такая, как все остальные люди. Однажды в подростковом возрасте я в последний раз подключилась к ней и разделила ее заключение.

Она смотрит вверх, сквозь стеклянную крышу, наблюдая песчаную бурю. Тучи пыли проносятся на безумной скорости, оставляя за собой извивающиеся, подергивающиеся дюны. Воет ветер. Она дышит часто и громко. Эмодатчик в правом углу картинки показывает, что она близка к панике. Она живет в тюрьме – широкой бомбовой воронке, выбитой в живом камне, – и, возможно, знает, что в качестве наказания инфицирована патогеном, построенным так, чтобы вызывать страх. Она может бояться – вопреки разуму, – что крыша обрушится, и может даже знать, что эта эмоция искусственная и неуправляемая. Будет ли это еще болезненнее, чем настоящий страх?

Ее поле зрение дергается: взгляд мечется от одного предмета к другому. Кратер большой – два километра диаметром – и заполнен черными камнями, расколотыми бомбой. Она никогда не видит своих тюремщиков. Она нага и одинока.

Почти одинока. Что-то шевелится за одним из валунов. Она сжимается, готовая бежать. Это – громадный пес, и она перепугана. Он вспрыгивает на камень и лает, прижав уши. Она поворачивается – и изображение дико прыгает: она бежит в поисках укрытия.

Ее взгляд резко крутится: она падает и вскрикивает от боли. Она поднимается, смотрит на свою ногу – и грязные пальцы смахивают песок, открывая неровный кровоточащий порез. У нее за спиной пес рычит – и она снова бежит.

Наконец она прячется за каким-то камнем: глаза у самой земли. Она задыхается и ежится.

В этот момент я прервала трансляцию.

Нам говорили, что она это заслужила, и кое-кто смотрит все это постоянно, но для того в классическом английском есть слово: «порнография».

Под таким стрессом никто долго не проживет. Когда наступит время замены, за мной придут.

* * *

Я пыталась узнать больше о Н. В. А., о себе, найти подсказку, которая помогла бы мне избежать такой участи.

Официальные источники мало что дали. Никаких данных о детстве Н. В. А. не существовало. Она создала успешное дело в пищевой промышленности и в какой-то момент начала добавлять к своим продуктам белок, который медленно разрушал ствол головного мозга, превращая людей в овощи. В конце концов осталось слишком мало здоровых людей, которые могли бы помогать друг другу, и они все умерли, когда цивилизация превратилась в кошмар. Мне невыносимо было читать подробности.

Я сделала это – или, точнее, моя латентная личность была настолько извращенной и порочной, что я могла бы такое сделать. Предположительно моя ДНК содержала этот дефект. Но лично я ничего не сделала – и меня растили добродетельной. Меня накажут, как Н. В. А., за то, что я сделала бы, просто потому, что кого-то надо наказывать.

* * *

– Дура, – сказал один из моих отцов, самый молодой и нетерпеливый. Другие отцы относились к нам так, как большинство мужчин относились к женщинам, – всего лишь снисходительно. Сестра, к которой он обратился, пристыженно опустила голову. Он редко нас навещал – и появление его невысокой широкоплечей фигуры на пороге нашего крыла никогда не предвещало радости. – Марс? Ты не знаешь про Марс? После всего, что мы сделали для этой планеты, она взбунтовалась. Мы им помогали, а они ничем не расплачивались. Ты не знала? Я отправлю тебе урок истории. Ты… вы все, дуры, извольте его прочитать. Будет проверка.

Я сидела рядом с ней. Когда он ушел, я пробормотала:

– Никто не потрудился нам рассказать, ты не виновата.

– Точно, – согласилась еще одна сестра.

Большинство отвели взгляды, слишком зашуганные, чтобы выразить сочувствие, и раздосадованные лишним заданием.

Однако, когда я прочла эту историю, я возликовала. Во время реорганизации после Великой Потери Марс не принял ее условий, и хотя колония едва себя обеспечивала, она порвала отношения с Землей. И так дела обстояли и сейчас. Технически планеты находились в состоянии войны, но в реальности ничего сделать нельзя было.

В реорганизацию входило наказание Н. В. А. Марс Н. В. А. не наказывал. Если бы мне удалось попасть на Марс, я была бы свободна.

* * *

Женщины и девушки, и даже несколько мужчин, столпились на купеческой галерее – единственном рынке такого рода в нашем окруженном горами городе. Светящиеся балки островерхой крыши освещали двенадцать магазинов, предлагающих безделушки и предметы роскоши, которые матери, дочери и служанки могли покупать на свои карманные деньги. Я пришла с одной из сестер.