В лабиринтах родства

Такой результат был достигнут благодаря здоровому образу жизни: многолетнему моржеванию в ольминских полыньях и прорубях, статическим упражнениям хатха-йоги – среди прочих асан он каждое утро делал «мостик», например, и три минуты стоял на голове, – Тибетской практике «Око возрождения» и многому другому из подобной сферы, возрождающей и укрепляющей организм.

Вонурт шагу не ступал, который не был бы на пользу здоровью; даже поворачивался только по часовой стрелке, через правое плечо, тем самым гармонизируя и усиливая энергетику тела.

И всё это – при одновремённой скудости питания, основную часть которого зимой составляли картофельные супы и тыквенные каши – последние с небольшими добавлениями сравнительно недорогих круп: перловой, ячневой, овсяной. А летом – опять-таки супы, только уже на основе кабачков и баклажанов, выращенных на огороде. Плюс земляника, яблоки и груши со своего же приусадебного участка.

Кроме расходов на создание эликсира он немало ещё тратил на своих хвостатых. Эти четвероногие были как бы членами его семьи и питались не хуже самого изобретателя. Порой даже лучше. Худо-бедно, но корм у них каждый день был с мясными добавками, в отличие от всегдашних постных харчей самого поильца-кормильца.

Овчинников тоже отличался довольно крепким для его лет здоровьем, чему способствовали спокойное, уравновешенное мышление, занятия простенькой восточной гормональной гимнастикой омоложения, системой движений Ниши и релаксацией по методу психотерапевта Владимира Леви.

Их дружба началась ещё в детстве. Тот день обоим запомнился навсегда.

Дело было в весеннее половодье на Ольме. Погода стояла тёплая, солнечная, со всех оврагов бежали бурные мутные ручьи, река вздулась и грозно шумела с возрастающей силой.

Маленькому же Саше вздумалось какого-то лешего шагнуть на приткнувшуюся к берегу льдину размерами метра полтора на два, покрытую толстым слоем ила. В этом грязеподобном субстрате он и увяз, ни туда ни сюда податься не мог.

А вода в реке всё прибывала, и ледяной заиленный пятачок стало уже поднимать над грунтом и покачивать. Ещё немного, и его сорвало бы с отмелька и потащило вниз по течению. И что было бы с Сашей, одному Богу известно. Очень уж малым и валким было «плавсредство», на котором он оказался.

Тут-то злополучного мальчонку и увидел Глеб, тринадцатилетний подросток, пришедший посмотреть на половодье.

Быстро сбежал он с пригорка, возвышавшегося в некотором отдалении, ухватил Сашу за руку, упёрся ногами в обтаявшую землю, поднатужился, вызволил его из тины и рывком перетянул на берег.

Освободившуюся льдину сразу же понесло стремящейся водой. Через минуту её затёрло другими, более крупными льдинами, она с хрустом переломилась надвое, а затем и вовсе исчезла с поверхности реки.

Елизавета Павловна, Сашина мать, узнав о случившемся, специально сходила в продмаг, купила кулёк конфет драже, обладавших мятным привкусом, и вручила сыну со словами:

– На, отнеси Глебу. И передай благодарность от меня.

– А мне сладенького?

– Тебе за что? За то, что лазишь чёрт знает где? Кому было сказано не уходить далеко от дома?! Выпороть бы тебя, негодника этакого, чтобы в другой раз неповадно было, да уж ладно. Хорошо, хоть жив остался.

Саша отнёс гостинец. Вонурты жили на той же улице, через несколько дворов от Овчинниковых. Конфеты мальчики ели вдвоём, разделив их поровну.

И позже Елизавета Павловна не раз, в том числе лично, одаривала спасителя её Сашуленьки теми или иными сластями.

– За достойные шелестухи, понятное дело, предлагаю стать моим менеджером, – продолжил Глеб Захарович. – Для начала – один миллион долларов в месяц. А дальше посмотрим, как пойдёт.

– Но… – начал было возражать Овчинников.

– Никаких «но». Так согласен?

– Да. Работы будет полно. Отчасти она уже видится мне. Понадобится контору создать – с бухгалтерами, юристами, разными экспертами социального направления. Займёмся благотворительностью. Построим городской центр здоровья с передовыми тренажёрами, где могли бы заниматься и стар, и млад. За минимальную плату, которая была бы подъёмна даже самым маломочным. Бесплатно нельзя, иначе будет наплевательское отношение к этим занятиям. Устроим столовую для бедноты. Мест на сто. Или на двести. Чтобы еда в ней была за какие-нибудь гроши. Если только за «спасибо» – непременно хлеб будут под ноги валить.

Нувориш внимательно слушал друга, не отрывая глаз от его оживившегося лица.

– Поставим на полное медицинское обслуживание всех больных детей нашего края, – возгласил Александр Фомич, – чтобы исключить убогие эсэмэсочные сборы денег на их лечение! Устроим пансионат для стариков, оставшихся без попечения.

Далее «менеджер» сказал, что сегодня же свяжется с одной молодой «солнцеподобной повелительницей» – так он выразился, – подругой своей дочери, предложит ей место заведующей офисом и своим заместителем. И что назначит ей половину от подлежащего ему заработка – с согласия фактического владельца организации, понятное дело. А завтра подаст документы на регистрацию заведения и начнёт подыскивать помещения под кабинеты.

– Отлично! Молодец! – воскликнул Глеб Захарович. – Вон как быстро всё схватываешь; за твоей сообразиловкой не угонишься.

– Не нахваливай, ещё не заслужил.

– Заслужишь. А это тебе в качестве аванса.

Глеб Захарович повторно подвинул к другу денежные пачки. Овчинников остановил взгляд на купюрах, поколебался немного, почесал кончик носа, глубоко вздохнул… и принял их.

– Только одно условие, Саша: чтобы всё – благотворительность и другое – делалось без упоминания моего имени, как будто я совсем ни при чём и к конторе, которую ты оснуешь, не имею никакого отношения. Сам знаешь, деньги любят тишину.

– Всё равно информация о толстом кармане вашего благородия просочится. И станет темой обсуждения разных говорунов, особенно тех, кто хотел бы подобного же состояния.

– Скорее всего, друг мой. Но если не афишировать, то таров-баров о моей личности будет гораздо меньше; не люблю словесную шумиху вокруг себя.

– Как скажешь; всё мне здесь понятно. Кстати, вам, Глеб свет Захарыч, охраной не мешало бы обзавестись теперь. И мне тоже. И нашим семействам. А то как бы ни нашлись охотники поживиться за наш счёт.

– Вот, первая головная боль появилась из-за этих денег: охрана!

– Что ж делать, – сказал Овчинников, усмехаясь, – богатство требует определённых издержек. Ладно, оставим пока охранную проблему. Давай лучше подумаем, как назвать наше бумажно-компьютерное учреждение.

– Ты начальник будущей шарашки-монтажки, вот и придумывай.

– А что голову ломать, – произнёс «начальник». – Назовём-ка мы её просто: «Арус». В переводе с латинского – райская птица.

– Так и переводится?

– Да.

– Ничего не путаешь?

– Вроде бы нет. А если и путаю – какая нам разница!

– Ладно, воля твоя, – сказал Вонурт. – Пусть будет «Арус». По мне – очень даже неплохо звучит.

Александр Фомич посмотрел на него долгим взглядом и, хмыкнув, засмеялся.

– Что ты увидел на мне? – вопросил новоиспечённый нувориш, оглядывая себя. – В чём-то испачкался?

– Да нет, всё нормально с тобой, – проговорил менеджер. – Просто вспомнилось, как мы – ты да я – сошлись когда-то, совсем ещё ребятишками. Ольма увиделась, бурлящая вода, льдина у берега и я шестилетний на ней, словно приклеенный.

– Да-с, «было дело под Артуром». Чуть-чуть не отправился ты тогда рыб кормить, – Глеб Захарович улыбнулся несколько отстранённо, словно глядя куда-то вдаль, и покачал головой. – А потом судьба взяла и развела нас в разные стороны. На долгие года. Вот уж не думал, что снова сойдёмся с тобой.

Глава пятая

Кармагорские рассказы

Пути-дороги их разошлись, когда Глеб Вонурт, окончив среднюю школу, уехал учиться в химико-технологическом институте.

Овчинниковы же вскоре переселились на другой конец города, обменяв каким-то мудрёным полуподпольным способом своё частное обиталище на квартиру в многоэтажном доме.

Родители Саши не спрашивали его насчёт переселения, а просто поставили перед фактом.

На новом месте он познакомился с Алёшей Трухиным, мальчиком, проживавшим через два подъезда в том же доме.

Они были ровесниками. Саша был на полголовы выше нового знакомца, мускулистее и ловчее. Алёша же выделялся из многих мальчишек на редкость красивым личиком и в какой-то мере походил на херувима. Он рано стал ловить на себе романические девичьи взгляды; в такие мгновения он тоже начинал строить глазки и принимать мужественные позы.

Подростки виделись ежедневно, проводили вместе не по одному часу и, если смотреть со стороны, так подружились, что о них стали говорить «не разлей вода».

– Вы как два родных брата, – однажды с умилением сказала Саше его мама.

– Ты мой почти самый лучший друг, – в другой раз наедине с ним сказал Алёша. Тот обратил внимание на выражение, означавшее неполноту приязни, но не придал ему значения. Много позже, однако, он не единожды вспоминал прозвучавший речевой оборот.

Самым же лучшим другом для младшего Трухина был Володька Савельев, тоже его одногодок, сын не рядового работника ольмапольского горисполкома Владимира Петровича Савельева, заведующего какими-то протокольными делами.

Алёше доводилось бывать в их просторной четырёхкомнатной квартире, обвешанной дорогими коврами и уставленной дорогой же импортной мебелью, и он мысленно представлял себе, что когда вырастет, то обязательно заполучит жильё не хуже савельевского, с соответствующей европейской обстановочкой в нём.

Ещё у Савельевых была машина «Волга». О поездках на ней Володька мог рассказывать без устали.

Пару раз и Алёше довелось прокатиться на сём шедевре советского машиностроения. В качестве пассажира. На заднем сиденье. Это было нечто упоительное. Обладание «Волгой» стало мечтой его жизни.

Когда Александру Овчинникову исполнилось восемнадцать, ему пришла повестка из военкомата, и после прохождения медкомиссии его в числе других призывников, коих было целый эшелон, повезли на Дальний Восток, где он на три года стал матросом торпедного катера.

Уже под самый конец морской службы в команду торпедоносца пришёл вербовщик из колымского посёлка Кармагорский и начал агитировать матросов отправиться работать на тамошних золотых приисках. Расписывал, какие на Колыме замечательные условия, сколько таёжной романтики, какой животворный воздух, а также прекрасное продовольственное и вещевое снабжение и т. д… Но прежде всего заманивал высокими, многосотенными заработками.

Овчинников подумал-подумал и, вдохновлённый страстными речами вербовщика, полетел на Колыму. В прямом смысле слова. На биплане Ан-2. Конкретно – в упомянутый посёлок.

Перед дембелем он предлагал поехать с ним своему другу по службе, старшине второй статьи Александру Кригерту. Но старшина отказался, сославшись на то, что поедет к себе в родной Ленинград, где его ждёт один прибор, уникальное приспособление, над созданием которого он начал работать ещё школьником. Что, дескать, прибор надо довести до ума и выставить на продажу; в этом он видел своё предназначение.

Через десять лет Кригерт за счёт своего изобретения получил первый миллиард долларов – при участии зарубежных сподвижников – и прославился на весь мир.

Александр же Овчинников, проработав на Колыме четыре года, вернулся в Ольмаполь.

По прибытии домой он чуть ли не первым делом сходил к Трухиным узнать, где сейчас обретается их сын, переписка с которым оборвалась в первый год службы Александра на флоте.

От них он узнал, что после окончания экономического факультета Алексей возглавил плановый отдел пригородного совхоза-гиганта «Заря коммунизма», а несколько месяцев назад его избрали секретарём совхозной партийной организации. В КПСС младший Трухин вступил ещё на предпоследнем курсе институтской учёбы.

В настоящее время у него большие карьерные перспективы, ибо деятельность молодого партработника была под постоянным доброжелательным наблюдением первого секретаря обкома партии и его помощника Владимира Владимировича Савельева. Иногда они созванивались с Алексеем Трухиным и из его уст получали эксклюзивную, единственную в своём роде информацию о положении дел как в совхозе, так и в целом по Ольмапольскому району.

Не откладывая в долгий ящик, Овчинников поехал в Берёзовку, центральную усадьбу «Зари коммунизма», где проживал совхозный партийный вожак.

Алексей встретил его со всем радушием, даже обнял за плечи, и предложил провести вечер на квартире своей подружки Нади, Надежды Михайловны, молоденькой учительницы начальных классов.

Явились к этой Наде. Телефона у неё не было, потому пришли без предупреждения, запросто, что позволяли дружеские взаимоотношения педагогини и партработника.

Трухин принёс с собой поллитровку не очень крепкого красного вина. Сидели. Выпивали. Разговаривали потихоньку. Но лишь вдвоём. Девушка за письменным столиком в трёх шагах от них проверяла ученические тетради с домашними работами.

Из всего происходившего в те недолгие вечерние часы Овчинникову запомнилась по большей части только её удивительная стеснительность. Учительница глаз не смела поднять на неожиданного гостя, прибывшего из далёкого Колымского края, бывалого, мужественного человека, который, можно сказать, познал жизнь, прошёл многие огни и воды и был готов пойти на любые подвиги. Её тонкий робкий лепет напоминал нечтов какой-то мере похожее на «пик-пик» и «ай-ай».

Через месяц учебной подготовки Овчинников уехал в Казань, где поступил в сельхозинститут на агрономический факультет. Отучился четыре с половиной года и, сдав государственные экзамены, снова приехал в родной город.

Немного погодя, он устроился старшим агрономом в колхоз «Путь Ильича», находившийся в самом дальнем углу ольмапольского края и, казалось, навечно застрявший на предпоследнем месте по урожайности.

Три года понадобилось ему, чтобы вывести колхоз по сбору зерновых и основных технических культур в число крепких середняков, дышавших в затылок передовикам производства. Публикации о достижениях Овчинникова стали появляться в районной газете «Коммунист». Его портрет поместили на районную же Доску почёта.

Между тем партийная карьера Алексея Трухина – по батюшке он был Иванович – стремительно шла в гору. Из совхоза его сначала перевели в кресло второго секретаря ольмапольского райкома КПСС, а год спустя он стал уже первым секретарём районной партийной организации. Теперь это был солидный, всеми уважаемый человек с гордым властным лицом и неторопливой вальяжной походкой; к нему обращались только по имени отчеству и с большим пиететом, который он воспринимал как должное.

Алексей Иванович женился на той робкой учительнице Наде.

Сразу после избрания его вторым секретарём райкома они перебрались в Ольмаполь, где им была предоставлена просторная четырёхкомнатная квартира с окнами, выходившими на тихую парковую зону, где было много хвойных деревьев и здоровый целебный воздух.

Как-то раз Овчинников случайно увидел Надежду Михайловну, шествовавшую по центральной городской улице, и еле узнал её в мощной волевой женщине, с взглядом, исполненным амбиции и величия. Сперва он не смог дать определение, на кого она походила в тот момент, а потом постиг: чисто на владычицу морскую, которой весь окружающий мир был подчинён и находился ниже её достоинства.

К вящему удовольствию Александра Фомича, она не заметила его, а может, не пожелала заметить.

Трухин охотно посещал колхоз «Путь Ильича», тем паче что отсвет достижений быстро поднимавшегося хозяйства падал и на него лично.

Встречался он и с Овчинниковым. Только от бывших их товарищеских отношений не осталось и следа. Первый секретарь разговаривал с ним исключительно сухо и только по существу дела, даже когда они оставались наедине. Как будто и не было у них никогда никакой общности.

Это случилось в начале уборки урожая зерновых.

Уже вечерело, солнце клонилось к горизонту. Александр Фомич разговаривал с комбайнёрами на только что сжатом озимом поле; все были уставшие, пропылённые, и все собирались на отдых.

И тут к ним приехал Трухин. На уазике с брезентовым верхом. Он сам был за рулём; чистенький, гладенький, красивенький, деловой такой. Вместе с ним прибыли два корреспондента. Один – из районной газеты, другой – из областной.

Подошли они к хлеборобам, поздоровались. Трухин спросил у Овчинникова о качестве и объёме намолоченного зерна. Тот ответил, добавив, что урожайность пока идёт почти в полтора раза выше плановой. Корреспонденты стояли рядом, чиркали авторучками в блокнотиках. Оба сделали по несколько фотоснимков на предмет встречи первого секретаря райкома с колхозниками.

А после этого Алексей Иванович завёл речь о том, чтобы Овчинников возглавил соседний колхоз имени 1 Мая, председатель которого не справлялся со своими обязанностями и дела в котором шли из рук вон плохо как в растениеводстве, так и в животноводстве.

Секретарю потолковать бы с человеком на столь деликатную тему один на один, чтобы в случае несогласия того спокойно сдать назад. Но он сделал это принародно, возможно, под магнетизмом удачливости, являвшейся неизменной спутницей его руководительской деятельности, особенно последнего времени. И ещё из желания покрасоваться на людях, прежде всего перед корреспондентами: вот, мол, как легко и просто решаю я кадровые вопросы, касающиеся командного состава.

Только Овчинников отказался от его предложения, заявив с усмешкой, что ему и агрономом не худо работается.

Трухин начал настаивать, причём довольно бесцеремонным образом. К тому же принялся «воспитывать» строптивца едва ли не как малое дитя, указывая на курс, взятый партией и правительством по подъёму сельского хозяйства, и контрастно подчёркивая несознательность своего визами. Прозвучало даже обвинение в мелкобуржуазности, шкурничестве и зазнайстве.

– Избаловали мы тебя, – сказал он, вероятно, подразумевая положительные публикации об агрономе в районной газете. – Избаловали, а напрасно, пожалуй.

После чего, увидев ворошок соломы на стерне, стал упирать на недостатки в уборочных работах хозяйства и угрожать агроному наказанием в виде лишения денежной премии и других полагающихся ему вознаграждений. И что, дескать, если и дальше так дело пойдёт, то из него верёвки вить начнут и в порошок сотрут.

Так продолжалось несколько минут. В какой-то момент, войдя в раж, Трухин даже пальцем начал помахивать перед носом колхозного специалиста.

Овчинников был хладнокровным, уравновешенным человеком. Но всему бывает предел. Слушал он, слушал первого секретаря и…

– Завтра явитесь на районный партхозактив! – приказным тоном сказал под конец Алексей Иванович. – Там и разберёмся с вами.

– К тебе на работу я не нанимался! – отчеканил Александр Фомич. – Так что пошёл ты на фуй со своим партхозактивом.

Трухин обомлел от неожиданности, не веря своим ушам. Затем молча повернулся и быстрым шагом направился к машине. Ошеломлённые корреспонденты потрусили за ним.

Секретарь уехал, а комбайнёры окружили агронома и наперебой ему:

– Фомич, ты что, с ума сошёл – фуи бросать в лицо такому начальнику! Ох, что теперь будет! Ну, жди беды!

Агроном с досадой махнул рукой.

– Вы же слышали всё, – сказал он. – Допёк этот типус, будто со щенком со мной: только что за шкирку не хватал и не возюкал носом о стерню. А я с детства его знал, когда он шкетом сопливым был, заступался ещё за него перед другими пацанами.

И попросил закурить, хотя не курил уже несколько лет.

Уже затемно на дом к нему пришёл участковый капитан Воронин, хороший его знакомый.

– Извини, Александр Фомич, – сбивчиво начал он говорить, – но мне велено, и ты понимаешь, я на службе, не мог отказаться. В общем, тебе – двадцать четыре часа, чтобы собраться и уехать из района, – капитан скользнул взглядом по ходикам, висевшим на стене. – Во, два часика уже отстукало.

Ничего не попишешь. Рассчитался Овчинников в колхозе и с одним чемоданчиком снова подался… на Колыму. В хорошо знакомый посёлок Кармагорский. Там отставной агроном оформился простым рабочим на золотом прииске, где пахал после флота.

Спустя недолгое время он женился на сибирской татарочке по имени Айгуль, и она родила ему двух сыновей и дочь.

В середине девяностых Александр Фомич с женой и детьми приехал в Ольмаполь. Купил квартиру. Устроился в центр агрохимической службы «Плодородие», занимался обследованием и оценкой земель сельхозназначения.

Однажды он лицом к лицу столкнулся с Алексеем Трухиным.

Был большой праздник, город гулял и веселился, центральные площади заполняли толпы народа. И вот неожиданная встреча.

– А, и ты здесь! – произнёс бывший секретарь райкома. К тому времени он стал большим начальником в городской мэрии, слыл ревностным демократом, его фамилия регулярно мелькала в местных газетах и звучала на городском телевидении. Он и сам нередко вещал с телеэкранов, призывая к строительству нового, передового общества. Двое двоюродных братьев Алексея Трухина были успешными бизнесменами и ворочали десятками миллионов.

Александр Фомич ничего не ответил бывшему «почти самому лучшему другу» и прошёл мимо.

Много лет спустя он увидел и Надежду Михайловну Трухину. С трудом он узнал её в злой сморщенной старухе, недобро смотревшей на людской мир. От её наполненного ненавистью ядовитого взгляда мурашки пробегали по спине.

С Глебом Вонуртом он снова встретился восемь лет назад при весьма экстремальных обстоятельствах.

Был вечер. Сгущались сумерки. На улицах начали вспыхивать фонари. В узком же неосвещённом переулке, по коему не спеша передвигался Овчинников, уже было темно почти как ночью.

Вдруг из-за угла сарая, возле которого он оказался, донёсся чей-то недоумённый страждущий голос и смятенные прерывистые слова:

– Ребята, что вы делаете! Перестаньте! Да отпустите меня!

– Молчи, дед! Ах, сука, ещё брыкается! На тебе!

Послышался глухой сдавленный стон. Там явно происходило что-то нешуточное.