В лабиринтах родства

Обо всём этом материальном изобилии однажды во время выпивки по секрету упомянул не кто-нибудь, а сам Георгий, который, как наследник, был в курсе отцовских накоплений.

Спустя несколько дней за умелую спорую работу на тракторе Марку Вонурту предоставили отдельную комнату в строении барачного типа, в котором проживал разный народ, трудившийся в обширных владениях плантатора Хуссена Кадуша. Это были и вольнонаёмные, и люди, тем или иным случаем попавшие в рабскую зависимость – те же заёмщики например, не сумевшие выплатить долги, и невольники, проданные вождю участниками военных походов на территории, оказавшимися как бы бесхозными.

– Смотрю, даже никакой охраны нет, – сказал как-то русский пленник управляющему, своему непосредственному начальнику; сначала он разговаривал с ним только на инглиш, а по истечении времени – всё с большим добавлением сомалийских слов, которые старался усвоить.

– А зачем охрана? – весело смеясь, ответил Барре. – Чтобы не сбежал кто-нибудь, для этого, ага? Но бегство очень быстро закончится, причём самым плачевным образом. Возьмём, к примеру, тебя! – управляющий опять рассмеялся, показав белые ровные зубы. – Долго ли ты проживёшь, если дашь дёру? Как думаешь?

В ответ Марк сделал недоумённую мину и развёл руками.

– Так вот, – продолжил управляющий, улыбаясь во всю ширь лица, – всего лишь несколько часов проживёшь, может быть, сутки, если повезёт; самое большее – двое суток. Тебя или львы сожрут, или гиены. Или ужалит чёрная мамба. Это такая страшная змея, которой даже местные боятся, – и ты опять-таки умрёшь, причём в страшных мучениях, отчётливо понимая, что всё, тебе приходят кранты, что ты подыхаешь и никто и ничто уже не спасёт тебя.

Барре глубоко вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Даже не думай о побеге, – уже серьёзно сказал он. – Я не вру об опасностях. В случае с гиенами от тебя даже костей не останется. Это такие ужасные твари! Они кушают свою жертву полностью, разгрызая её кости мощными челюстями. После от существ, на которых они напали, говорю, мокрого места нельзя отыскать. Не считая испражнений самих этих мерзких хищников.

Управляющий сморщил лицо и с отвращением сплюнул.

– Обрати внимание, Маркус: ночью никто не выходит из Техель-Юкубе в одиночку и невооружённым, потому как все знают, чем такая дурь может закончиться; такие случаи прежде бывали – человек словно испарялся. Даже из жилища небезопасно выйти в тёмное время суток. От одного мена, устроившего ночную «прогулку», мне об этом рассказывали, только две пуговки со штанов остались.

Барре прошёлся взглядом по белому рабу, чтобы понять, какое впечатление на него оказало разъяснение о гибельных результатах побега, и добавил:

– И куда ты пойдёшь? Даже если тебя не растерзают дикие звери, ты или умрёшь с голоду, или опять станешь чьим-нибудь пленником и, уверен, окажешься в гораздо худших условиях. У нас же ты на полном содержании, ни в чём не нуждаешься. Прошлой ночью был сильный дождь, но на тебя не попало ни капли воды, потому как ты спал под хорошо устроенной кровлей.

– Спасибо за доброе отношение, господин Барре! – сказал Марк.

– Гм, господин! – произнёс Барре, усмехаясь и доброжелательно глядя на пленника. – Перестань так меня величать. Мы с тобой, можно сказать, друзья, потому будем относиться друг к другу соответственно. И ещё. Оставь сомалийские слова – дались они тебе! Давай разговаривать только на английском. А то, боюсь, позабуду этот язык. Кроме тебя в этой глуши мало кто ещё знает инглиш в достаточном объёме, мне же надо упражняться на нём – для всякого случая, вдруг пригодится. Думаешь, меня самого устраивает пребывание здесь, на этой плантации, хоть и начальником? Нет, отнюдь нет – я тоже своего рода пленник, что меня и гнетёт больше всего и о чём я постоянно думаю.

Однажды Вонурт, прибыв с грузом тростника на территорию сахарного завода, увидел, что линии переработки сырья стоят. На вопрос, в чём дело, ему сказали, что произошла какая-то серьёзная поломка. Что, дескать, завод старый и время от времени такое случается. И что теперь надо ждать, когда отремонтируют оборудование.

В этот момент его увидел Барре.

– Ты говорил, что до плена, в своей стране, был инженером на разных фабриках, продовольственных и других, – сказал он, подойдя к нему. – А ну-ка посмотри, что там случилось, может, тебе удастся наладить.

Вонурт посмотрел. И наладил. Быстро, едва ли не в два счёта. Рабочие, которые наблюдали за его действиями с заводскими агрегатами, только дивились, как ловко, сноровисто он всё делает.

В тот же день его сняли с трактора и назначили главным механиком, то есть специалистом, отвечающим за эксплуатацию механического оборудования. Причём не только на сахарном заводе, но и на всех других предприятиях, которыми владел вождь и плантатор Хуссен Кадуш.

Довольно скоро технические неисправности сошли почти на нет, в несколько раз сократились простои производства, уменьшились потери сырья и, как следствие, возросла выработка конечной продукции.

В знак признания заслуг новому механику выделили отдельное, довольно уютное, сложенное из камня жилище в деревне Техель-Юкубе, являвшейся как бы «столицей» этой зоны человеческого обитания. Его обеспечили ещё более вкусным и разнообразным питанием. И даже стали выдавать небольшие деньги, кои можно было бы назвать зарплатой. На личные расходы. Для покупки зубной пасты, например, или хорошего туалетного мыла – духового, как называли его здесь, – или приятно пахнувшего дезодоранта.

Деньги, сомалийские шиллинги, он тратил в местном продовольственном техель-юкубском магазине, в котором были хозяйственный и галантерейный отделы и имелись товары для гигиены тела.

В деревне были и одноэтажные каменные дома, больше напоминавшие сараи, и страшные халабуды, стены и крыши которых были устроены из жердяного каркаса, обтянутого кусками разного тряпья, каким-то чудом державшимися на нём.

Население деревни было почти всё неграмотно, и фасад с боковыми стенами «продовольственного универмага» от низа до верха были размалёваны яркими красочными изображениями товаров, чтобы покупатели знали, что здесь продают.

– Наверное, тебе нужна женщина, – сказал управляющий Марку спустя некоторое время после назначения того главным механиком.

– А что, можно и женщину? – проговорил изрядно удивлённый белый невольник, думая, что ослышался.

– Можно. И, утверждаю, нужно. Для душевного равновесия. И нормализации физиологических процессов. Чтобы тебе хорошо, с настроением жилось и работалось.

Вечером Барре привёл к домику Вонурта четырёх симпатичных чернокожих дамочек возрастом от девятнадцати до двадцати пяти лет.

– Марк, выходи! – крикнул он.

Специалист по обслуживанию механического оборудования показался в дверях. Подошёл к ним.

– Выбирай любую, – сказал управляющий, обводя рукой женщин, построенных в ряд. – Какая больше понравится. Но только одну. Если больше, то между ними непременно начнётся нескончаемая грызня. Тогда это будет не жизнь, а кошмар, и ты пожалеешь о своей загребущности.

У Вонурта дух захватило при виде прелестного ряда, поставленного перед ним. Глаза заскользили по женским бёдрам и грудям. Сердце его забилось так, как никогда ещё не бывало. От долгого воздержания, скорее всего.

Каждую он осмотрел со всех сторон, боясь ошибиться, и наконец выбрал. Двадцатидвухлетнюю особу по имени Лулу. У неё были большие выразительные глаза, более светлая кожа сравнительно с другими здешними обитателями, пухлые губы, соразмерная грудь, тонкая талия, изящно очерченные округлые ягодицы и длинные стройные ноги, особенно привлекавшие внимание.

– Теперь ты её хозяин, – сказал Барре, с весёлым удовлетворением отметив, какое сильное впечатление произвела африканская женщина на европейского мужчину. – Делай с ней, что захочешь, но только в меру. Так, чтобы она оставалась живой и здоровой. Понял, о чём я говорю? Всё, гуд бай, ха-ха, наслаждайся жизнью.

Наступившей ночью Лулу молча, беспрекословно отдалась своему новому владельцу, исполняя все его желания.

Днём, в обеденный перерыв, Вонурт сходил в магазин и купил ей сласти, которые она с нескрываемым удовольствием съела.

Первое время они изъяснялись жестами и несколькими десятками, а позже – двумя-тремя сотнями слов на сомалийском языке, принадлежащем к кушитской ветви афразийской семьи языков, которые Марку удалось освоить.

Забавы ради он обучил сожительницу некоторому количеству русских слов. Ему было отрадно слышать, как африканка выговаривает их с заметными грассирующими искажениями. Он постоянно поправлял её, и она с готовностью настойчиво избавлялась от ошибок произношения, добиваясь определённых успехов.

Так, с любовными утехами, доставляемыми этой кроткой послушной woman, и в работе на предприятиях Хуссена Кадуша и шло время, складывавшееся в бесконечные, как казалось белому рабу, дни и недели. Марк никогда не забывал о своём теперешнем, в общем-то низком социальном положении. И именно это больше всего психологически давило на него.

Какое-то время пленник ещё вынашивал надежду, что Георгий Жалмаев при содействии своего денежного отца всё же выкупит его из рабства. В таком случае он снова окажется в своей чудесной московской квартирке на шестнадцатом этаже восемнадцатиэтажного дома на 15-й Парковой улице.

Однако по истечении нескольких месяцев он пришёл к выводу, что тот просто-напросто забыл о нём. И ему стало думаться, что младший Жалмаев был не другом, а всего лишь одним из многих знакомых. И соучастником на разных тусовках и увеселениях.

Иногда вечерами Марк Вонурт выходил на околицы деревни, юг и север её, и вглядывался в пейзажи, открывавшиеся под тускнеющим знойным небом. Большей частью это были едва заметные невысокие горы, возвышавшиеся в воздушной дымке за многие километры на западе, и песчаные холмы – на востоке. Между ними простиралась пригодная к земледелию волнистая равнина, украшенная редкими пальмами и деревьями; часть её и занимали плантации «сэра» Хуссена, как Барре нередко на английский манер величал своего повелителя.

Очень может быть, что ему, Марку, так и придётся до конца дней своих прозябать в этом глухом африканском Техель-Юкубе, населённом чужими по духу и плоти людьми. В сознании его вновь проплывали картины прошлой, в общем-то беззаботной московской жизни, полной увеселений и чувственных наслаждений, и сердце его сжималось от тяжёлой тоски.

Помня предупреждения управляющего о хищных зверях и прочих опасностях, Вонурт не удалялся от крайних хибарок дальше чем на сотню шагов. И эти созерцания природы длились не больше нескольких минут, после чего белый невольник возвращался в выделенное ему жилище в центре селения, к хорошенькой, вечно улыбавшейся Лулу, которая стала едва ли не единственным его утешением.

Однажды Барре пригласил Марка к себе домой и угостил обильным, на редкость вкусным обедом, за которым они выпили граммов по сто двадцать крепкого семидесятиградусного рома, изготовленного из сахарного тростника.

Подобный же алкогольный напиток в больших количествах производили на спиртовом заводе недалеко от Техель-Юкубе. После выдержки в дубовых бочках его отправляли далеко за пределы Сомали, большей частью в европейские страны. Только продажей рома Хуссен Кадуш ежегодно зарабатывал многие сотни тысяч долларов.

– Употребление спиртного у нас запрещено мусульманской верой, – посмеиваясь, сказал по-английски управляющий, – но, думаю, не мешает иногда нарушать существующие табу. Тем более, что выпивка доставляет такое удовольствие. И мы же никому не скажем, что хлебнули помалу, верно, friend?

– Конечно, – ответил гость; его грело то, что управляющий обращался с ним как хороший, надёжный друг. – Ведь мы не враги себе.

– Правильно сказано, не враги, – подтвердил собутыльник, после чего поведал, как тишком, украдкой покупал ром в одном из притонов Могадишо и в какую «копеечку» это ему обошлось.

– И д-давно ты приобщился к такому питию? – спросил Марк по ходу застолья. После третьей дозы он начал слегка косноязычить.

– Десять лет назад мне довелось побывать в Италии, – ответил Барре, – и там я впервые попробовал виноградного вина. Ради интереса, чтобы практически узнать, как алкогольный напиток воздействует на организм человека. Wine мне понравилось. И оно полезно в небольших дозах, в отличие от курения. Пока я был на Апеннинском полуострове, я каждый день выпивал по стаканчику-другому кьянти и подолгу находился под лёгким кайфом.

Они продолжали разговаривать только на английском.

– Мне надо совершенствовать произношение на этом международном языке, – не уставал подчёркивать Барре. – И пополнять словарный запас. На форс-мажорный случай, лишним не будет.

– Засиделся я у тебя, – сказал Марк, когда с едой было покончено. – Пожалуй, я пошёл.

– Куда? – спросил тоже немного охмелевший хозяин застолья.

– В свою хибару.

– К Лулу?

– Ага, к ней, – белый невольник улыбнулся. – Она такая хорошая. Почти жена мне. Без неё я, наверное, удавился бы уже от тоски.

– Почти жена подождёт. Позвони ей и скажи, что задержишься; не каждый день ты бываешь у меня.

У Марка и его сожительницы имелись мобильники, вручённые Барре, – местного, ограниченного радиуса действия, и по мере надобности они обменивались телефонными звонками.

Он позвонил и сказал со значением, что находится в гостях у самого управляющего.

– Ах, как это замечательно! – воскликнула Лулу, мешая сомалийские слова с русскими. – Теперь наш господин осыплет тебя новыми милостями.

– Давай чаю ещё попьём, – сказал хозяин застолья. – Чтобы согнать хмель. А то увидит кто-нибудь, что ты под градусом. Неприятности могут быть у нас обоих. С законами шариата шутки плохи.

В другой раз Барре, пригласив к себе главного механика, сказал за едой и выпивкой:

– Поведай о себе, что у тебя было и как, а то я совсем не знаю, кто ты такой по натуре своей.

Марк охотно поведал. Как привольно, в полном достатке жилось ему в Москве, богатейшем городе России, фактически являющемся государством в государстве, и как много он мог себе позволить, прежде всего в плане покупок разных вещей и продуктов питания. И употребления того же алкоголя: водки, вина и пива.

– Там это, можно сказать, без ограничений, – отметил он, весело щуря глаза, – пей, сколько влезет, только по пьяни не натвори чего-нибудь, вылезающего из принятых норм поведения: не полезь в драку или не поскандаль с кем-нибудь, не оскорби грубо. Тогда могут оштрафовать или даже посадить в тюрьму. А то просто морду набить целой компанией.

Среди прочего Марк сказал, что был женат, но развёлся. Что детей у них не было, потому как появление наследников они с бывшей женой всё откладывали. И что если бы детки были, то, верней всего, так и жили бы вместе.

Барре спросил, кто его родители. Гость ответил, что матушка у него была преподавателем рисования, очень способным, а сейчас она пенсионерка. И что она сама пишет картины и нередко работает на заказ – последние несколько лет, – обеспечивая тем самым дополнительный приток денежек, который приблизительно втрое больше пенсионного содержания.

– Ей и из-за границы заказы приходят, – с нескрываемой гордостью произнёс он. – Даже из Австралии, которая, как нам известно, на другой стороне земного шара.

– А об отце почему помалкиваешь? – опять спросил управляющий.

– Потому что нечего рассказывать о нём, – хмурясь, ответил Марк. – Незначительный человек, ничего стоящего не добившийся за время своего существования. И никогда не желавший добиваться.

– Почему не желавший?

– Натура у него такая бестолковая, без руля и без ветрил.

– Кто хоть он?

– Да огородник – сморчок, мужичок с ноготок, много лет пробавлявшийся торговлей огурцами да помидорами со своего околодомного земельного участка. И ещё немного «тронутый» головой: всё «перпетуум мобиле» какой-то изобретает; половину жизни положил на него и уйму денег ухайдакал. Мозгами, говорю, уже двинулся на этой чиховой фантазии.

Наверное, Марк не был бы таким откровенным, но алкоголь сделал его немножко болтливым.

– И как полное имя твоего родителя? – вопросил Барре.

– Глеб Захарович Вонурт.

– Он хоть не вор, не разбойник, не кати тарик, если по-нашему?

– Чего нет, того нет.

– Одно это уже хорошо.

– И нас с Артуром приучал ничего не брать чужого. И, признаю, обоим помог получить высшее образование – постоянной денежной поддержкой.

– Кто такой Артур?

– Мой брат. Я на два года старше его.

– Выходит, Глеб Захарович не такой уж чиховый человек. И он не напрасно прожил свою жизнь.

– С чего ты решил, что не напрасно?

– С того, что он вырастил двух сыновей – честных, порядочных граждан своей страны. Далеко не каждому удаётся такое. В противоположность Глебу Захаровичу, у многих отцов дети – жулики и воры в разной степени, как и сами эти папеньки.

Марк покривился в душе от похвалы родителю, но возражать не стал, дабы не вызвать неудовольствие собеседника, от которого почти полностью зависел.

– Свойственные тебе искренность, правдивость, – несколько витиевато продолжил хозяин застолья, – это только то, что как бы на поверхности твоей внутренней сущности. Фактически же всё твоё осмысление жизни, восприятие её сформировалось под воздействием родимого батюшки; ты просто не замечаешь этого за обыденностью.

– Ну, это ещё большой вопрос насчёт осмысления, – пробормотал гость.

– Никакого большого вопроса нет! – отчеканил управляющий. – Вот тому пример.

И он рассказал о встрече с Джеффом Кегуньей, угандийским маугли, состоявшейся в позапрошлом году.

Барре сопровождал Хуссена Кадуша в деловой поездке на территорию соседней страны и там случайно познакомился с этим Джеффом.

История его весьма занимательна и поучительна.

В возрасте четырёх лет он попал в стаю обезьян, которая приютила его и растила, как одного из своих детёнышей.

Через три года на Джеффа натолкнулись люди. К тому времени он совсем одичал и не понимал человеческого языка. Зато свободно общался с обезьянами при помощи отдельных звуков и тех или иных жестов. Ловко лазил по деревьям, перепрыгивая с ветви на ветвь, и вообще чувствовал себя на равных среди этих животных. Его не сразу смогли поймать, и он царапался и кусался, пытаясь вырваться.

Прошло ещё время, и Джефф снова приобщился к людям. Он оказался способным мальчиком и довольно быстро научился говорить, а несколько позже – читать и писать. У него был прекрасный голос, и, повзрослев, он начал зарабатывать как в хоровом пении, так и сольно.

Ещё он научился играть на скрипке. Своим виртуозным исполнением он прямо-таки завораживал слушателей. Именно эти скрипичные концерты в конце концов и стали для него основной статьёй дохода, и он сделался вполне обеспеченным человеком.

– Но если бы Джефф Кегунья прожил среди обезьян до восемнадцати лет, как ты рядом с Глебом Захаровичем, – сказал в заключение Барре, – его умственное развитие и мировосприятие были бы такими же, как у остальных этих млекопитающих из отряда приматов. И уже ничто, никакие силы не научили бы его человеческому общению. Не зря сказано: с кем поведёшься, от того и наберёшься. И ты в значительной мере лишь мировоззренческая проекция своего отца. Правильно я говорю или неправильно?

– В твоих словах есть рациональное содержание, – уклончиво ответил Марк, хотя преимущество доводов собеседника и его самого как личности были несомненными.

Глава третья

Из грязи в князи

Глеб Захарович Вонурт вышел из городского отделения банка «Трапезит» и на мгновение остановился в нескольких шагах от входа, размышляя, куда пойти. В карманах его лежали банковская карточка, на которой числилось пять миллионов рублей, и шесть пачек наличных – по две с тысячными, двухтысячными и пятитысячными купюрами.

Перед глазами нарисовались сценки общения с Валерием Андреевичем Погудиным, управляющим банковским отделением.

Тот пригласил его в свой кабинет, усадил за стол и угостил чашечкой вкуснейшего сладкого горячего кофе с коньяком. И составил ему компанию.

– Итак, – сказал Погудин в процессе кофепития, – всемирно известный мультимиллиардер, промышленник, новатор и меценат Александр Васильевич Кригерт открыл в банке «Трапезит» счёт на ваше имя, составляющий восемьсот миллионов долларов. Если перевести в рубли, то это получится… Вы сами подсчитаете, сколько выйдет, будет на то желание.

Погудин замолчал, ожидая реакции клиента. Глеб Захарович растерянно улыбнулся и не проронил ни слова. Он был потрясён озвученными деньгами и на некоторое время потерял дар речи.

– И, насколько я понял, это лишь первое отчисление в вашу пользу, – не дождавшись ответа, продолжил управляющий. – Дальше сей денежный поток будет только стремительно возрастать. Шестнадцатая часть упомянутой денежной массы, то есть пятьдесят миллионов долларов, переведена непосредственно в наше ольмапольское отделение. В головном офисе банка посчитали, что так вам будет удобнее. И комфортнее в психологическом отношении, поскольку денежки будут как бы у вас под боком. Вы в любой момент можете прибыть сюда и проконсультироваться хотя бы со мной – касательно использования, скажем так, содержимого вашего банковского «кошелька».

Именно таким образом отложились слова управляющего в затуманившемся, плывущем сознании Глеба Захаровича. Но, очень может быть – и скорее всего! – это восприятие было во многом неверным. Одно только он усвоил совершенно безошибочно: в лю бой момент он может снять любое количество денег, зачисленных на его имя, в том числе те, которые в московском отделении.

Валерий Андреевич отпил кофе и, излучая уважение к клиенту и радость общения с ним, глубоко вздохнул.

Вонурту показалось, что банкир немного волнуется. Ну так ничего удивительного: не каждый день рядовому провинциальному финансовому учреждению приходится иметь дело со столь огромными денежными вливаниями.

– Надеюсь, что наше сотрудничество и впредь будет двигаться самым наилучшим образом, – сказал Погудин, отставив пустую чашку. – Прежде всего имею в виду новые переводы на ваше имя. Если появятся какие-то вопросы, обращайтесь прямо ко мне, всегда рад вас приветствовать. И вот карточка с моим телефонным номером; возьмите, пожалуйста.

– У меня только одна просьба к вам, – нервно посмеиваясь, сказал счастливый обладатель колоссальных денег. – Чтобы информация о моих фити-мити, ха-ха, не вышла за пределы банка.

– О секретности не беспокойтесь; финансовые тайны в нашем «Трапезите» – святое дело. Для стопроцентной гарантии я сам буду проводить операции с вашими капиталами.

– А что, разве так можно?

– Можно. Даже сотрудники банка ничего не будут знать о наших действиях, словом – ни одна живая душа. Как вам кофе?

– Отличный! Такой вкуснятины я ещё не пробовал.

– Ещё чашечку?

– Нет, спасибо.

Расстались они едва ли не лучшими друзьями, обменявшись горячими рукопожатиями и взаимными поклонами.

«Вот что сила денег творит! – подумал Глеб Захарович. – Ещё вчера банкир знать не знал, кто я такой, а сегодня чуть ли не обниматься готов со мной, давешним голодранцем».

Он сел в маршрутный автобус, доехал до Тихоновки – пригородного посёлка, застроенного частными домами, где проживал, вышел на нужной остановке Розы Люксембург, прошёл переулком и свернул на Васильковую улицу, с детства бывшей ему родной. Дошёл до своего дома номер 23.

В глаза бросилось, что зелёная краска на стенах жилища изрядно пооблезла; прежде он как-то не обращал на это внимания.

«Покрасить надо будет, – подумал Глеб Захарович. – Найму кого-нибудь, спеца по эдаким делам. Для меня такой найм теперь не проблема».

Открыв калитку, Вонурт прошёл палисадником, мимоходом погладил Джема – старого дряхлеющего кобеля из породы немецких овчарок, сидевшего на цепи возле будки и радостно завилявшего хвостом при его появлении, – поднялся по крыльцу, отомкнул входную дверь и вошёл в дом.

Снял туфли у порога и сунул ноги в зимние с матерчатым верхом ботинки, служившие домашними тапочками; задники их были стоптаны почти в один уровень с подошвами.

Привычно глянул на себя в большое настенное зеркало, висевшее в прихожей с правой от входа стороны. Усмехнулся, сказал: «Вот таки дела, господин нувориш», – после чего проследовал в переднюю комнату, которая была и спальней и где обычно он проводил большую часть суточного времени.

Опустился на старенький диван с выпиравшими из прорех в обшивке поломанными пружинами – чтобы концы последних не ранили, он по мере надобности плоскогубцами загибал их внутрь сиденья, – перевёл дыхание, закрыл глаза и с минуту сидел неподвижно, не в силах психологически освоиться в новом положении долларового миллионера. А может быть, миллиардера уже, судя по тому, каким бешеным валом вдруг хлынули к нему огромные, нескончаемые деньжищи.