В лабиринтах родства

Затем позвонил своему другу Александру Фомичу Овчинникову.

– Саша, приедь ко мне, – сказал он в микрофон телефона. – Прямо сейчас. Приедешь – не пожалеешь. Я подготовил для тебя кое-что весьма незаурядное и приятное.

– Сейчас не могу, – послышалось из мембраны. – Я на даче. У меня картошка для летней июньской посадки приготовлена; о клубнях говорю. Вон, лежат в тени, бросить никак нельзя, посадить надо. Где-нибудь под вечер приеду. Хорошо, договорились?

– Ну ладно, пусть будет под вечер, – сказал Вонурт, – как тебе будет удобнее.

Достав из кармана банковскую карточку, он сунул её в одно из отделений серванта, под кипку разной бумажной документации, имеющей отношение к его жилищу, в том числе право на владение им. После чего вскрыл пачку с тысячными купюрами и извлёк из неё несколько банкнот. На текущие расходы.

Всё остальное опять же спрятал. Одну пачку с двухтысячным номиналом, перевязанную банковской ленточкой, – в задней половине дома под кроватным матрацем, другую, с тысячным, початую, – под нестираным бельём на дне одёжного шкафа. Третью пачку, с сотней пятитысячных купюр, поместил между стопами книг в тумбочке трельяжа, занимавшего «красный» угол у фасадного окна.

А три оставшиеся пачки положил под старую свёрнутую фуфайку, лежавшую у подлокотника дивана и бывшую вместо подушки.

Затем отправился в сторону Лысого двора, как назывался квартал пятиэтажных домов, громоздившийся за дренажным каналом, в полусотне метров от крайней тихоновской улицы. Там в одной из домовых пристроек находился гастрономический магазин «Альбертина», в котором Вонурт обычно покупал еду.

В этот раз, презрев продукты по льготным ценам для бедных, сравнительно дешёвые, кои брал долгие годы – низкосортный хлеб, мука для которого мололась из зерна, бл изкого к фуражному, лапшу, подсолнечное масло, сахар и прочее, – он подошёл к тому, что было предназначено более обеспеченным гражданам.

Сначала положил в продовольственную корзину палку довольно дорогой сухой копчёной колбасы наподобие сервелата. После чего, походив немного вдоль провизионных стеллажей, облюбовал банку растворимого кофе и пачку чая. И то и другое почти по самой высокой цене.

Далее он взял кусок сливочного масла; этот продукт Глеб Захарович не пробовал уже три года, что он не раз подсчитывал в уме. А хорошую колбасу – не вспомнить было, когда ел в последний раз, может быть, двадцать или тридцать лет назад, вернее же всего, никогда.

Одно время он повёлся на колбаску, стоившую приблизительно в пять раз дешевле хорошего рыночного мяса, и несколько месяцев регулярно покупал её. Пока с полгода назад не отравился довольно серьёзно этой «снедью». С болезненными последствиями, дававшими знать о себе неделю или полторы.

– Меня милка разлюбила,Говорит, что я косой.Я пойду и отравлюсяВ магазине колбасой, —

приговаривал Вонурт про себя, вспоминая этот пренеприятнейший эпизод и упрекая себя за безрассудство, стоившее ему определённой потери здоровья.

Следом он положил в корзину буханку качественного ржаного хлеба, несколько плиток шоколада с изюмной начинкой, опять же дорогого по его понятиям, коробку обсахаренных арахисовых орешков и литровый тетрапакет заграничного полусладкого вина.

«Чего бы ещё взять?» – подумал Глеб Захарович, оглядывая ровные груды упакованной магазинной провизии.

После недолгих размышлений он снял со стеллажных полок две банки шпротов чистым весом по 240 граммов. И полукилограммовую банку малосольной селёдки. И то и другое он тоже не едал уже много лет, не меньше десяти, а то и двадцати – не вспомнить в точности сколько.

Под конец Вонурт взял большой пакет «Лапутина» – сухого собачьего корма для Джема – такого тот ещё ни разу не пробовал – и несколько пакетиков довольно дорогого корма в желе для кота Иннокентия и кошки Муськи, его матери, которая была стерилизована спустя несколько месяцев после рождения сыночка.

Он уже направился к кассе, однако, спохватившись, вернулся к застеклённым полкам и взял ещё увесистый кусок сыра; вкусовые ощущения этого продукта он давно забыл и не мог восстановить.

«Хватит пока, – подумал Глеб Захарович, – больше не донесу. Нет, надо ещё мыло взять». И выбрал среди сопутствующих товаров два куска «Дегтярного» в обёртке. Последние несколько лет он пользовался только менее дорогим хозяйственным мылом, в том числе для умывания, и немного экономил на этом.

Вообще касательно экономии он был большой дока, сберегая денежки буквально на всём, что в итоге позволяло ему обеспечивать себе неголодное существование и сохранять способность своевременной оплаты счетов за коммунальные услуги – электричество, газ, воду и вывоз мусора.

Один только отказ от походов в парикмахерские сколько тысяч рубликов сберёг! Он пять лет уже сам подстригал себя механической машинкой для стрижки волос, купленной ещё матерью его Верой Петровной, когда ему было всего десять лет.

Обычно Глеб Захарович снимал машинкой волосы по сторонам головы и сзади – ухитрялся-таки, изворачивая руки! – а верх укорачивал ножницами, уцепляя пальцами седые вихры. Но иногда оболванивал себя наголо.

Когда он подошёл к Зине, симпатичной моложавенькой работнице магазина, сидевшей за одной из касс, у той губы сделались гузкой при виде груды продуктов в его корзине. Почти всех местных, заходивших в магазин, она знала в лицо; пенсионер, стоявший перед ней, относился к категории самых бедняцких покупателей, и ей были прекрасно известны его куцые платёжные возможности.

– Ограбили, что ли, кого, – проговорила она, улыбнувшись удивлённой улыбкой.

– Гм, сразу же и ограбил! – тоже улыбаясь, ответил Глеб Захарович. – Просто заработал мало-мало многолетним творческим трудом. Шучу, конечно. Что я в своём преклонном возрасте могу заработать! Это старший сын Марк прислал немного шуршиков. Из Москвы. Вот решил разок на дармовые побаловать себя и своих четвероногих друзей.

– Где же ваш Марк такую прорву презренного металла зашибил, коли даже отцу прислать соизволил?

– Не где, а чем, – Вонурт ткнул пальцем себе в лоб. – Головой заработал. Важное научное открытие сделал и внедрил в производство, вот денежки и потекли.

И подумал, что надо будет ходить по разным магазинам, а не только в «Альбертину», чтобы не привлекать к себе лишнего внимания дорогими покупками.

– Донесёте до дома?

Кассирша показала глазами на содержимое корзины старика.

– Уж постараюсь как-нибудь. Пару пакетов только дайте, пожалуйста.

Зина подала ему две полиэтиленовые «маечки» – оранжевые, фирменного цвета «Альбертины».

Придя домой, Глеб Захарович убрал масло, сыр и колбасу в холодильник. Остальное рассовал по отделениям серванта. Последний он использовал для хранения всякой всячины, коя могла понадобиться в тот или иной момент и всегда должна быть под руками: ниток, иголок, лекарств – для себя и животных, пакетов с высушенными целебными травами – зверобоем, календулой и другими, кульков с сахаром и крупами, зубных щёток и пасты и многого чего ещё.

Потом задал корм коту и кошке. И вынес «Лапутин» Джему.

Вернулся в дом, включил компьютер, ввёл видео с успокаивающим настроем Сытина, прилёг на диван и скоро задремал под негромкий, в сопровождении музыки, размеренный голос озвучивателя текста.

Его разбудила телефонная мелодия. Звонил Овчинников.

– Слушаю, Саша, – сказал Глеб Захарович, поднеся телефон ближе к губам.

– Я еду, – донеслось из мембраны. – Буду минут через двадцать.

– Хорошо, жду, – произнёс Вонурт и, отложив мобильник, начал собирать на стол, стоявший в шаге от дивана.

У него были две тарелки. В одну он положил нарезанную кружочками колбасу, в другую – тонкие продолговатые ломтики сыра. Хлеб, напластанный большими кусками, оставил на разделочной доске. Вскрыл банки со шпротами, поставил их рядом с тарелками. Засахаренные орешки высыпал в пустую сахарницу. Шоколадные плитки – две – положил прямо на одноцветную светло-розовую клеёнку, которой была застелена столешница.

И положил две ложки из нержавеющей стали по противоположным краям стола; вилок у него не имелось, а ложкам, пожалуй, было столько лет, сколько ему самому.

Центр же стола заняли банка с селёдкой, тетрапакет с вином и два гранёных стакана.

К моменту появления друга всё было готово.

– Ого! – удивлённо воскликнул Овчинников при виде продуктового изобилия; он не понаслышке знал о нескончаемой скудости Вонурта, заставлявшей его отказывать себе в самом насущном, включая питание. – В честь какого рожна такое пиршество? И откуда у тебя мани-мани на покупку всего этого?

– В честь нашего с тобой предприятия, – сказал Глеб Захарович. – А откуда… Твой тёзка, Александр Васильевич Кригерт, прислал немного денежек за моё средство, которое ты отвёз ему. Надо отметить сие дело, – он показал на одну из двух табуреток, стоявших у стола; стульев у него не было. – Присаживайся.

– Сейчас присядем, ополоснём только.

Овчинников выставил перед собой ладони.

Подождав, пока гость вымоет руки на кухне и займёт отведённое ему место за поистине праздничным столом, хозяин дома устроился напротив, взял тетрапакет, свинтил с него пробку, налил граммов сто вина в ближний к себе стакан и хотел налить во второй, но гостенёк прикрыл его ладонью.

– Ты же знаешь, я давно не пью, – сказал он. – И я за рулём.

– Саша, давай. Ради такого случая. А машину здесь оставишь.

– Уволь!

– Ладно, как хочешь. Тогда я один… Да нет, раз так, то и я не буду.

Вонурт слил вино обратно в упаковку и навинтил пробку. Оба принялись за еду.

– Рассказывай, что за присыл такой денежный, – сказал Овчинников. – Жду с нетерпением.

– Сейчас расскажу, – ответил Глеб Захарович. – Но вперёд…

Он потянулся к свёрнутой фуфайке на торце дивана, достал из-под неё три пачки денег и положил их перед другом.

– Это тебе.

– Откуда столько?! – с ещё большим удивлением воскликнул Александр Фомич, уставившись на купюры, обёрнутые банковскими ленточками.

– Я же сказал: Кригерт прислал, точнее – перевёл на моё имя. Через наше городское отделение банка «Трапезит». Сначала Григорий Иванов, его помощник позвонил мне, сказал о переводе, а потом банковские известили; сегодня ездил к ним, снял со счёта, сколько хотел.

– Так много!

– Гм, вот эти пачки на столе – разве это много! Это так, мелочь, семечки, – Вонурт несколько высокомерно усмехнулся, изображая свою значимость. – А всего пятьдесят миллионов долларов прибыло. Шестнадцатка того, что вообще у меня сейчас на счетах. Основная же сумма, как я «догнал», – в главном, московском отделении этого банка. И ещё уйма денег где-то в недрах транснациональной компании, которой заведует Кригерт.

– Да ты что! – от изумления у Овчинникова брови полезли на лоб. – Этого не может быть! Шутишь, наверное, друг мой сердечный!

– Вовсе не шучу. И, как мы уславливались, пятьдесят процентов из общей величины прибыли, поступающей в мой адрес, – тебе, Сашок. И столько же – мне, естественно. Оговоренное я переведу на твой счёт, и тогда мы будем…

Брови гостя поднялись ещё выше.

– Ты что, рехнулся?! – ещё громче воскликнул он, перебивая хозяина дома. – Куда мне столько? И мало ли о чём мы договаривались! Это просто болтовня была. Разве могло нам прийти в голову, что столько капиталища привалит! От такой уймы денег с ума можно сойти, в самом деле.

– Не сойдём, – с бывалым видом произнёс Глеб Захарович. – На раз-два привыкнем к маням, будь их хоть целые вагоны. К тем, что у меня есть, я уже привык.

Глава четвёртая

«Кошачий глаз»

История же их условия такова.

В один прекрасный день Овчинников увидел, что его друг Глеб Захарович Вонурт обходится без очков, хотя до этого не расставался с ними ни на минуту по причине слабого зрения и снимал, только когда ложился спать.

– Глеб, ты ли это?! – воскликнул он удивлённо. – А где твои «лорнеты»? Ты же шагу не мог ступить без них!

– Они мне больше не нужны, – с шутливым самодовольствием произнёс Глеб Захарович. – Я и без этих окуляров всё прекрасно вижу. Так, как видел в десять-двенадцать детских лет. Теперь я могу читать книжный текст на расстоянии нескольких шагов.

– Мозги пудришь мне?

– Вовсе нет. Всё на полном серьёзе.

– Здорово! И интересно. Очень. И как же получилась такая фантасмагория?

– Методом научного тыка. Благодаря изобретению химического состава, над которым я много лет работал. И из-за чего надо мной дружно посмеивались те, кто знал о моём исследовательском, скажем так, увлечении. Как нередко смеются над человеком, создающим вечный двигатель, перпетуум-мобиле, то есть над субъектом с головным присвистом. Но мне удалось, я добился, чего хотел. И вишь, ваш покорный слуга – без очков.

Овчинникову было известно, что его приятель с нерусской фамилией Вонурт – то ли немецкой, то ли финской – занимается созданием какой-то «химии», и, как и многие, знакомые с его увлечением, не придавал этому значения. Ну, возится человек с чем-то, и Бог с ним; у каждого свой бзик, ни одного нет без какой-нибудь причуды. Плохо только, судил он, что тот расходовал на бесполезную идею довольно-таки немалые денежные средства: приблизительно седьмую часть пенсии, которая и без того была невелика. До средней даже не дотягивала почти восемь процентов. И смотри-ка, какой неожиданный результат, с фантастической лихвой покрывающий все затраты.

– Глазам своим не верю! – воскликнул Александр Фомич. – Надо же, чуть ли не по щелчку пальцев обрести орлиное зрение!

И спросил о сути чудесного изобретения, его особенностях.

Глеб Захарович ответил, что «фокус» исключительно прост. Достаточно многокомпонентную жидкость, кою представляет собой полученное средство, напылить на экран компьютерного монитора или телевизора, как радиационное и ионизирующее излучения этих аппаратов резко изменяются. И принимают как бы нежащие свойства, которые начинают приводить в состояние гармонии частоту колебаний живых клеток глаза. Тем самым благотворно влияют на все составляющие зрительного органа – роговицу, зрачок, хрусталик, стекловидное тело и так далее, – придавая им свойства, близкие к идеальным.

– Я почти сразу заметил, – с улыбкой сказал изобретатель, – что стал видеть лучше. Как только испробовал на себе. А трёх дней хватило, чтобы зрение восстановилось полностью. При моём обычном пользовании телевизором и компьютером в течение суток. По три-четыре часа с утреннего подъёма до вечернего отбоя. По правде говоря, мне самому удивительно.

– И давно ты без «иллюминаторов»?

– Месяц уже, второй пошёл.

– То есть столько, сколько мы не виделись. И ни мур-мур, нет чтобы позвонить и сказать. Друг, называется!

– Извини, как-то не подумал о тебе; завихрение мозгов, наверное, на радостях вышло.

Овчинников и сам лет шесть как ходил в очках из-за развившейся близорукости.

– Слушай, Глеб, – сказал он, – давай я тоже испытаю на своих зенках твою чудотворную микстуру.

– А пожалуйста.

Вонурт тут же достал и вручил ему один из нескольких имевшихся у него флакончиков, наполненных лечебной жидкостью и оснащённых пульверизатором.

Через три дня Александр Фомич явился к нему без очков.

– Это чудо, Глеб, волшебство какое-то невероятное! – восторженно сказал он. – Вот уж не думал, что так быстро подействует. Будто и не было никакой подслеповатости. Я вижу теперь – словно вернулись мои семнадцать лет, когда я муху за сто метров мог подстрелить из мелкашки.

Овчинников светился от избытка счастливого настроения.

– Вот уж не думал, что так клёвенько повернётся! – продолжал он изливать своё восхищение. – Ах, до чего быстро наладилось с моими буркалами, как легко и просто!.. Ну да ладно, это всё бла-бла. Теперь надо дать название твоему чудотворному эликсиру. Или ты уже…

– Да я не думал об этом, – ответил Вонурт.

– А давай назовём его «Кошачий глаз»! Очень даже оригинально выходит. И неожиданно для восприятия.

– Пусть будет «Кошачий».

Овчинников спросил, каким образом он собирается распорядиться своим зельем.

– Гм, каким! – недоумённо пробормотал изобретатель. – Никаким. Вот оно есть, и слава богу! Возраст, Сашок, даёт себя знать и не позволяет делать хоть капельку чего-то лишнего. Главное – у меня восстановилось зрение, а дальше мне ни холодно, ни жарко.

– Нет, так не годится, – возразил Александр Фомич, – потому что впустую довольно-таки выходит. Сам подумай: сколько людей с испорченным зрением, которым требуется лечение! Сотни миллионов таких наберётся по всему земному шару!

– Это ты верно баешь.

– А коли так, то на твоём эликсире можно заработать кое-что или очень даже немало.

– Мне приходило в голову – подспудно – насчёт заработков, – сказал Глеб Захарович, – только с некоторых пор я махнул на них рукой; возраст, говорю, уже не позволяет заниматься чем-то более-менее серьёзным. Да и не знаю я, как к этакому делу подступиться.

– Пожилость, конечно, тормозит активность, по себе знаю, – произнёс Овчинников. – То полежать хочется, то о прошедшей жизни подумается, да так, что руки опускаются и плакать хочется. И за домашние дела бывает лень браться.

Он подумал немного, пропел себе под нос полкуплета «Во поле берёзонька стояла» и, взглянув на новоявленного Кулибина, продолжил:

– Давай вот что: напишу-ка я о твоём изобретении Александру Васильевичу Кригерту. Я рассказывал о нём. Кригерт – мультимиллиардер, который как раз и занимается подобными новациями. Изучает их, внедряет в производство и реализует по всему миру. Половину же барыша, полученного от продажи изобретений, передаёт их сотворителям. Он в Петербурге живёт, где и родился.

– Думаешь, Кригерт ответит тебе, чёрной кости, простолюдину мухосранскому?

– Надеюсь, что да. Когда-то мы вместе служили на Тихоокеанском флоте. Три года отматросили на торпедном катере. И он был мне первым другом. Мы с ним ещё обменялись своими фотографиями. Отличный был парень, добродушный такой, человечный, мягкий характером. Уверен – он не забыл меня.

– Вообще-то я слышал кое-что об этом миллиардере, – сказал Вонурт. – Его ещё в журнале Forbes упоминают в числе других самых богатых людей мира. Благотворительностью занимается, вечно спасает кого-нибудь – то животных, то людей, попавших в невзгоду.

– Всё верно, он в первой десятке среди мировых толстосумов. Больше полторы сотни миллиардов баксов нажил; не воровством, не ограблением страны, как многие нынешние денежные мешки, а честным трудом.

На исходе дня Овчинников по электронной почте отправил Кригерту сообщение, в котором напомнил о себе. И приложил краткую информацию о «Кошачьем глазе».

К его удивлению, через полчаса был получен ответ. Мультимиллиардер писал, что безмерно рад приветствовать флотского друга и что пришлёт за ним свой личный легкомоторный самолёт, с тем чтобы Овчинников летел к нему в Петербург, взяв с собой образцы изобретения и описание технологии его изготовления.

Александр Фомич тут же ринулся к создателю «Кошачьего глаза». Спешно собрали всё необходимое.

Наступившим утром самолёт из Питера приземлился в аэропорту Ольмаполя и принял одного-единственного пассажира с потрёпанным саквояжем в руках.

А в полдень Кригерт уже встречал Овчинникова в Центре бизнес-авиации «Пулково-3» – воздушной гавани деловых людей.

Встретил, обнял, словно и не было десятилетий разобщённости и нынешней их разницы в общественном положении. И повёз в своё жилище поблизости от северной столицы – небольшой дом площадью сорок два квадратных метра, построенный на небольшом же земельном участке, посреди невысоких густо облиственных деревцев, между которыми владелец любил прогуливаться в минуты отдохновения.

Посидели за скромным безалкогольным столом – Кригерт был аскетом и обеспечивал себя на уровне рядового гражданина, – вспомнили былую морскую службу.

Через трое суток тот же борт доставил Александра Фомича обратно в родной город.

Прошло полгода после его полёта в Петербург. Миновала зима, наступило лето. За повседневностью, в житейской прозе Вонурт и Овчинников уже забывать стали о затее с продвижением «Кошачьего глаза» и даже не удосуживались спросить у Кригерта, что там с глазным зельем и как.

Тем временем в лабораториях мультимиллиардера были проведены все необходимые исследования чудодейственного лечебного средства.

Оказалось, что оно избавляет не только от близорукости и дальнозоркости. Под его благотворным воздействием исчезали практически все глазные заболевания, включая такие грозные, как катаракта и глаукома, являвшиеся бичом человечества. Излечивало оно без какой-либо вредоносности другим органам – наоборот, во многих случаях мягко стимулируя их функционирование. И активизируя здоровые восстановительные процессы. Устраняя, например, морщины вокруг глаз и дальше от них по лицу и дряблость кожи на шее. И уменьшая обвисания щёк по обе стороны подбородка, тем самым омолаживая человека на десять-пятнадцать и более лет. Нередко целебное излучение придавало шестидесятилетним вид тридцатипятилетних.

После всего этого «Кошачий глаз» был немедленно запущен в массовое производство и стал быстро распространяться как в России, так и в других странах, восстанавливая зрение неисчислимым миллионам очкариков и даже почти полностью слепым. И омолаживая людей. Многие, видя своё преображение, гипнотическим образом начинали чувствовать себя здоровее и даже, бывало и такое, избавлялись от тяжёлых сопутствующих заболеваний.

Единственными «побочными» явлениями стало только уменьшение очередей к офтальмологам и сокращение производства очков.

Доходы, получаемые от продажи целительной субстанции, поражали воображение. Даже у искушённого Кригерта. И это была только первая стадия обогащения. Продажи шли по сравнительно невысоким ценам, но приток денег давала небывалая широта применения.

Согласно договору, который с согласия Вонурта заключили Овчинников и мультимиллиардер, половина прибыли должна была перечисляться самому изобретателю – как и всегда в подобных случаях.

И вот первые – неожиданные для обоих друзей! – восемь сотен миллионов долларов, переведённые на банковские счета ольмапольского Кулибина! Основная же предназначенная ему часть прибыли, как упомянуто выше, оставалась в ведении производителя «Кошачьего глаза». Для дальнейшего приумножения. Ибо сам изобретатель представления не имел, как грамотно распорядиться такой огромной массой денежных средств.

Сие условие было прописано в дополнительном соглашении, но при оформлении этих бумаг Глеб Захарович не придавал им никакого значения и уже на другой день начисто забыл о них. Да и подписывал договорённость не он сам, а его закадычный друг – во время пребывания в северной столице.

По предложению изобретателя, половина денежных средств, получаемых им лично, должна была передаваться Овчинникову.

Настал момент выдачи компаньону первой части оговоренной суммы.

– Нет, Глебонька, я не возьму! – воскликнул гость. – Гм, с какой стати мне брать?!

– Как с какой?! – в свою очередь воскликнул Вонурт. – Без тебя ничего бы не выгорело и «Кошачий глаз» так и лежал бы в моём шкафу среди разного барахла. И у нас был уговор.

– Да мало ли о чём мы уговаривались! Это была всего лишь шутейная блаблания.

– Отнюдь, Саша, совсем не шутейная, с моей стороны всё было всерьёз.

– Пусть так, только я всё равно не возьму!

– Так-таки не возьмёшь?

– Именно так. Ни эти деньги, ни какие-либо ещё, которые ты попробуешь всучить мне тем или иным способом.

Овчинников упёрся в Вонурта вызывающим сардоническим взглядом.

– Ты за кого меня принимаешь?! – жёстко проговорил он, выпрямив стан. – За хапугу какого-нибудь ничтожного, который норовит утырить то, что плохо лежит? Глеб, ты столько лет мучился над созданием этого эликсира, жил, по сути, в нищете, отрывая от себя последнее, чтобы закупить химические компоненты и исследовательские приборы. И ты подумал, что я, который в твоей египетской работе – не пришей кобыле хвост, воспользуюсь её результатами! То есть буду дармовщину брать! Нет и ещё раз нет!

– В таком случае вот что, – неожиданно для самого себя проговорил Глеб Захарович. – Я предлагаю тебе стать менеджером, управляющим, который заведовал бы моими денежными потоками. Теми, что будут поступать от Кригерта. Потому как сам я регулировать их не смогу, – на лице его проявилась ироническая улыбка, обращённая к самому себе, – из-за старческого возраста и особенностей характера, не расположенного к достаточной хозяйственной и финансовой работе, которая приносила бы пользу как мне, так и другим людям. И обществу в целом.

– Так и я не молод, – возразил Овчинников.

– Но моложе меня; тебе до моих годков ещё сколько плюхать!

Следует отметить, что, несмотря на почтенный возраст, Глеба Захаровича отличали бодрость и сравнительно высокая подвижность, звучный голос и живой сверкающий взгляд. То есть то, что присуще большинству более молодых мужчин.