На всю оставшуюся жизнь. Осень отменить нельзя

Она снова зашлась криком, завыла, забилась, прижалась к медсестре. Та гладила Зосю по спине, а сама смотрела на пустой угол у окна. Там никого не было, конечно. Только занавеска колыхалась от сквозняка.

– Зося, – говорит как можно спокойнее, хотя у самой руки трясутся, – Зося, это сон. Приснилось вам. Костя далеко, он на вахте, он скоро приедет. Помните? Вы сами говорили.

Зося отшатнулась, посмотрела безумными глазами, и вдруг лицо ее исказилось такой болью, что Лилия Олеговна отшатнулась сама.

– Нет, – прошептала она. – Нет, дочка. Не на вахте он. Никакой вахты нет. Я знаю. Я мать. Я сердцем чувствую.

Она вырвалась, подбежала к тумбочке, схватила букет обеими руками, прижала к груди. Свеча качнулась, чуть не погасла, но удержалась.

– Зачем ты мне их прислал? – зашептала она в цветы, прижимаясь щекой к лепесткам. – Зачем, Костенька? Чтоб попрощаться? Чтоб я поняла? Я поняла, сыночек, я все поняла… Только как же я теперь без тебя? Как же?

Она закачалась, стоя посреди комнаты с букетом в обнимку. Цветы вздрагивали, роняли на пол какие-то невидимые пылинки, пахли своим нездешним запахом. А бабушки жались к стенам, смотрели на нее и боялись дышать.

Баба Нюра первой не выдержала. Она сползла по стене на пол, закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, беззвучно – только плечи вздрагивают. За ней всхлипнула тетя Рая. Даже баба Шура, которая ничего не понимала, вдруг закрестилась и забормотала молитву.

– Давайте ляжете. Давайте я чаю горячего принесу. Или валерьянки. – Лилия Олеговна тихонько взяла ее за плечи.

Зося не сопротивлялась. Но букет не отдала. Легла в кровать, прижимая цветы к груди. Губы ее шевелились – беззвучно, быстро, будто она считала без остановки.

Медсестра накрыла ее одеялом. Поправила свечу – пусть горит, если ей так легче. Выключила верхний свет. И вышла в коридор.

Бабушки вышли следом. Баба Нюра тряслась, цеплялась за руку медсестры:

– Что это было? Что с ней? Она сумасшедшая, да? Приступ?

– Тише вы, – цыкнула на них Лилия Олеговна. – Никакая не сумасшедшая. Просто сон страшный приснился. Идите спать.

Они разбрелись по комнатам, оглядываясь и перешептываясь. Только баба Нюра не ушла. Стояла в коридоре, сжимая свой пакет, и смотрела на дверь двадцать пятой.

– А может, не сон? – прошептала она. – Может, правда? Материнское сердце – вещун. Мое тоже чуяло, когда сын… того… А я не поверила. Теперь всю жизнь корю себя.

Ей не ответили. Из-за двери доносилось едва слышное бормотание – Зося шептала, считала, говорила с кем-то. Или с собой. Или с ним.

А за окном занимался рассвет. Серый, холодный, февральский. И неожиданно пошел дождь. Застучал по карнизу, оплакивая горе матери.

Утром у Зоси поднялась температура. Она металась в бреду, звала Костю, просила передать, что она поняла, что она прощает, что она ждет. Ее увезли в ковидное отделение.

Лилия Олеговна смотрела вслед машине и думала: а может, и правда – вещун? Может, материнское сердце и вправду знает то, что не дано остальным?

***

Через неделю пришел участковый. Оказалось, сын бабы Зоси, Костя, умер. Права была Зося: букет был прощальный.

Костя все продумал. Он долго готовился. Он вообще отличался умением находить порядок в хаосе, знал алгоритм действий и выход из любой ситуации. Всегда. Но в этот раз он превзошел самого себя.

После развода Костя узнал, что болен. За время пандемии ситуация ухудшилась, время упустили. Случай стал неоперабельным. А на руках – восьмидесятилетняя мама, вышивальщица и «шептунья», уже несамостоятельная. Мысль о том, что будет с ней, если он сляжет, была страшнее боли. И Костя все решил.

Он придумал работу вахтами. Пока сам проходил курсы химиотерапии, мама ждала его и проходила тестирование на способность жить одной. Выходило плохо у обоих. Взвесив все, Костя оформил маму в интернат. Квартиру и дачу передал детям в дар, бывшей жене переписал машину.

На дачу он уехал сразу, как только отвез маму. Соседи запомнили: приехал один, без жены, без собак. Затопил баньку, протопил дом и пропал. Машина стояла у ворот, дым из трубы шел два дня, а на третий – перестал.

Потом выпал снег. Много, по самые окна.

Нашли его обеспокоенные соседи. Зашли в дом. Хозяина нет. На столе письмо.

На конверте было написано: «Вскрыть 25 января». Позвонили жене. Письмо вскрыли. Внутри – три листа, исписанные мелким аккуратным почерком, и отдельный конверт поменьше, подписанный: «Для участкового и сотрудников морга».

В письме значилось:

«Я, Мотин Константин Сергеевич, сообщаю о своей смерти. Тело находится в дачном доме по адресу: СНТ „Березка“, участок 47, в хозяйственном чулане. Прошу никого не винить. Все документы и денежные средства на погребение – в синей папке на кухонном столе. Порядок действий прилагаю».

Прилагался порядок действий. По пунктам. С номерами телефонов ритуального агента, адресом кладбища, указанием, какой памятник заказан и какая фотография на него должна быть установлена.

Участковый, который приехал на вскрытие, потом рассказывал в интернате медсестрам:

– Тридцать лет работаю, такого не видел. Мужик все расписал. Даже записку оставил: «В чулане аккуратно, не зацепите инструмент, там полка с гвоздями – голову берегите, когда входить будете». Представляете? Он о нас, живых, заботился. Уже мертвый – заботился.

– Маме посылки оплачены до июня. Сказать ей, что я уехал на длительную вахту. Нитки для вышивки – в кладовке городской квартиры, три коробки, передавать постепенно, чтоб не догадалась. Сказать, что это я с Севера шлю. Пусть вышивает. Пусть живет.

Участковый тогда отвернулся к окну и долго смотрел на тающие сугробы.

***

Баба Зося вернулась через три недели.

Все знали, что ее выписывают, но никто не знал, как встречать. Радоваться? Она потеряла сына. Соболезновать? А если она еще не готова говорить? Старушки и санитарка Люба столпились у входа в отделение. Даже баба Шура выползла, опираясь на палку.

Машина остановилась у ворот. Из нее вышла старушка, не похожая на нашу бабу Зосю. Наша была маленькая, круглая, быстрая, с горящими глазами и вечными хлопотами. А эта… эта была просто старуха. Высохшая, с желтым землистым лицом, щеки впали, руки висят плетьми. И глаза… глаза, которые уже что-то увидели, узнали, чего другим не разглядеть и не познать.

Зося прошла мимо. Молча. Даже не кивнула. Только на секунду остановилась у двери, провела рукой по кумачовому лоскуту с васильками. Погладила. И вошла внутрь.

В комнате двадцать пятой ничего не изменилось. Все те же вышивки на стенах, подушки-думочки с райскими птицами, петухи на стульях, кружева на подоконнике. Букет… букет она, видно, не взяла с собой. Он так и остался стоять в банке, обвязанной кружевом. Только цветы засохли. Совсем. Но стояли все так же прямо, не роняли лепестки, будто их законсервировали. Странные цветы, нездешние.

Зося села на кровать. Сложила руки на коленях. И замерла.

– Зось Ивановна, – позвала ее Люба тихо. – Может, чаю? Или супчику? Я принесу.

Она подняла на нее глаза. Долго смотрела, будто вспоминала, кто она такая. Потом качнула головой – медленно, чуть заметно.

– Не надо, дочка. Я посижу.

И все.

В коридоре стало тихо. Сначала никто не понял, что изменилось – ведь Зося вернулась, – а потом дошло: не слышно больше Зоси, будто и нет ее. Раньше из двадцать пятой всегда доносилось монотонное мурлыканье, шелест ниток, шорох ткани. Даже если дверь была закрыта, звук просачивался, и в коридоре было… уютно. Живо.

Теперь – тишина. Такая плотная, что уши закладывало.

Вечером баба Нюра приковыляла к Лилии Олеговне, вся трясется:

– Я уснуть не могу. Лежу, слушаю. А там ничего. Пусто. Раньше она бормотала, я под это бормотание и засыпала, как под мамину колыбельную. А теперь тихо. И мне страшно. Иди проверь, живая она там?

Лилия Олеговна заглянула в комнату.

Баба Зося сидела у окна. Та же поза, что и днем, – руки на коленях, спина прямая. Смотрит во двор, на дорогу. И губы ее шевелились.

Она прислушалась. Шепот был – едва слышный, сухой, шелестящий. Но не тот, прежний. Раньше она считала: раз-и-два-и-три-и, с паузами, с остановками, с кивками невидимому собеседнику. А теперь шепот был ровный, непрерывный, монотонный. Как будто она читала вслух длинный список. Или диктовала кому-то инструкцию.

– …полотенца в шкафу, на третьей полке, – донеслось обрывочно. – Вышитые, новые, не надевала ни разу. Картины на стенах – снять, завернуть в ткань, не мять. Наборы с нитками – в коробку из-под обуви, она под кроватью. Подушки… подушки заберу с собой…

Медсестра замерла в дверях. Она перебирала вещи. Свои вещи. И говорила с кем-то, кого не было в комнате.

– Зось Ивановна, – позвала тихо. – Вы это… с кем разговариваете?

Зося повернула голову. Посмотрела на нее. И улыбнулась. Впервые за все время. Улыбка была странная – не радостная, нет. Спокойная. Умиротворенная.

– С Костей, дочка. Он спрашивает, что с собой взять. Говорит, скоро уже. Надо приготовиться.

У Лилии Олеговны сердце упало. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

Зося не ждала ответа. Отвернулась к окну и снова зашевелила губами.

Рядом, на тумбочке, так и лежал новый набор для вышивки – последний Костин подарок. Не распечатанный. Даже пленка цела.

А руки… руки дрожали. Чуть-чуть, едва заметно. Они подрагивали в такт шевелящимся губам – раз-два-три, раз-два-три, будто все еще считали крестики. Будто без этого счета остановится сердце.

Лилия Олеговна вышла. Прикрыла дверь. В коридоре было темно и тихо. Только где-то в холле бубнил телевизор – муха о стекло. Да за окном ветер гнул голые ветки и стучал по карнизу.

Из-за двери доносился шепот. Ровный, бесконечный, как молитва.

– …пяльцы взять, самые легкие, деревянные. Нитки все, какие есть, завернуть в бумагу, чтобы не путались. Картину с ангелами… ту, что над кроватью… он всегда ее любил…

Она готовилась. К встрече.

А за окном ветер все гнул ветки, и шторы в комнате Зоси колыхались, будто кто-то невидимый проходил мимо.

Тихо-тихо.

Только шепот.

И руки, которые больше не вышивают.

Осень отменить нельзя

Суханкин жил в интернате для престарелых и инвалидов почти с самого его открытия. Родители привезли его в конце семидесятых, как только он получил инвалидность. Нет, в то время он еще не был беспомощным больным стариком. Напротив, Николай был молод и полон надежд на новую жизнь.

Всю свою жизнь до интерната Николай Суханкин жил с родителями. Подчинялся и терпел. Ему казалось, что никто в целом мире не способен его понять. Особенно отец. Вечно недовольный Николаем: то поступил не туда, то стал не тем…

Как только отец видел парня с книжкой – заводил свою пластинку:

– Опять стихи? Ну-ну. Работать не пробовал, как люди? Что ты за человек? Я ж вас с братом одинаково воспиливал, почему ты таким стал? Посмотри на младшего брата. Он что, книжек не читает? Читает! Но работает же! Уважаемый человек! А ты? Перед матерью не стыдно? Она пластается каждый день, чтобы тебя, взрослого мужика, кормить да модные тряпки покупать.

А разве Николай виноват, что только в выдуманных мирах ему было спокойно? Работать на даче он не любил. В гараже с отцом не находил себе применения. Торчать в пыльной конторе весь день – тоже оказалось не его.

– Что ты хочешь от меня? – прорывалось у него в ответ. – Чтобы мне плохо стало? Знаешь же, что у меня давление! Думаешь, мне легко? Не страшно? Страшно, папочка, страшно. Упасть вот так – и больше не очнуться. А потом – сны… Тебе снятся сны?

– Даже не начинай! Думаешь, мы с матерью не знаем, что ты притворяешься? Ты бездарь и лентяй, ни на что не способный. И пока не станешь зарабатывать хотя бы себе на портки, разговор у меня с тобой будет коротким.

Отец с брезгливостью отгораживался от сжавшегося, сгорбившегося Николая, прятавшего лицо за книгой. В квартиру на какое-то время вползала гнетущая тишина. А потом Суханкина начинало трясти, он закатывал глаза и валился в обморок. Мать, склоняясь, целовала сыночка в глазоньки, в колючие щечки с дорожками слез. Отец вздыхал, махал рукой и уходил в гараж.

После очередной стычки с отцом Суханкин долго не мог успокоиться. А тут еще и возлюбленная отказала – грубо, обидно.

Он всю ночь готовил ответную речь. Писал ей длинное письмо, искал оправдательные слова для отца. Потом рвал послание, пил травяную настойку, приготовленную мамой, – и снова переписывал. Шипел на брата, что тот противно храпит, нарушая гармонию и равновесие вокруг него.

Тщательно продуманная нить терялась, слова ускользали. Строчки прыгали. В ушах звенело. Суханкину стало казаться, что его тихий мир сужается, он начал задыхаться. Мысли путались, давили.

К утру молодой мужчина накрутил себя так, что давление взлетело, превысив все мыслимые значения.

Инсульт. Больница. Инвалидность.

***

Суханкин восстанавливался быстро. Отец больше не донимал его упреками. Брат переселился из детской, которую они делили с Николаем, на кухню, оставив комнату в распоряжение больного. Суханкин наслаждался покоем и книгами.

Потом мама придумала Коленьку женить.

– Отец, ну подумай, – уговаривала она мужа, – инвалидность он получает, значит, обеспечен, а там и подрабатывать сможет кем-нибудь, хоть сторожем. Женатый мужчина – другие запросы. Так ведь?

– Не-ет, все, что касается Николая, решай с ним сама. Все равно ведь сделаете по-своему, – отмахивался отец. – Зачем спрашиваешь? Мое мнение тебе не понравится.

– Почему?

– Да потому, что никому такой муж не нужен. На что он способен? Какой с него женщине толк?

– Вечно ты так, – вспыхнула мать. – Все должна улаживать сама. Потом не говори, что тебя не спрашивали. А Коля хороший мальчик! У нас все получится.

– Я ж не против. Ради бога, только без меня.

И началась у Суханкина новая жизнь. Теперь по выходным мама накрывала стол и приглашались в гости незамужние знакомые женщины, подруги знакомых и знакомые знакомых.

К встрече с потенциальными невестами Николай тщательно готовился: подбирал наряд, ставил стул ближе к окну, чтобы естественное освещение выгодно оттеняло его благородный профиль, принимал расслабленную позу и с напускной загадочностью лениво вел беседы о поэзии, о новых романах Стругацких, имел наглость их критиковать – чем смущал и разочаровывал милых женщин с первых минут общения.

Ничего не замечающий Суханкин пускался в размышления об идеальной семье, о значимости женщины-музы рядом с думающим мужчиной. Ему нравилось, как его слушают. Он запоминал, как на него смотрят. Каждая новая встреча проходила свободнее предыдущей. Суханкин блистал.

Но претендентки закончились быстро. На встречу вдвоем никто не соглашался. Родители нервничали. Николай хандрил.

В подъезде начался долгожданный ремонт. Стены и полы измазали побелкой, дни напролет маляры подвывали песни Высоцкого. А что им скажешь – люди работают? Но пригласить приличную женщину в такой бардак Николай не решался.

Он ждал целую неделю. Потом стал ходить на прогулки, но знакомиться с подходящими женщинами на улице у него не получалось. Мама не помогала. Отец начинал сердиться.

– Сколько можно маяться ерундой? – кричал он. – Что ты как профурсетка шляешься по паркам? Взрослый мужик, не можешь найти себе дело? Обрадовался, что на штаны тебе государство денег выделило и работать не нужно? Стыдоба одна…

Жизнь не радовала.

Возвращаясь с очередной неудавшейся прогулки, Николай наткнулся на ведра с темно-зеленой масляной краской, приготовленные малярами для покраски панелей.

И понял Суханкин, что его жизнь и есть эта болотная зеленая краска. Беспросветная, тягучая, липкая жижа. Ядовитая плесень.

Дождавшись, пока мастера поднимутся на этаж выше, Николай затащил ведро в квартиру. Выплеснул на паркет, протянул по полу в свою комнату и закатал рукава рубашки. Нашел почти новую широкую кисть в отцовском ящике с инструментами – и принялся за работу.

Николай покрасил в комнате все. Широкими мазками он покрыл зеленью стену с ковром, шкаф с книгами, окно и стол, кресло и кровать с торшером.

Вечером родители застали Николая разгоряченного, одурманенного запахом краски и своей бредовой идеей.

– Все, – сказал отец, отошедший от шока. – Ребенок начал работать. Пора его отселять.

Мать тихо плакала, не понимая, что со всем этим делать и как дальше жить.

Николая отправили в интернат. На семейном совете решили: так будет лучше.

– Коленька, – шептала мать, провожая, – ты не бойся. Там неплохо. И потом, в интернате, наверняка, живут не только старые женщины. У тебя еще все может случиться.

***

В интернате Суханкину понравилось. Он легко находил компанию, заводил знакомства, вступал в мимолетные отношения. Очень любил женщин с выдающимися формами. Жаждал их, был приставучим до невозможности; когда ему отказывали, Суханкин начинал показно истерить. У него от обиды дрожали губы, наворачивались слезы, он тряс руками, пыхтел, шумно дышал, выбирал глазами удобное место для падения. Если стоял в холле на кафеле – уходил ближе к дивану, затем картинно закатывал глаза и, медленно подгибая ноги, оседал на пол. Извивался, стонал, очень правдоподобно изображал судороги. Когда же к нему подбегали и пытались оказать помощь, он сразу успокаивался, прижимался к груди медсестры и, изображая болезненную измученность, позволял себя сопроводить в кровать. Потом еще долго держал медсестру за руку, не отпуская, и бормотал нелепицу, засыпая.

Такие представления он устраивал часто. Все к ним привыкли и старались не реагировать, что вызывало новую волну истерик и изощренного притворства.

В интернате появлялась новенькая – и он тут же переключался. Изобретал варианты подкатов и ухаживаний, менялся внешне. Придумывал себе новый образ и играл в свою игру, пока не наскучивало: красил давно седые волосы, отращивал усы и фигурную бородку – делал все, чтобы заполучить желанную женщину.

Соседи, конечно, шушукались и открыто смеялись над ним, но никто не задавал вопросов, когда Суханкин вдруг выходил из комнаты перламутровым блондином с гладко выбритым лицом и цветным шарфиком, повязанным в открытом вороте рубашки. Или, ухаживая за новой пассией, красился в иссиня-черный цвет, беспрестанно начесывал отросшую бородку, надевал кожаный жилет и молодцевато отплясывал на всех дискотеках, громче всех крича в караоке.

К тому времени, когда в интернате появилась Лариса, Суханкин разбил не одно женское сердце и обманул надежды многих стареющих дам.

***

Незадолго до Ларисиного приезда в интернате случилось событие, которое обсуждали все: Суханкин разводился с Мариной.