Пепел и клятвы

– Я могла просто сказать «сдаюсь». Он бы отпустил.

– А в цитадели тебе скажут «сдаюсь»? – Его голос был жёстким. – Там нет слова «сдаюсь». Там есть только «умри» или «убей».

Я повернулась к нему. В глазах стояли слёзы – от злости, от страха, от того, что я становилась тем, кого боялась.

– Я не хочу быть убийцей.

– А кем ты хочешь быть? – Он шагнул ближе. – Чистильщицей, которая вытирает чужое дерьмо? Жертвой, которую режут ради проклятия? Мёртвой сестрой, которую забыли через год?

– Не смей говорить про Элис!

– А что мне про неё говорить? – Он повысил голос. – Она сделала тебя оружием, потому что знала: ты сильнее её. Она верила, что ты не сломаешься. А ты сейчас раскисла из-за сломанного носа какого-то наёмника!

Я ударила его. Кулаком в грудь. Он даже не шелохнулся.

– Ты не понимаешь!

– Понимаю. – Он схватил меня за запястья, прижал к себе. – Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что убил друга. Каждый день вижу его лицо. И знаешь что? Это не проходит. Но ты живёшь дальше. Потому что если ты остановишься – умрёшь. А мёртвым нечем помнить.

Я смотрела в его глаза. Серые, как сталь. В них не было жалости. Только правда.

– Я боюсь, – прошептала я.

– Я тоже. – Он отпустил мои руки, но не отступил. – Но страх – это не повод сдаваться. Это повод быть осторожной. Умной. Жестокой, когда нужно. И доброй, когда можно.

– А когда можно быть доброй?

– Сейчас. – Он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. – Сейчас ты можешь быть доброй. Потому что мы здесь, вдвоём, и никто не умирает.

Я закрыла глаза. Его пальцы пахли кровью и металлом. Но прикосновение было мягким, почти нежным.

– Научи меня последнему приёму, – сказала я. – Тому, который ты обещал. Убивать без магии. В упор.

– Ты уверена?

– Уверена.

Он кивнул, отошёл на шаг, вытащил свой настоящий кинжал – синий, зачарованный.

– Смотри. Если враг вплотную, а у тебя нет оружия, ты делаешь вот так.

Он резко шагнул ко мне, схватил за волосы, оттянул голову назад, обнажая шею. Второй рукой приставил кинжал к горлу – не касаясь, но я чувствовала холод лезвия.

– Одно движение – и ты мертва.

– Как защититься?

– Не дать себя схватить.

– А если схватили?

Я подумала. Вспомнила его же уроки. Резко ударила его локтем в живот – он охнул, ослабил хват. Я крутанулась, выбила кинжал из его руки, и сама приставила свой нож к его шее.

– Вот так, – сказала я, тяжело дыша.

Он улыбнулся.

– Зачёт.

Мы стояли так секунду, две. Моя рука дрожала. Его шея была горячей, пульсировала под лезвием.

– Эйрис, – сказал он тихо.

– Что?

– Ты можешь опустить нож.

Я опустила. Но не отошла. Мы смотрели друг на друга в полумраке полигона, где на песке ещё не высохла кровь, а марионетки висели на цепях, как мёртвые.

Он поцеловал меня первым. Или я его. Я не помню. Помню только, что это было грубо, как удар – губы в губы, зубы, солёный вкус крови (непонятно, чьей). Он сжал мою талию, прижал к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце – быстро, как у загнанного зверя.

– Это ошибка, – прошептал он, не отрываясь от моих губ.

– Знаю, – ответила я.

– Мы пожалеем.

– Надейся.

Я вцепилась ему в плечи, и мы упали на песок – не для того, что подумал бы посторонний. Просто лежали, обнявшись, дрожа, как два загнанных зверя, которые нашли друг друга в темноте.

Пчела под рёбрами затихла. Впервые с того дня, как я убила манекен.

– Кайнан, – сказала я в его грудь.

– Мм?

– Если я завтра умру в цитадели… скажи моей матери, что я не злилась на неё. В конце.

– Скажи сама. – Он поцеловал меня в макушку. – Ты не умрёшь. Я не дам.

– Ты не бог.

– Нет. Но я умею убивать лучше, чем любой бог.

Мы лежали до темноты, пока не пришла мать.

Она остановилась у входа, посмотрела на нас, на наши спутанные волосы, на песок в одежде. Не сказала ни слова. Только кивнула.

– Ужин через час. Приводите себя в порядок.

И ушла.

Кайнан сел, запустил пальцы в волосы.

– Она знает, – сказал он.

– Что именно?

– Что ты теперь не просто её дочь. Ты – моя.

– Я ничья, – ответила я, вставая. – Я своя. Но сегодня – твоя. На одну ночь.

Он усмехнулся, поднялся, отряхнулся.

– Тогда пошли ужинать. А потом… потом у нас будет последняя ночь перед штурмом.

– Романтик.

– Реалист.

Мы пошли к выходу. За спиной остались марионетки, кровь на песке, деревянные ножи и синий кинжал, валяющийся в пыли.

Я не обернулась.

Глава 10. Последняя ночь

Ночь перед штурмом не принесла сна.

Мы лежали на узкой койке в нашей каморке – я и Кайнан. Свеча догорела, в продух сочился бледный свет луны. Где-то в городе стучали молотки – повстанцы заканчивали сборку осадных орудий. Пахло железом, потом и машинным маслом.

– Ты спишь? – спросила я.

– Нет, – ответил он. Его голос звучал глухо, будто из-под земли.

– Я тоже.

Он лежал на спине, смотрел в потолок. Я – на боку, лицом к нему. Моя правая рука лежала на его груди, и я чувствовала, как бьётся сердце – ровно, спокойно. Слишком спокойно для человека, который завтра идёт на верную смерть.

– Ты боишься? – спросила я.

– Боюсь. – Он повернул голову, посмотрел на меня. – Но не смерти. Смерти я не боюсь.

– А чего?

– Что ты умрёшь. – Он взял мою руку, сжал. – Что проклятие вырвется раньше времени и убьёт тебя. Что Маркус окажется сильнее. Что я не успею тебя защитить.

– Ты не должен меня защищать. Я сама.

– Знаю. – Он усмехнулся. – Но попытка – не пытка.

Я села на койке, обхватила колени. Луна освещала его лицо – жёсткое, с острыми скулами и шрамом над бровью. Он был красив той страшной красотой, которая бывает у людей, переживших слишком много.

– Что будет, если мы выживем? – спросила я.

– Ты про нас?

– Про всё. Про Совет, про проклятие, про мать. Про… нас.

Он тоже сел, свесил ноги с койки.

– Если мы выживем – Совет падёт. Без их защиты маги-лорды разбегутся, как тараканы. Твоя мать станет новой властью в Эшпорте – или кто-то другой. Проклятие в тебе можно будет переплести в безопасное русло, и ты станешь обычным человеком. Или необычным, но живым.

– А мы?

– А мы… – Он помолчал. – Мы будем свободны. Никто не будет за нами охотиться. Ни отец, ни Совет. Мы сможем уйти куда угодно. На юг, к морю. Или на восток, в горы. Там, где нет магии, нет проклятий, нет политики.

– И что мы там будем делать?

– Жить. – Он сказал это так просто, будто речь шла о завтраке. – Просто жить. Есть, спать, драться друг с другом из-за того, кто моет посуду. И не бояться.

Я улыбнулась. Впервые за много дней – по-настоящему.

– Ты умеешь мыть посуду?

– Нет. Но научусь.

– Тогда я согласна. – Я протянула ему руку. – Уговор? Если выживем – уходим на юг.

Он пожал мою ладонь. Крепко, как клятву.

– Уговор.

Мы снова легли. Теперь я лежала на его плече, слушала сердце. Оно билось быстрее – уже не спокойно. Наверное, он тоже не верил до конца, что мы выживем.

– Эйрис, – сказал он.

– Мм?

– Обещай мне одну вещь.

– Какую?

– Если завтра я упаду… если меня ранят или убьют – не останавливайся. Иди дальше. Найди Маркуса. Убей его. Ради Элис. Ради себя. Но не ради меня. Не трать на меня время.

– Ты не упадёшь.

– Обещай.

Я подняла голову, посмотрела ему в глаза. В них не было просьбы. Был приказ.

– Обещаю, – сказала я. – Но ты тоже обещай мне кое-что.

– Что?

– Не умирай. Потому что если ты умрёшь – я найду способ тебя воскресить, и ты будешь мне должен вечность.

Он рассмеялся. Тихо, хрипло, но искренне.

– Идёт. – Он поцеловал меня в лоб. – А теперь спи. Завтра нам понадобятся все силы.

Я закрыла глаза. Пчела под рёбрами зажужжала колыбельную. И я провалилась в сон без сновидений.

Утро пришло раньше, чем я хотела.

Гонг. Громкий, низкий, раскатистый – он прокатился по всему Городу Сломанных Часов, заставив стены дрожать.

– Подъём! – крикнул кто-то за дверью. – Через час построение!

Я села на койке. Кайнан уже был на ногах – застёгивал куртку, проверял кинжалы, засовывал запасные метательные ножи в голенища сапог.