Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Китай

– Сказали, – произнёс он медленно, – что в Гонконге какой-то форшмак наезжает на утку.

Ася замерла.

– Что?

– То. Форшмак. Наезжает. На утку.

– Как наезжает?!

– С паспортом. Требует равноправия. Говорит, что он личность, а она блюдо, и почему это она плавает в соусе, а он столько лет сидел в банке. В общем, международный конфликт.

Ася открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Это… вообще законно?

– В Гонконге – возможно, – философски сказал дядя Толя. – Там сложная правовая система.

– А кто звонил?

– Ну… – он посмотрел в потолок. – Есть один знакомый из Гильдии.

Ася прищурилась.

– Тётя Глаша?

– Я этого не говорил.

Ася схватилась за голову.

– Они уехали утром! Прошло несколько часов!

– Форшмак – личность с характером, – спокойно сказал дядя Толя. – Ему много времени не надо.

Он похлопал её по плечу.

– Не переживай. Я разберусь.

– Ты?!

– А что? Я с Абрамом свяжусь. Он в море всё видит. Архип там где-то рядом крутится. Ну а если совсем начнётся бардак, я и сам в Гонконг заскочу. У меня карман.

Он уже пошёл к двери, но вдруг остановился.

– А рыбалка? – спросил он тихо. – Костя вообще когда-нибудь вернётся?

– Через четыре страны, – сказала Ася.

Дядя Толя тяжело вздохнул.

– Ладно. Подождёт рыбалка. Рыба не убежит. А если убежит – Абрам новую создаст. Он умеет.

Он открыл дверь.

– Дядь Толь, – окликнула Ася. – А ты уверен, что справишься?

Дядя Толя обернулся.

– Детка, – сказал он серьёзно. – Я бог. Майянский. Ну… по крайней мере числюсь. Если я не справлюсь с одним форшмаком и одной уткой, мне потом кактус на подоконнике будет всю жизнь колючкой в зад тыкать. А это, знаешь ли, серьёзная мотивация.

Он шагнул в дверь.

– Передавай привет Сёме! И бантику!

Дверь закрылась.

Коридор снова стал обычным. Тихим. Длинным.

Ася стояла посреди ковровой дорожки и медленно переваривала происходящее.

– Господи… – сказала она вслух. – Они всего несколько часов в Китае. Несколько часов.

Где-то далеко, в Гонконге, форшмак уже начинал дипломатический скандал, а утка постепенно приходила к неприятному выводу, что её жизнь может оказаться значительно сложнее, чем просто соус и тарелка.

Гонконг. Набережная.

– В банку, – сказала Эби.

Форшмак замер. Сельдерей в его руке задрожал.

– Что? – завопил он, пятясь к витрине с утками.

– В банку! – повторила Эби голосом, который не допускал возражений.

– Я личность! – размахивая сельдереем, завопил форшмак. – У меня паспорт! Я требую адвоката! Международного наблюдателя! Правозащитный комитет по закускам! Лигу независимых консерв! Справедливого судью для каждой маленькой птицы на планете!

Эби сделала шаг вперёд. Форшмак сделал шаг назад.

– Мама! – мысленно прокричала Ася, потому что всё ещё была в Атлантиде.

Через три секунды форшмак уже сидел в банке.

– Это произвол! – гремело из-за стекла. – Это нарушение Женевской конвенции! Я буду жаловаться в ООН! В ЮНЕСКО! В общество защиты домашних закусок!

Эби закрутила крышку.

– Дышать? – спросил Костя.

– Он дышит сельдереем, – ответила Эби. – Ему хватит.

– Я буду писать мемуары! – гремело из банки. – «Три минуты свободы и пожизненное в стекле»! Бестселлер! Экранизация! «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана!

– У него там всё хорошо? – поинтересовался папа Изя.

– У него там всё громко, – сказала Эби, сунув банку в рюкзак. Рюкзак обиженно вздулся, но смолчал.

– Нам надо убираться, – объявила Эби. – Пока сюда не приехала полиция, служба безопасности ресторанов и международный трибунал по правам личностей.

– А куда? – спросил Костя.

– На паром.

– На паром? – переспросила мама Сара. – А как же утка?

– Мама, утки сейчас будут избегать нас всю оставшуюся жизнь.

Мама Сара вздохнула. Сковородка в её руках вздохнула следом.

– Ладно, – сказала она. – В Китае много уток.

– Мы и так в Китае, – заметил папа Изя.

– Я имею в виду – в настоящем Китае, на материке. Там утки другие. Более философские. Им не до конфликтов.

Паром. Палуба.

Паром отчалил ровно в тот момент, когда на берегу появились подозрительные личности в форме. Кто они были – полиция, охрана ресторанов или просто прохожие с чувством долга – осталось загадкой.

Ветер дул в лицо. Гонконг медленно уплывал назад, сверкая неоном и оставляя за собой шлейф из несостоявшегося международного скандала.

Костя стоял у борта и смотрел на воду. Рука, которая не убежала, мирно лежала на поручне. Другая рука, которая убежала, но была поймана, сидела в кармане и дулась.

– Красиво, – сказал Костя.

– Ага, – кивнула Эби.

– Эби, – сказал он, – ощущение, что мы всего несколько часов в этом городе, а уже произошло всё.

– Было такое, – ответила она.

– И это только начало?

– Костик, это первый день, – сказала Эби.

Из рюкзака донеслось:

– Свободу личностям с паспортами! Еда тоже человек! Ну, не человек, но имеет право голоса!

– Он успокоится когда-нибудь? – спросил папа Изя.

– Когда поймёт, что утка осталась в Гонконге, – ответила мама Сара.

В этот момент на палубе появился ягуар. Он вышел из-за угла с видом, будто всегда здесь был. В одной лапе держал телефон, на котором горела запись. Красная точка мигала в такт лозунгам форшмака.

– Добро пожаловать на борт, – сказал ягуар. – Вы смотрите прямую трансляцию из парома Гонконг – Материк. Форшмак в банке. Только что предотвращён международный конфликт. Лайки летят.

– Ты откуда взялся? – спросил Костя.

– Из чемодана, – спокойно ответил ягуар. – Там всегда есть место для камеры, тёплая одежда и запасные батарейки.

Ягуар повернул телефон к рюкзаку.

– Сейчас вы увидите главного героя сегодняшнего дня: форшмак. Личность. Паспорт. Банка.

Из рюкзака донеслось:

– Снимайте меня с правильного ракурса! Слева мой лучший профиль!

– У него там и слева, и справа сельдерей, – заметил папа Изя.

– Это неважно! – кричал форшмак. – Сельдерей тоже имеет права! Вы когда-нибудь думали о чувствах сельдерея?!

Ягуар посмотрел в камеру:

– Подписчики, – сказал он, – это только начало.

Комментарии на экране летели со скоростью света:

«Что у него в банке?»

«Это форшмак?»

«А он настоящий?»

«Почему он кричит?»

«У кого паспорт?»

«Передайте сельдерею, что мы за него!»

– Есть движение в поддержку сельдерея, – прокомментировал ягуар. – Формируется общественное мнение.

– Убери камеру, – сказала Эби.

– Не могу, – ответил ягуар. – Подписчики ждут контент. Они хотят знать, что будет дальше.

– Что будет дальше? – спросил Костя.

– Понятия не имею, – честно сказала Эби.

Из рюкзака донеслось снова:

– СВОБОДУ ПИЩЕ! ПИЩА ТОЖЕ ЧЕЛОВЕК! НУ, НЕ ЧЕЛОВЕК, НО ИМЕЕТ ПРАВО ГОЛОСА!

Папа Изя посмотрел на маму Сару.

– У нас всегда так? – спросил он.

– Всегда, – ответила мама Сара. – Но это только первый день.

– И сколько у нас таких дней?

– Три страны осталось.

Где-то вдалеке, в Гонконге, утка наконец выдохнула и вернулась в соус. Но ненадолго. Форшмак уже строил новые планы.

ГЛАВА 2

Поезд. Купе.

Вагон мерно покачивался, изредка подпрыгивая на рельсовых волнах. За окном мелькали рисовые поля, фабрики, горы и философы с удочками, которые ловили не рыбу – они ловили мысли. Получалось редко.

Костя сидел у окна. Одна рука мирно лежала на столике. Вторая торчала из кармана и показывала форшмаку средний палец. Форшмак обижался, но продолжал:

– Я – голос угнетённых консервов! Я – будущее закусочной демократии! Я потребую микрофон! Иначе забастовка!

Эби листала инструкцию «Что делать, если конечности продолжают самостоятельную жизнь». На двадцать третьей странице был рисунок: рука показывает средний палец, подпись: «Это нормально. Это характер».

Папа Изя держал газету. Трёхмесячную. Он давно понял: трёхмесячные новости сбываются точнее всего.

Мама Сара раскладывала сковородку, держа её так, будто держит жезл вселенной.

– Мама, – сказала Эби, тихо, – мы в поезде.

– Я знаю, – отозвалась Сара. – Вагон-ресторан.

– Там кормят.

– Проверю.

Сковородка звякнула и подпрыгнула, готовая к бою.

Банка зашумела:

– Сельдерей – мессия зелёной революции! Я требую равноправия всех овощей!

– Заткнись, – буркнул папа Изя, переворачивая газету.

Дверь купе с грохотом разъехалась. Пятеро в чёрных костюмах, галстуках и с портфелями… прыгали. Прыг-скок, прыг-скок, портфели метались как барабаны, галстуки развевались как флаги.

Передний приземлился перед Костей, осмотрел культю, руку на столике и торчащие пальцы в кармане.

– С востока? – спросил он на ломаном русском.

– Что? – Костя не понял.

– Делегация. С востока. Проблемы с конечностями. Вижу.

Эби медленно закрыла инструкцию.

– Вы кто?

Передний поклонился, прыгнул для солидности.

– Цзянши. Пятый уровень. Специалист по отделениям.

Он показал на руку, болтавшуюся в плече.

– У всех бывает. Главное – вовремя приставить.

Костя просиял:

– Вы понимаете?! Вы реально понимаете?!

Цзян прыгнул.

– У нас съезд в Пекине. Проблемы конечностей, фантомные боли, неправильно приставленные локти. Очень серьёзное мероприятие.

– И вы решили, что мы…

– Делегация с востока, – уверенно сказал Цзян. – У вас та же проблема. Значит, свои.

Костя хотел объяснить про Атлантиду. Но она затонула. Он промолчал.

Цзян оглядел купе. Увидел банку.

– Это тоже делегат?

– Я личность! – завопил форшмак. – У меня паспорт! Я веду пресс-конференцию! Всем овощам равные права! Я требую микрофон и лайки!

Цзян задумался. Прыгнул два раза подряд – мозг работал как дробовик.

– Странный у вас восток. Но мы не диктатура. Если паспорт есть – пусть прыгает.

– Я не умею прыгать!

– Тогда сидит в банке. У нас демократия.

Из коридора донеслось:

– Освободите проход! Сковородкой буду размахивать!

Мама Сара протиснулась сквозь прыг-скок цзянши. Сковородка в боевой готовности. Пакет пустой, но зловещий.

– В вагоне-ресторане рыба! Целиком! И они отказываются переворачивать!

– Мама, это китайская традиция…

– К НЕСЧАСТЬЮ?! – Мама Сара подпрыгнула. Сковородка подпрыгнула вслед. – Рыба должна жариться со всех сторон! Иначе сырая! Или они хотят, чтобы мы ели философские размышления с одной корочкой?!

– Это символично…

– Я им покажу символически!

Папа Изя вздохнул:

– Мама, только без жертв.

– Без жертв не бывает, Изя. Но я постараюсь.

Через минуту из вагон-ресторана донеслись крики на двух языках, звон посуды и громкий шлепок. Потом тишина. Потом голос мамы Сары:

– Бычков! Принесите! Рыба пусть плавает, где плавала! Мы люди простые, нам бычка подавай!

Цзянши смотрели на неё с восхищением.

– Сильная женщина, – сказал Цзян.

– Я замужем, – строго сказала мама Сара.

– Мы не предлагаем, – испугался Цзян. – Мы просто констатируем.

Поезд остановился у маленькой станции. В окно постучали.

Костя выглянул. Снаружи стоял одноногий мужчина. В руках – дымящийся мангал.

– Заказывали?

– Нет.

– А это вам. От Куя. Угли первосортные. Греют три тысячи лет. Не обожгитесь.

Он исчез. Мангал остался, будто ожидал аплодисментов.

– Эби, тут мангал, – сказал Костя.

– Поставь в угол.

– Его одноногий принёс.

– Значит, без обмана. Одноногие зря не носят.

Мама Сара развернула мангал прямо в проходе.

– Шашлык через полчаса! Всех угощаю!

– А рыба?

– Рыба пусть плавает.

Проводница заглянула, увидела мангал, пять прыгающих цзянши и маму Сару со сковородкой. Перекрестилась. Исчезла.

На верхней полке зашевелился ягуар. В одной лапе телефон, в другой – батарейка.

– Подписчики требуют, чтобы форшмак спел! – сказал он.

– Я СПОЮ! ЕСЛИ МНЕ ДАДУТ МИНУТУ МОЛЧАНИЯ! – донёсся голос из банки.

Комментарии летели, как фейерверк:

«Где купить билет на этот поезд?»

«Цзянши настоящие?»

«Мама Сара в президенты!»

«Сельдерей 2028!»

В вагоне пахло жареным мясом, дымом и абсурдом, который теперь будет сниться проводнице. Костина рука отбивала ритм по карману. Форшмак примерял президентское кресло. Цзянши прыгнули синхронно. Один раз. Для порядка.

Китай начинался.

Атлантида-Палас. Люкс с видом на море.

Ася сидела на диване и листала ленту. Рядом в кресле дядя Толя пил чай и смотрел в потолок. Кактус на его плече тоже смотрел в потолок. Видимо, там что-то интересно происходило.

– Скучно, – сказал дядя Толя.

– Ага, – кивнула Ася.

– У родителей твоих хоть приключения, а я тут сижу. Рыбалка сорвалась, кактус со мной разговаривать не хочет…

Кактус дёрнулся.

– Хочет, но молча, – поправился дядя Толя.

Ася листала ленту дальше. Посты про еду, погоду, как кто-то в Замриче снова перепутал святую воду с минералкой…

И вдруг замерла.

– Ты это видишь? – спросила она.

– Что?

– Стрим.

Дядя Толя пододвинулся. На экране телефона был прямой эфир:

Поезд. Мангал в проходе. Прыгающие люди в чёрных костюмах.

– Это… папа? – прошептала Ася.

– Где? – прищурился дядя Толя.

– У окна. Без руки. Вторая торчит из кармана.

– Хорошо, – кивнул дядя Толя. – Всё по плану.

– По какому плану?!

– У него же расписание. Пункт первый: устроить хаос. Пункт второй: кормить цзянши. Пункт третий: заставить форшмака кричать про права сельдерея.

На экране мама Сара размахивала сковородкой. Рядом прыгали цзянши, синхронно, как на утренней зарядке супергероев хаоса.

– Кто это? – спросил дядя Толя.

– Понятия не имею, – честно сказала Ася.

– А зелёный в банке?

– Форшмак. Он теперь с ними.

Из банки донеслось:

– Я ТРЕБУЮ МИКРОФОН! МНЕ НУЖЕН СТРИМ! И ЛАЙКИ!

– Он умеет, – вздохнула Ася.

Ягуар на верхней полке двигал камерой, фокусируясь то на мангале, то на прыгающих цзянши, то на орущем форшмаке.

– А ягуар там как оказался? – удивился дядя Толя.

– Он всегда там, где контент, – ответила Ася.

Комментарии летели быстрее, чем чайные брызги дяди Толи:

«Где купить билет на этот поезд?»

«Цзянши настоящие?»

«Мама Сара в президенты!»

«Сельдерей 2028!»

Дверь люкса открылась. Никого. Просто открылась. Потом в проёме материализовалась тётя Глаша. С авоськой, с помидорами, с лицом «у меня плохие новости, но помидоры свежие».

– Здрасьте, – сказала она. – Не стесняйтесь, я сама.

– Тётя Глаша? – удивилась Ася. – Вы как…

– Через дверь, – улыбнулась та. – Она открывается везде, если знать, как толкнуть.

Тётя Глаша села в кресло, поставила авоську на пол и посмотрела на экран телефона Аси.

– Уже смотрите?

– Только что нашли.

– Ну-ну, – кивнула тётя Глаша. – Красиво у них там… Поезд, мангал, прыгающие… Кто это?

– Цзянши, – сказал дядя Толя. – Китайские вампиры, пятый уровень. Прыгающие.

– Разбираешься?

– По телевизору видел.

– Я вообще-то по делу.

– По какому? – насторожилась Ася.

– Семён с Мэри тоже хотят в Китай. К родителям твоим. Чтобы компания была, веселее, поддержка там, Мэри шубу просит, Семён отмазывается…

– И?

– Билетов нет.

– В смысле нет?

– Не продают. Совсем. Сайты висят, терминалы пишут «технический перерыв, но вы держитесь».

– Это Гринвольд? – нахмурился дядя Толя.

– Он самый, – кивнула тётя Глаша. – Решили перейти на оплату морковкой.

– Морковкой?!

– Да. Картошка – прошлый век, морковка – тренд, экология, устойчивое развитие. Система не выдержала.

– И что теперь?

– Не знаю, – честно сказала тётя Глаша. – Думала, вы посоветуете.

Ася посмотрела на экран: мама Сара раздавала шашлык прыгающим вампирам, форшмак орал про права сельдерея, Костина рука отбивала ритм.

– Они там без нас справляются, – сказала она.

– Это да, – кивнула тётя Глаша. – Но Семён обижается. Хочет в стрим попасть. Мэри уже новое платье купила. Красное. С сельдереем.

– С сельдереем?!

– Тренды, – вздохнула тётя Глаша.

Дядя Толя встал.

– Значит так. Я к Абраму. В море связи, может, знает, где морковку взять оптом.

– А море при чём?

– В море всё есть. Даже морковка, если попросить.

Он направился к двери.

– А я, – сказала тётя Глаша, – пойду в кассу. Может, договорюсь. Помидоры предложу.

– Примут?

– Должны. Помидоры с характером.

Она растворилась. Остался запах валерьянки и чувство, что сейчас что-то начнётся.

Ася осталась одна. На экране форшмак всё ещё орал про микрофон. Цзянши прыгали. Ягуар снимал.

– Господи, – сказала Ася. – Китай их там съест.

И пошла искать Сёму. Бантик на локте должен был знать, что делать. Бантики всегда знают.

Поезд. Купе. Дым, мясо и прыжки.

Шашлык жарился. Дым стоял коромыслом, словно специально для красивой драмы. Проводница не появлялась – то ли смирилась, то ли уволилась, то ли ушла в монастырь и приняла обет невмешательства.

Цзянши сидели на верхних полках, свесив ноги, и ритмично покачивались. Прыгать было негде, но привычка – великая сила.

Мама Сара орудовала мангалом как дирижёр, который всю жизнь ждал оркестр, состоящий из прыгающих вампиров, орущего форшмака и дымящегося мяса.

– Костик, переверни шампур.

– Каким?

– Тем, который есть.

Костя посмотрел на руку у окна. Потом на ту, что торчала из кармана. Рука в кармане показала большой палец.

– Она согласна, – сказал Костя.

– Умница у тебя, – кивнула мама Сара.

Из банки донеслось:

– А я? Я тоже умница! Я личность! Я требую шампур!

– Ты в банке, – напомнила Эби.

– Временные трудности! Я выйду, и вы все пожалеете!

– Кто именно? – поинтересовался папа Изя, переворачивая газету.

– Все! Особенно утка!

– Она в Гонконге осталась, – сказал Костя.

– Она слышит! У неё шпионы!

Цзянши переглянулись. Один из них, самый прыгучий, спрыгнул вниз и приземлился прямо перед банкой.

– В Китае, – медленно сказал он, – есть закон: если личность требует микрофон – микрофон должен быть.

– У вас есть такой закон? – удивилась Эби.

– Нет. Но должен быть.

Он достал из портфеля пару палочек для еды и протянул их форшмаку.

– Держи. Лучше микрофона. Это связь с едой.

Форшмак замер. Сельдерей дрогнул в руке.

– Мне… дают палочки?

– Тебе дают палочки.

– Это… признание?

– Это палочки.

Форшмак поднял палочки. Сельдерей рядом выпрямился гордо.

– Я теперь официально связан с едой! – объявил форшмак. – Имею право голоса в кулинарных вопросах! Требую пересмотреть утку!

– Она в Гонконге, – сказал Костя.

– География не имеет значения, когда речь о принципах!

Цзянши, удовлетворённые, прыгнули на полки обратно.

– На съезде таких не хватает, – сказал один из них. – Боевых. С принципами.

Мама Сара снимала с мангала готовый шашлык.

– Всем по шампуру! – объявила она. – Цзянши, вам с кровью или как?

Цзян замер. Потом спрыгнул и подошёл.

– С кровью… но мы вообще-то…

– Чего?

– Кровь пьём, а не едим.

– Проблема? – спросила мама Сара.

Цзян задумался. Прыгнул два раза.

– Не знаем. Никогда не пробовали.

– Так пробуйте! – рявкнула мама Сара. – Жизнь одна! Ну у вас может и не одна, но шашлык тоже один!

Цзянши переглянулись. Затем спрыгнули с полок, выстроились в очередь и начали методично жевать шашлык.

За окном мелькали рисовые поля, фабрики, философы с удочками, которые пытались поймать дым вместо мыслей.

В купе пахло мясом, дымом и историческим моментом.

– Эби, – сказал Костя, жуя шампур. – Мы не слишком много абсурда на один день нагнали?

– Костик, – ответила Эби, – у нас ещё три страны впереди.

– Это утешает?

– Это предупреждение.

Форшмак стучал палочками по банке, напевал гимн сельдерея. Цзянши синхронно жевали шашлык и, кажется, впервые задумались: жизнь – это не только прыжки и кровь, но и идеальная прожарка.

Поезд затормозил так резко, что цзянши синхронно подпрыгнули на полках и зависли в воздухе, словно летающие качели. Потом медленно опустились, расставляя ноги, как будто проверяли гравитацию.

– Приехали, – объявил динамик голосом, в котором не было ни капли уверенности, зато была нотка «а может, мы все пропали?»

– Куда? – спросил Костя, щурясь.

Никто не ответил. На табличке за окном – иероглифическая абракадабра, которая, казалось, хихикала в лицо любому, кто пытался её прочесть. Папа Изя приставил газету к стеклу, пытался совместить буквы, вздохнул и убрал газету.

– Бесполезно, – сказал он. – Они тут специально всё запутали.

– Кто? – спросила Эби.

– Те, кто любит нас путать и смеяться над нашей тщеславной способностью к чтению.

Мама Сара собирала мангал, сковородку уже в рюкзаке, шампуры в пакете, угли – в ведре, которое кто-то из цзянши зачем-то оставил на платформе.

– Мангал тоже с нами? – спросил Костя.

– Ты предлагаешь его выбросить? – возмутилась мама Сара. – Его одноногий бог принёс! Такие вещи передают по наследству, через пять поколений, вечно!

– Кому?

– Пока не знаю. Но передадут.

Цзянши выгружались на перрон. Прыгали с подножек, приземлялись на платформу, поворачивались, оглядывались с видом людей, которые впервые видят вокзал, хотя живут здесь тысячи лет. Один из них случайно наступил на корзину с бататом, но только отскочил и сделал вид, что так и планировал.

Цзян подошёл к Косте.

– Дальше мы пешком. Ну, не пешком. Прыжками.

– А мы?

– А вы с нами. Если хотите.

– Куда?

– На съезд. До вечера успеем. Там будет еда, общение, мастер-классы по приставлению локтей в полевых условиях.

Костя посмотрел на Эби.

– Я хочу.

– Я знаю, – ответила Эби, не поднимая бровей.

– Там съезд! По конечностям! Моя тема!

– Твоя тема – терять конечности, а не приставлять.

– Но я могу научиться!

Эби закатила глаза, но не слишком сильно – привычка.

Из рюкзака донёсся крик:

– Я тоже хочу на съезд! Я личность! У меня паспорт! Я требую быть видимым! Сельдерей должен быть виден!

– Ты в банке, – напомнила Эби.

– Это дискриминация по банковому признаку!

Цзян заглянул в рюкзак.

– Если паспорт есть – возьмём как почётного гостя. В банке. У нас всякое бывает.

– Например? – спросила Эби.

– В прошлый раз один приехал в гробу. Думал, что это таксофон.

Форшмак замер, затем торжественно поднял палочки.

– Меня… признают?

– Признают.

– В банке?

– В банке тоже можно быть личностью. Главное – паспорт.

Форшмак и его сельдерей посмотрели друг на друга и кивнули. Понимание достигнуто без слов, через силу духа и витамин С.

– Я согласен, – заявил форшмак. – Везите меня. У меня программа: равные права для всех закусок! Сельдерей в парламент! Утка – под суд!

Цзян кивнул с уважением.

– Боевой, – сказал он. – Очень боевой.

Компания двинулась. Кто прыгал, кто шагал, кто в банке, кто с мангалом на спине. Китай встречал их как эпическую комедию с дымом, мясом и ритмом прыжков.

Ягуар, замыкавший шествие, шептал в телефон:

– Подписчики, мы идём на съезд прыгающих вампиров. Форшмак в банке, сельдерей с ним, мама Сара с мангалом. Если пропаду – ищите в горах. Или в стриме. Где раньше найдут.

Комментарии летели:

«Возьмите меня с собой!»

«Цзянши круче, чем я думал»

«Форшмак 2028 – наш президент»

«Слежу за сельдереем. Он подозрительно молчит»

Сельдерей действительно молчал. Но это было подозрительно. И страшно. И прекрасно.

Компания высыпала на перрон. Позади остался поезд, в котором только что произошла маленькая революция в мире шашлыка, межкультурной дипломатии и сельдерея. Впереди – китайский городок: маленький, шумный, с бабушками, торгующими всякой всячиной, и рисовыми полями, которые шуршали как золотые ковры на ветру.

– Красиво, – сказал Костя, пытаясь не смотреть на свою торчащую руку.

– Ага, – согласилась Эби, поправляя очки и одновременно проверяя инструкции «Как не потерять конечности в пути».

– А куда идти? – спросил Костя.

Цзян показал рукой в сторону гор, словно дирижёр указывал на партию для всей колонны.

– Туда.

– Далеко?

– Для нас – два часа прыжками. Для вас – полдня пешком.

– А на такси? – Костя сделал драматическую паузу, представляя, как авто подпрыгивает вместе с пассажирами.

– В такси прыгать неудобно, – заявил Цзян, щёлкая пальцами, как будто это было очевидно.