Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Китай

Ты моя самая свеженькая

Кругосветка. Китай

Александр Качура

© Александр Качура, 2026

ISBN 978-5-0069-7311-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ТЫ МОЯ САМАЯ СВЕЖЕНЬКАЯ. КРУГОСВЕТКА. КИТАЙ.

ПРОЛОГ

Солнце вставало над Атлантидой пятьсот двадцать третье утро подряд. Делало это исправно, по графику и с лёгким чувством профессиональной усталости. Остров давно сбился со счёта, но продолжал светиться – из вежливости, из туристических обязательств и потому что в рекламном буклете было написано «вечное солнце». Отель стоял. Пальмы шелестели. Русалки в лагуне репетировали утренний концерт – начали с романса, но уже через несколько куплетов перешли на одесский шансон. Нацисты с метлами методично подметали дорожки, падая через каждые три взмаха. Падали аккуратно, дисциплинированно и почти строем. Один упал особенно красиво и получил одобрительный кивок старшего по падениям. В общем, утро было спокойное. Подозрительно спокойное.

Ася сидела на балконе с чашкой кофе и чувствовала себя подозрительно спокойно.

– Сёма, – сказала она, не оборачиваясь. – У меня плохое предчувствие.

– Таки да? – отозвался Сёма из номера. Он пытался завязать бантик на локте, но бантик сегодня капризничал и хотел быть на коленке. – Какое именно? У нас их целая коллекция.

– Хорошее. Слишком хорошее. Третий день без происшествий. Никто не утонул, не развалился, не организовал новую религию.

– А нацисты?

– Падают по расписанию. Метлы чистые. Даже форшмак…

– Кстати о форшмаке.

Из коридора донеслось характерное шлёпанье. Форшмак – официально признанная личность, с паспортом, печатью и сомнительной репутацией – влетел в комнату, размахивая сельдереем.

– ТРЕВОГА! Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ, КАК ТВОИ РОДИТЕЛИ…

Он осёкся, потому что в дверях стояли они.

Костя вошёл первым. Точнее, сначала вошла Эби, а за ней – части Кости, которые пока держались вместе. Он улыбался своей обычной кривоватой улыбкой – челюсть держалась на честном слове, семейной поддержке и капле божественного клея.

– Доброе утро, дочка! – сказал он. И потерял руку. Рука упала на пол, немного подумала и залезла под кресло.

– О, она сегодня самостоятельная.

Эби закатила глаза, вытащила руку за палец и протянула обратно.

– Костик, сколько можно? Мы же договаривались: в гостях не разваливаться.

– Я стараюсь, – пожал он плечами. Одно плечо отвалилось. Он быстро приставил его обратно. – Это нервы. Всё-таки к дочери ехали.

За ними вошли мама Сара и папа Изя. Мама Сара тащила сковородку, сумку с продуктами и выражение лица «я здесь всё проверю». Папа Изя нёс себя с достоинством мумии, пережившей трёх фараонов, две революции и одну одесскую коммуналку. Бинты были намотаны идеально – сказывалась тысячелетняя практика. В руках он держал газету «Одесские вести» трёхмесячной давности и делал вид, что только что её читал.

– Здравствуйте, дети! – прогремела мама Сара, и сковородка в её руках одобрительно звякнула. – Мы тут мимо проходили. Дай, думаем, зайдём проверить, как вы тут без нас.

– Мама, вы живёте в соседнем крыле.

– Тем более! – парировала она. – А то мало ли. Вдруг вы тут без нас уже революцию устроили.

– У нас тихо, мам. Курорт.

– Тишина – это подозрительно, – заметил папа Изя. – В Одессе, когда тихо, значит или все спят, или уже ограбили.

Они перебрались в ресторан. За соседним столиком русалки допивали сок через трубочки, чтобы чешуя не намокала. У входа нацисты стояли в почётном карауле, периодически падая, но с достоинством поднимаясь обратно. Ася смотрела на родителей и чувствовала, как в голове созревает план. Опасный. Абсурдный. Идеальный.

– Сёма. Смотри на них.

– Смотрю.

– Они здесь уже двадцать лет.

– Я в курсе.

– Они никогда не выезжали за пределы острова.

– Кроме Замрича.

– Замрич не считается. Это дом. Им нужно приключение. Настоящее. С самолётами, отелями, чужими странами и культурным шоком.

Сёма медленно повернул голову.

– Ты хочешь отправить их в кругосветку?

– Да.

– Четырёх?

– Да.

– Со сковородкой, запасными конечностями и тысячелетними бинтами?

– Да.

Сёма посмотрел на Костю, который пытался поймать своё ухо, пока Эби приклеивала ему руку. Посмотрел на маму Сару, объяснявшую официанту-русалке, что бычки должны жариться, а не плавать. Посмотрел на папу Изю, читающего газету вверх ногами.

– А знаешь… это гениально.

И именно в этот момент мир решил вмешаться.

Дверь тихо приоткрылась. В комнату вошёл Костян. В руках у него был якорь, светящийся ровным спокойным светом. Все замолчали. С Костяном не спорили. С ним вообще мало говорили. Он просто был. Костян поставил якорь в центр комнаты.

– Якорь, – сказал он.

– Что? – не поняла Ася.

– Возьмите.

– Зачем?

Костян посмотрел спокойно.

– Когда мир начнёт качаться – держитесь за него.

Костя кивнул, хотя ничего не понял. С Костяном всегда так – понимаешь потом. Когда уже поздно, но правильно. Якорь мигнул ярче и погас.

– Спасибо, – тихо сказала Эби.

Костян кивнул и исчез так же тихо, как появился.

Через три дня чемоданы были собраны. Мама Сара упаковала три сковородки разного калибра, набор специй из сорока шести позиций, две бутылки домашнего соуса «на всякий случай», портативную тёрку, фотографии внуков, запасную тёрку – потому что первая может подвести – и список стран, где она собиралась объяснить людям, как правильно жарить рыбу. Папа Изя взял газету – ту самую, трёхмесячную, теперь уже как философский талисман. К ней добавились веер от японского призрака, молитвенные флажки из Индии, шляпа неизвестного происхождения и маленький складной табурет, потому что «мир большой, а сидеть где-то надо». Эби взяла запасной глаз Кости, три флакона божественного клея, чёрные очки и инструкцию «что делать, если Костя потеряет более 60% себя». Костя взял себя. Не всего – целиком он в чемодан не помещался. Поэтому в багаже оказались запасная челюсть, левое колено, два уха, расписание потерь конечностей, список «где я мог это оставить» и вера в лучшее. Форшмак взял себя в стеклянной банке с надписью «хрупкое, но свободное», запасной сельдерей, список требований на десяти страницах и отдельный список требований к кенгуру.

– Почему кенгуру? – спросил Сёма.

– Я готовлюсь к международному диалогу! – гордо заявил форшмак.

У двери собрались все жители Атлантиды. Нацисты выстроились в почётный караул – двое упали, но быстро поднялись. Русалки пели прощальную песню: начали романсом, закончили одесским шансоном. Ася обняла маму Сару.

– Мам, только обещай: не организовывать там культ сковороды.

– А если они сами попросят?

– Не попросят.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что там другая кухня. Дим-самы, суши, карри…

– Звучит как вызов, – сказала мама Сара.

Папа Изя подошёл к Сёме.

– Сынок… береги бантик. Он хоть и своенравный, но родной.

Бантик на локте Сёмы всхлипнул.

– Вернусь – расскажешь, как съездили. Я в газете потом почитаю.

– Пап, это китайские газеты.

– Я свою уже три месяца не понимаю, – философски сказал папа Изя. – Привык.

Они подошли к порталу – той самой двери с табличкой «Не хлопать». Ася открыла её. За дверью был Гонконг. Неоновый, шумный, пахнущий уткой по-пекински, жареными каштанами, морем и деньгами. Улицы гудели, реклама мигала, где-то одновременно сигналили двадцать машин и один философ. Костя шагнул первым.

– Эби, смотри! Тут всё светится!

И потерял руку.

Рука упала прямо под ноги прохожему китайцу. Тот спокойно остановился, внимательно осмотрел находку, аккуратно поднял её двумя пальцами, словно это был редкий морской деликатес, поклонился и протянул обратно.

– Ваше, – сказал он по-английски.

Костя посмотрел на руку. Рука посмотрела на Костю.

– Мне здесь нравится, – сказал Костя.

Эби вздохнула, приклеила руку и вошла следом. За ней прошла мама Сара со сковородкой, папа Изя с газетой и форшмак в банке, который уже стучал стеклом по такси и требовал везти его к самой вкусной утке. Таксист посмотрел на банку, на людей, снова на банку и философски сказал:

– В Гонконге я уже видел всё.

Дверь закрылась. На табличке «Не хлопать» на секунду загорелась новая надпись: «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ. ЕСЛИ ЧТО – СОБЕРЁМ ПО ЧАСТЯМ».

Ася и Сёма стояли на пороге и смотрели вслед.

– Думаешь, справятся? – спросила Ася.

Сёма посмотрел на исчезнувшую в неоне семью, на бантик на локте и на тихо светящийся якорь.

– Таки да, – сказал он. – Мир пока не знает, что его ждёт.

Бантик согласно кивнул.

Где-то в Гонконге форшмак уже начинал международный конфликт с уткой. Начиналось большое путешествие. И если всё пойдёт хорошо, мир отделается только лёгким культурным шоком.

ГЛАВА 1

Дверь захлопнулась. Атлантида осталась где-то там, за спиной – вместе с пальмами, русалками и нацистами, которые, скорее всего, уже упали ещё пару раз для поддержания дисциплины. Перед ними был Гонконг. Он не просто шумел – он орал. Мигал рекламой, сигналил машинами, переливался неоном так, будто весь город одновременно пытался продать лапшу, телефоны, страховку жизни и немного просветления по скидке. Люди неслись мимо с такой скоростью, будто опаздывали на собственную судьбу.

Костя стоял посреди тротуара и хлопал глазами. Одним. Второй он держал в руке – на всякий случай, чтобы не убежал раньше времени и не начал самостоятельную экскурсию по Азии. Вокруг гудело, мигало, переливалось. Иероглифы светились розовым, зелёным и золотым. Где-то орала утка. Где-то сигналили машины. Где-то сигналили сразу двадцать машин и один философ.

– Эби, – сказал Костя. – Мне кажется, я оглох.

– Ты не оглох, – спокойно ответила Эби, оглядываясь по сторонам. – Ты просто ещё не привык.

– А глаза?

– Глаза на месте. Оба.

Костя посмотрел на руку, в которой держал глаз. Рука посмотрела на Костю. Глаз тоже посмотрел. Получился маленький семейный совет. Потом рука немного подумала, развернулась и уверенно показала пальцем на огромную вывеску с жареной уткой.

Очень уверенно.

– Она хочет есть, – перевёл Костя.

– Она всегда хочет есть, – вздохнула Эби. – У неё характер.

Мама Сара уже стояла с закрытыми глазами и втягивала воздух с видом человека, который слушает симфонию.

– Чую утку, – объявила она. – Жареную. Хрустящую. Имбирь. Кунжут. Слива. И повар слегка пересолил.

– Мама, мы стоим на улице, – осторожно заметила Эби.

– Опыт, – спокойно ответила мама Сара. – В одесской коммуналке, если ты не умеешь находить еду по запаху через три стены, ты долго не живёшь.

Она ещё раз вдохнула.

– И ещё там рис.

– Мама…

– Хороший рис.

Папа Изя стоял рядом и держал газету. Ту самую. Трёхмесячную. Он поднёс её к глазам, потом повернул налево, потом направо, потом вверх ногами, потом снова вниз.

– Здесь всё не так, – сказал он.

– Что именно? – спросила Эби.

– Буквы.

Он ткнул пальцем в светящиеся иероглифы на огромной вывеске.

– У нас буквы понятные. А тут… – он прищурился. – Тут или я ослеп, или они пишут как доктор после ночного дежурства.

– Это китайский, пап.

– А, – кивнул папа Изя. – Ну тогда ладно.

Он аккуратно сложил газету и убрал её в карман. Видимо, решил, что через пару месяцев и эти закорючки станут родными.

Из такси, которое стояло неподалёку (водитель уже некоторое время смотрел на компанию и пытался понять, вызывал ли он их, или это коллективная галлюцинация), донёсся стук.

Тук-тук-тук.

– Эй! – раздалось из банки. – Меня кто-нибудь выпустит или я так и буду тут сидеть, пока вы будете обсуждать мировую письменность?

Эби открыла банку. Форшмак вылез, отряхнулся, расправил сельдерей как дипломатический жезл и внимательно осмотрел улицу.

– Ну, – сказал он. – Где тут международный конфликт?

– Какой конфликт? – спросил Костя.

– Любой. Я готов. Я личность. У меня паспорт. Мне нужен дипломатический статус. И утка.

– Утка?

Форшмак ткнул сельдереем в огромную вывеску.

– Вон та. Я чую. Она там плавает в соусе и думает, что она главная. А я тут, между прочим, представитель цивилизации.

Таксист высунулся из окна.

– Вы едете или просто стоите красиво? – спросил он по-английски с таким акцентом, что даже папа Изя понял.

– В ресторан, – сказала мама Сара. – К самой вкусной утке.

– Их тут тысяча, – заметил таксист.

– Значит, будем пробовать тысячу, – спокойно ответила мама Сара.

И в этот момент Костя потерял руку.

Не ту, которую держал.

Другую.

Которая была прикручена.

Она просто взяла и отвалилась.

Упала на асфальт.

Полежала секунду.

Подумала.

И покатилась.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

Потом, видимо, решила, что свобода – серьёзная вещь, и резко ускорилась.

– Эй! – крикнул Костя. – Ты куда?!

Рука ловко объехала бабушку с тележкой, перепрыгнула через лужу, обогнула велосипедиста и скрылась за углом с видом человека, который наконец нашёл смысл жизни.

– Я сейчас, – спокойно сказала Эби.

И исчезла.

Вампирская скорость – это когда человек ещё говорит «я сейчас», а его уже нет, а через секунду где-то за квартал начинает происходить что-то подозрительно быстрое.

Таксист посмотрел на Костю.

На культю.

Потом на руку с глазом.

Потом снова на Костю.

Он медленно закурил.

– В Гонконге я уже видел всё, – сказал он.

Подумал.

– Но сегодня рекорд.

И уехал.

Костя остался стоять посреди тротуара. Мама Сара уже вычисляла направление утки по запаху. Папа Изя изучал китайские иероглифы на столбе с выражением человека, который собирается привыкнуть к ним философски. Форшмак тем временем уже вступил в ожесточённую дискуссию с китайским голубем.

– Я личность! – возмущался форшмак. – У меня паспорт!

Голубь смотрел на него с выражением старого чиновника, который видел таких личностей тысячи.

– Я представляю международные интересы! – продолжал форшмак.

Голубь моргнул.

– Я требую уважения!

Голубь сделал шаг ближе и посмотрел на сельдерей.

– Это дипломатический жезл! – закричал форшмак.

Где-то за углом раздался звон разбитой тарелки.

Потом голос Эби:

– Стоять!

Потом возмущённое молчание убегающей конечности.

Костя вздохнул.

Одна рука убежала.

Вторая держала глаз.

Мама Сара охотилась на утку.

Папа Изя привыкал к китайской письменности.

Форшмак начинал международный конфликт с голубем.

Костя посмотрел на неоновый город, который мигал, шумел и явно готовился к неприятностям.

– Ну, – сказал он. – Началось.

Китай встречал гостей.

Здание Гильдии стояло там же, где стояло всегда – между пунктом приёма стеклотары и магазином «Рыболов-любитель», который не работал лет двадцать, но вывеску не снимали из принципа. Считалось, что если её снять, начнётся что-то плохое. Возможно, даже рыбалка.

На табличке у входа значилось: «ГИЛЬДИЯ ОХОТНИКОВ ЗА НЕЧЕСТЬЮ. ПРИЁМ ПО ЗАПИСИ. БЕЗ ЗАПИСИ – ДОРОЖЕ. СПРАВКИ НЕ ДАЁМ, НО МОЖЕМ ОФОРМИТЬ СОБЫТИЕ».

Внутри было душно, пахло валерьянкой, канцелярией и многолетней административной тоской. На стенах висели портреты бывших руководителей. Все смотрели одинаково – с лёгким осуждением и выражением лиц людей, которые прекрасно понимают, что после их смерти всё стало только хуже.

В центре зала стоял огромный экран, разделённый на десятки квадратов. В одном русалки пели шансон и явно фальшивили. В другом какие-то нацисты падали с метёл, причём падали уже третий час подряд, но упрямо поднимались и продолжали падать снова. В третьем мужик с удочкой сидел на берегу и смотрел на воду с таким упорством, будто пытался взглядом убедить рыбу совершить ошибку.

– Тишина, – сказал дежурный гоблин, наблюдая за экранами. – Спокойно. Даже подозрительно спокойно.

– Всё подозрительно, – отозвался бухгалтер, не отрываясь от бумаг. – Даже спокойствие подозрительно. Особенно спокойствие.

– Скучно, – добавил кто-то из угла.

И именно в этот момент экран мигнул.

На карте мира, прямо над Гонконгом, загорелась красная точка. Сначала маленькая. Потом больше. Потом она начала пульсировать так нервно, словно только что выпила три литра энергетика и вспомнила, что она – международный инцидент.

– Это что? – спросил дежурный.

Бухгалтер поднял голову. Посмотрел на экран. Потом на бумаги. Потом снова на экран.

– Не знаю, – сказал он. – Но датчики ведут себя так, будто им сейчас станет неловко.

– А что там вообще?

– Гонконг. Китай. Туристы, бизнес, утки…

– Утки?

– Жареные. Там это национальная тема.

Красная точка пульсировала всё быстрее, словно кто-то внутри неё активно принимал решения, о которых потом придётся писать объяснительные.

– Вызывайте тётю Глашу, – сказал кто-то.

– Она в саду.

– Тем более.

Сад тёти Глаши находился там же, где и всегда – одновременно нигде и везде. Если ты знал дорогу, ты попадал туда сразу. Если не знал – проходил мимо и видел пустырь с подозрительно философскими помидорами.

Тётя Глаша сидела на лавочке и вязала. Рядом стояла авоська с помидорами – три штуки, крупные, красные и с таким выражением, будто они уже давно всё поняли про жизнь и теперь наблюдают за людьми исключительно из научного интереса.

Телефон зазвонил.

Старый кнопочный аппарат с антенной, которая выезжала только в случаях, когда происходило что-то действительно неприятное.

Тётя Глаша посмотрела на экран.

«ГИЛЬДИЯ. СРОЧНО».

– Опять, – сказала она.

Она аккуратно сложила вязание, поставила авоську на лавочку, погладила верхний помидор (тот смущённо покраснел ещё сильнее) и исчезла.

В зале заседаний она появилась ровно посередине комнаты. Никто не вздрогнул. Все давно привыкли.

– Ну, – сказала тётя Глаша. – Что у вас опять случилось.

Дежурный гоблин ткнул пальцем в экран.

Красная точка теперь не просто пульсировала – она прыгала, искрила и явно наслаждалась происходящим.

– Гонконг, – сказал он. – Датчики сходят с ума.

– Я вижу.

– Кто-нибудь знает, что там происходит?

Повисла тишина. Тяжёлая, служебная, с привкусом надвигающегося отчёта.

И тут из угла раздался голос.

Бухгалтерский.

– Я знаю этот запах.

Все повернулись.

Бухгалтер сидел за своим столом, заваленным папками так густо, будто ими пытались забетонировать проблему.

Он смотрел на экран и медленно принюхивался.

– Какой запах? – спросила тётя Глаша.

– Помидоры… валерьянка… – сказал он. – И… кажется… форшмак.

В комнате стало тихо.

Кто-то перекрестился. Кто-то начал искать запасной план. Запасного плана, как обычно, не было.

– Форшмак? – переспросил дежурный.

– Тот самый, – кивнула тётя Глаша. – Который личность.

– А почему он в Гонконге?

– Потому что у него паспорт.

Экран снова мигнул. Рядом с большой точкой появилась ещё одна – маленькая, быстрая и крайне нервная.

– А это что? – спросил гоблин.

Бухгалтер прищурился.

– Похоже на руку.

– Чью?

– Судя по траектории – Костину.

– То есть Костя уже без руки?

– Судя по показаниям датчиков, у него сейчас на одну конечность меньше, но она продолжает вести самостоятельную жизнь.

– Это по плану?

– Нет, – сказал бухгалтер. – Это характер.

Секретарь зашуршал бумагами.

– По последним данным, утром в Атлантиде открылся портал. Направление – Гонконг. Пассажиры: Костя, Эби, мама Сара, папа Изя… и объект «Форшмак» в стеклянной банке. Личность. С паспортом.

Тишина стала почти религиозной.

– Рука, – сказал бухгалтер. – Это его рука.

– И куда она идёт?

– В храм.

– Зачем?

– Похоже, молиться.

– Рука?

– У неё сейчас сложный жизненный период.

Тётя Глаша посмотрела на экран. Красные точки плясали по карте так, словно уже начали международный инцидент, просто пока не сообщили об этом официально.

– Значит так, – сказала она. – Китай. Гонконг. Костя без руки. Форшмак с паспортом. И где-то рядом жареная утка.

– И что?

– А то, – сказала тётя Глаша, – что если форшмак встретится с уткой, начнётся дипломатический конфликт.

– Из-за еды?

– Из-за принципов. Он личность. Она блюдо. Он потребует равноправия.

На экране точка форшмака медленно пододвинулась к району, где находилось больше всего ресторанов.

– Уже потребовал, – заметил бухгалтер.

Через секунду система выдала надпись:

«ПОДОЗРЕНИЕ НА ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ. УРОВЕНЬ 3».

– Это плохо? – спросил гоблин.

– Это значит, – вздохнул бухгалтер, – что форшмак нашёл утку.

В комнате стало тихо.

Где-то в Гонконге начинался самый странный международный скандал в истории.

Ася шла по длинному коридору «Атлантида-Палас». Слева тянулись номера с видом на море. Справа – номера с видом на пальмы. Прямо – бесконечность, ковровая дорожка и лёгкое ощущение, что она здесь единственный нормальный человек. Ну… относительно.

Телефон зазвонил.

Ася посмотрела на экран.

«ДЯДЯ ТОЛЯ».

– Дядь Толь? – удивилась она, принимая вызов. – Ты где?

– В Атлантиде, – бодро ответил голос из трубки. – Только что из портала вышел. А где отец?

Ася остановилась.

– Папа? А зачем тебе папа?

– Рыбалка! – в голосе дяди Толи прозвучал такой энтузиазм, будто речь шла не о рыбалке, а о запуске новой галактики. – Абрам место подготовил! Такое место! Там рыба сама из воды выпрыгивает! Ну… не совсем сама. Мы ей чуть-чуть помогли, но выпрыгивает!

– Дядь Толь…

– Мы уже и удочки купили! И наживку! И резиновые сапоги! И складной мангал! И стул, который раскладывается в философию!

– Дядя Толя.

Пауза.

– Что?

– Папы нет в Атлантиде.

Тишина. Такая, которую слышно даже через мобильную сеть.

– В смысле нет? – голос дяди Толи резко перешёл в режим человека, который только что понял, что сапоги покупал зря.

– Мы отправили их в путешествие, – сказала Ася осторожно. – В кругосветку.

– Куда?!

– Китай. Япония. Индия. Австралия. Чтобы отдохнули. Чтобы приключения были. Чтобы…

Она не договорила.

Потому что прямо посреди коридора, из воздуха, с лёгким хлопком и запахом текилы, появилась дверь.

Обычная деревянная дверь. С ручкой. С табличкой «НЕ ХЛОПАТЬ». Табличка выглядела так, будто её вешали уже после нескольких серьёзных инцидентов.

Дверь открылась.

Вышел дядя Толя.

– Вот так всегда, – сказал он, убирая телефон в карман. – Звонить удобно, а лично надёжнее.

Ася моргнула.

– Ты… ты только что вышел из телефона?

– Из портала, – поправил он. – У меня карман остался с прошлого раза. Очень удобная штука. Захожу где хочу, выхожу где надо. Иногда наоборот, но это редко.

Он оглядел коридор.

– Красиво у вас тут. Длинно. Для разбега, наверное.

– Дядь Толя, – Ася попыталась вернуть разговор в реальность. – Ты зачем пришёл?

– За отцом твоим! – напомнил он. – Рыбалка! Абрам старался! Он там такое рыбное место создал… ну, не нашёл, конечно. Создал. Но какая разница?

– Папы нет.

– Я уже понял, – вздохнул дядя Толя. – Но ты объясни: куда отправили, зачем отправили и что теперь делать с рыбалкой?

– В кругосветку. Чтобы отдохнули. Чтобы приключения. Чтобы…

– У них и так приключения! – перебил он. – У них жизнь – сплошной сериал! Костя руки теряет, Эби их обратно приклеивает, форшмак скандалит…

Он вдруг замолчал.

– Погоди… Форшмак с ними?

– С ними, – кивнула Ася.

Дядя Толя задумался. Серьёзно. Даже слегка философски.

– И куда они поехали сначала?

– Китай. Гонконг.

– Гонконг… – повторил он медленно. – Это где утки?

– Наверное…

– Жареные утки.

– Да.

Дядя Толя посмотрел куда-то вдаль. Туда, где обычно формируются плохие идеи.

– И форшмак… – произнёс он. – Форшмак с паспортом.

Ася посмотрела на него.

– Ты чего?

– Ааа… – протянул дядя Толя. – Теперь понятно.

– Что понятно?

– Почему мне звонили.

– Кто?

Он достал телефон, повертел его в руках, как улику, и снова убрал в карман.

– Звонили.

– Кто?

– Неважно кто. Важно что сказали.

Ася уже начинала нервничать.

– И что сказали?

Дядя Толя посмотрел на неё взглядом человека, который сейчас сообщит что-то крайне неприятное, но сначала хочет убедиться, что слушатель морально подготовлен.