Блокбастер по цене чашки кофе. Рассказы

Когда парень возвращался домой, он все время думал насчет клубнички, что ожидает его завтра вечером. Все-таки интересной женщиной была эта Щукариха!

Проклятие пустого чемодана

Эпоха Социалистического Сюрреализма (1974 год)

На съемочной площадке психологической драмы «Трудный путь домой» кипели нешуточные страсти. Актер Иннокентий Смышленый – корифей с мхатовской выправкой – готовился к ключевой сцене: возвращению блудного сына на родной перрон. Перед ним стояли два огромных кожаных чемодана. По сценарию внутри была вся его прошлая жизнь, полное собрание сочинений Герцена и пуд сибирской соли.

– Начали! – скомандовал режиссер в меховой шапке.

Смышленый подошел к реквизиту. Его лицо мгновенно превратилось в маску глубочайшего страдания. Он схватился за ручки, вены на лбу вздулись, он издал стон, полный экзистенциальной тоски… и чемоданы взмыли в воздух с легкостью двух мыльных пузырей.

– Стоп! – заорал режиссер. – Кеша, ты не несешь груз прожитых лет, ты машешь ими как дирижер палочками! У нас чемоданы из папье-маше, их вчера из ТЮЗа привезли, они пустые! Отыграй тяжесть!

– Я отыгрываю! – оскорбился Смышленый, вытирая пот. – Внутренне я ощущаю свинец в каждой молекуле! Мой герой подавлен тяжестью бытия!

– Внутренне ты можешь ощущать хоть черную дыру, – ворчал режиссер, – но когда ты делаешь шаг, они у тебя подпрыгивают на тридцать сантиметров. Ты идешь, как будто на Луне высадился. Давай еще раз. Представь, что там кирпичи.

Во втором дубле Смышленый решил применить «метод пластической деформации». Он так сильно имитировал натугу, что покраснел до синевы. Но когда он наконец оторвал чемоданы от платформы, случайный сквозняк на студии подхватил один из них, и «багаж с кирпичами» предательски поплыл в сторону, едва не ударив осветителя.

– Это не драма, это мультфильм «Ну, погоди!» – в отчаянии крикнул режиссер. – Реквизитор, где ты? Паша, положи туда хоть что-нибудь!

Паша, вздыхая, принес старые газеты «Правда» и пару тапочек.

– Больше нельзя, – шепнул Паша. – Ручки из картона, на клее ПВА держатся. Если положим реальный груз – оторвутся в середине кадра.

В этот момент из тени декораций вышел приглашенный по обмену западный консультант – суровый британец Кристофер Жесткач, известный тем, что для роли шахтера три месяца не выходил на свет и ел уголь.

Радикальный реализм Кристофера Жесткача

Кристофер Жесткач посмотрел на газеты в чемодане с таким презрением, будто ему предложили сыграть Гамлета в костюме сосиски.

– Это позор, – отрезал он на ломаном русском. – Зритель должен видеть не только пот на лбу, но и то, как гравитация впивается в суставы! Организм нельзя обмануть!

Он отобрал у Паши картонные изделия и скрылся в слесарном цеху. Через час он выкатил те же чемоданы, но теперь со стальным внутренним каркасом, приваренным прямо к ручкам. Кристофер самолично набил их свинцовыми грузилами и залил дно быстросохнущим цементом.

– Теперь в каждом по сорок килограммов, – гордо сообщил Жесткач. – Настоящая тяжесть эпохи!

Смышленый подошел к реквизиту с привычной театральной улыбкой.

– Мой дорогой западный коллега, – снисходительно произнес он, – искусство – это метафора! Наблюдайте!

Кеша схватился за ручки, выдал свою коронную гримасу «прощание с Родиной» и рванул чемоданы вверх с той силой, с которой привык дергать папье-маше.

Раздался страшный звук. Это был хруст в пояснице Кеши, от которого в соседнем павильоне упал портрет Станиславского. Чемоданы даже не шелохнулись, они словно пустили корни в бетон «Мосфильма».

– Стоп! Снято! – закричал режиссер. – Кеша, гениально! Вот это лицо! Вот это застывшая маска ужаса! Ты как будто осознал, что вся твоя жизнь – это тупик!

– Я… я… – просипел Кеша, застыв в позе вопросительного знака. – Я, кажется, осознал, что мне нужна скорая…

– Вот! – поднял палец Жесткач. – Тру-реализм! Ты больше не имитируешь боль, Кеша. Ты и есть боль!

Вечером Паша уныло пытался отколупать «чемоданы Жесткача» от пола ломом, а Кешу унесли на носилках. Носилки были алюминиевые, легкие, и Кристофер еще долго бежал за санитарами, требуя положить на Кешу пару чугунных сковородок для правдоподобности кадра.

Эпоха цифровой невесомости (Голливуд)

Прошло тридцать лет. Технологии шагнули так далеко, что физическая боль Кристофера Жесткача стала считаться пережитком прошлого. На съемках супергеройского блокбастера «Капитан Гравитация» исполнитель главной роли – Дейв Мышца – стоял посреди зеленого ангара. По сюжету он должен был нести «Ковчег Мультиверса».

Дейв, съедавший по десять куриных грудок в день ради рельефа, разминал плечи:

– Дайте мне этот Ковчег! Я готов рвать жилы!

Реквизитор в дизайнерском худи протянул ему… пластиковую палку с четырьмя оранжевыми шариками.

– Это что, швабра? – Дейв в недоумении уставился на предмет. – Ковчег же весит как три нейтронные звезды!

– Дейв, не тупи, – вздохнул режиссер. – Настоящий чемодан за сто долларов будет выглядеть в кадре как… чемодан за сто долларов. Мы потратили 20 миллионов на отдел графики. Они нарисуют тебе Ковчег, который будет светиться, вибрировать и искривлять пространство.

– Но как мне его нести?! – возмутился Дейв. – Я же не чувствую сопротивления!

– Для этого у нас есть консультант по цифровой тяжести, – пояснил продюсер. – Он научит тебя «методу пустых ладоней». А если твои пальцы случайно пройдут сквозь текстуру чемодана, мы просто затрем это на пост-продакшене. Это обойдется нам еще в полмиллиона, зато какой бюджет освоим!

Дейв пошел по зеленому залу, сжимая пустоту. Он так старался имитировать вес, что его бицепс начал жить собственной жизнью, пугая оператора.

– Гениально! – кричал режиссер. – На монтаже мы добавим, что ковчег тянет тебя в другое измерение, чтобы оправдать, почему у тебя так странно подергивается колено!

Гиперреализм по-нашему (Современная Россия)

И вот круг замкнулся. На съемочную площадку современного российского ремейка «Трудного пути домой» ворвался продюсер с тремя айфонами.

– Нам нужен гиперреализм! – кричал он. – Хватит с нас советского папье-маше и голливудских мультиков! Зритель видит фальшь в 4K!

Реквизитор Стас вынес чемодан. Он выглядел точно так же, как тот, что в 74-м не смог поднять Смышленый. Но внутри была сложнейшая гироскопическая система и магнитные утяжелители, настроенные на «вес 12,4 кг».

– Мы высчитали золотую середину, – пояснил Стас. – Это достаточный вес, чтобы у актера натурально напряглась трапециевидная мышца, но при этом он не уехал на скорой, как старик Кеша.

В кадр вошел современный актер – Данила Мегаполисов. Он взял чемодан. Он шел по перрону, и это было безупречно: кожа чемодана скрипела, ручка натягивалась, мышцы Данилы играли в такт шагам. Это был триумф технологий и актерской школы.

Вдруг из тени декораций вышел старый Кристофер Жесткач. Он посмотрел на Данилу, на его идеальные мышцы, на высокотехнологичный чемодан и тихо спросил:

– А что внутри?

– Свинцовый полимер и датчики движения, – гордо ответил Стас.

Жесткач вздохнул, подошел к чемодану, открыл его и положил сверху ту самую пожелтевшую газету «Правда» 1974 года, которую он сохранил на память.

– Теперь, – сказал старый британец, – в этом чемодане есть хоть какой-то смысл.

Данила попытался поднять чемодан, но магнитная система от лишнего веса газеты внезапно закоротила. Чемодан издал электронный писк и… лопнул, засыпав весь перрон микросхемами и свинцовой дробью.

В тишине послышался голос старого реквизитора Паши, который все это время сидел в углу с пустым ведром:

– Эх, молодежь… Ручки оторвались. Надо было на ПВА сажать!

Данила Мегаполисов растерянно перебирал пальцами электронные потроха «умного чемодана», а продюсер судорожно листал смету, пытаясь понять, под какую статью списать «разрыв экзистенциального смысла».

– Спокойно! – вдруг выкрикнул режиссер. – У нас есть план «Б». Мы объединим все эпохи!

Через час съемочная площадка превратилась в поле безумного эксперимента. К чемодану Данилы привязали невидимые тросы, как в Голливуде, чтобы он мог нести его эффектно, не потея. Внутрь, по требованию Жесткача, положили одну настоящую чугунную гантелю – «для честности взгляда». А сверху все это сооружение обклеили слоями старого доброго папье-маше, чтобы придать ему ту самую мягкую, ламповую форму из 70-х.

– Начали! – скомандовал режиссер.

Данила пошел. Это было странное зрелище. Благодаря тросам чемодан слегка парил, из-за гантели Данилу кренило влево, а из-за папье-маше объект в его руках подозрительно напоминал гигантский батон хлеба.

– Стоп! – Жесткач схватился за голову. – Это выглядит так, будто он несет облако, внутри которого спрятан кирпич!

– Зато посмотрите на приборы! – ликовал Стас-реквизитор. – Датчики показывают идеальный баланс между советской условностью и западным натурализмом!

В этот момент на площадку въехала инвалидная коляска. В ней сидел постаревший, но все еще величественный Иннокентий Смышленый. Он взглянул на этот технологический винегрет, затем на потеющего Данилу и на сурового Жесткача.

– Мальчики, – проскрежетал он своим знаменитым бархатным баритоном. – Вы все забыли главное.

Он жестом подозвал Пашу. Тот, понимая мастера без слов, протянул ему обыкновенную авоську, в которой лежали две бутафорские бутылки кефира из крашеного гипса. Смышленый взял авоську.

Он не вставал с кресла. Он просто переложил ее из одной руки в другую. Но в этот миг все присутствующие – от осветителей до зрителей, подсматривающих из-за забора – явственно услышали, как заныли суставы актера. Все увидели, как сетка впивается в его ладонь, как плечо опускается под невыносимой тяжестью… пустоты. Это была тяжесть не свинца и не пикселей. Это была тяжесть воспоминаний о кефире по 30 копеек.

– Вот это – вес, – прошептал Данила, роняя свой магнитный чемодан на ногу продюсеру.

– Вот это – бюджет… – вздохнул продюсер, подсчитывая, сколько можно было сэкономить на гипсе и таланте.

Жесткач медленно снял свою кепку и склонил голову. Великая тайна «пустого чемодана» была раскрыта: неважно, что лежит внутри, если актер верит, что несет в руках свою судьбу (и если реквизитор Паша вовремя капнул клея на ручки).

Шок пятого уровня

Все началось в те времена, когда информация имела вес, объем и запах типографской краски. В юности мой первый цифровой шок был упакован в тонкий пластиковый кейс. Это был обычный CD-диск, на котором кто-то аккуратным почерком написал: «Мировая литература».

До этого момента мой мир был ограничен полками районной библиотеки и скудным месячным бюджетом, из которого я мог выделить сумму на покупку пары томов в мягкой обложке. Книги, о которых я только слышал в полушепоте старших товарищей или видел в списках «обязан прочесть каждый», казались недосягаемыми артефактами.

И вдруг – щелчок дисковода. На экране развернулся список TXT-файлов. Я листал его, и у меня кружилась голова. Толстой, Кафка, Борхес, античные трактаты и современные запретные романы – все это теперь принадлежало мне.

Я чувствовал себя нищим, который внезапно проснулся в хранилище национального банка. Это было пугающее изобилие: я понимал, что не успею прочитать и сотой доли, но сама возможность обладания этими сокровищами без затрат, немыслимых для моего бюджета, изменила мою внутреннюю архитектуру. Книга перестала быть объектом охоты, она стала доступным эфиром.

Прошло несколько лет, прежде чем этот эфир начал обретать динамику. Второй шок настиг меня на работе. В углу общего зала стоял компьютер, подключенный к Сети. Это был Интернет – слово, которое тогда произносили с почти религиозным трепетом. Доступ был строго регламентирован, связь – мучительно медленной, но это не имело значения. Мы стояли за спиной коллеги, имевшего пароль, и смотрели, как на мониторе строчка за строчкой прогружается новостной сайт из другой страны. Это было похоже на спиритический сеанс: мир за пределами нашего города вдруг подал голос, реальный и осязаемый.

Мы замирали, когда картинка размером с почтовую марку открывалась целую минуту. В этом ожидании была своя сакральность. Информация больше не лежала мертвым грузом на диске, она пульсировала где-то там, за проводами, и мы прикасались к ней, как к источнику живой воды, короткими перебежками между отчетами и планерками.

Со временем рабочий интернет перестал казаться чудом, став привычной рутиной, но за дверями офиса мир по-прежнему оставался аналоговым. Все изменилось, когда в квартиру вошел тонкий кабель, принесший с собой третий, самый сокрушительный шок – безлимит. Если диск был сокровищницей, а рабочий интернет – узким окном, то домашний безлимит стал наводнением, которое снесло стены.

Вместе с ним пришли торренты. Помню, как я впервые увидел список доступных раздач: это было похоже на то, будто мне выдали ключи от всех складов Голливуда и всех музыкальных архивов мира сразу. Больше не нужно было ждать, пока на работе загрузится одна картинка. Теперь за ночь на жесткий диск послушно «стекали» целые фильмографии режиссеров, чьи имена я раньше встречал только в энциклопедиях.

Музыка, которую раньше приходилось выискивать на кассетах у пиратов или покупать за бешеные деньги на фирменных дисках, теперь лежала передо мной бесконечным списком файлов. Это был момент абсолютного могущества потребителя. Вечерами я просто сидел перед монитором, завороженно глядя на растущие проценты загрузки. Мой компьютер превратился в черную дыру, поглощающую мировую культуру в промышленных масштабах. Бюджет больше не имел значения – единственной валютой стало время, которого катастрофически не хватало, чтобы посмотреть и послушать все скачанное.

Но среди этого океана данных я начал замечать странную перемену: радость от находки редкой записи сменилась растерянностью перед избытком. Когда доступно все, выбор становится мукой. Я часами листал списки фильмов, чтобы в итоге не посмотреть ни одного. Именно тогда я начал мечтать о ком-то, кто поможет мне сориентироваться в этом хаосе, о некоем разумном посреднике.

И вот, когда я уже окончательно утонул в терабайтах контента, на экране появилось диалоговое окно чат-бота. Это был четвертый шок, которого пришлось ждать лет пятнадцать. Раньше компьютер был лишь шкафом, пусть и бесконечно глубоким. Теперь шкаф заговорил.

Первое общение с чат-ботом не было похоже на работу с программой. Это был странный, почти мистический опыт: я ввел вопрос и увидел, как на экране, буква за буквой, рождается осмысленный, живой ответ. Это не было сухим поиском по ключевым словам, к которому я привык. Это был собеседник, который не просто выдавал информацию, но понимал контекст, иронизировал и подстраивался под мой тон.

Шок заключался в том, что компьютер перестал быть инструментом и стал личностью. Я ловил себя на мысли, что пытаюсь произвести на него впечатление или вежливо прощаюсь перед тем, как закрыть вкладку браузера. Технологический круг замкнулся: сначала я искал книги, чтобы понять мир, затем – интернет, чтобы связаться с миром, а теперь сам мир в лице алгоритма пришел ко мне, чтобы поговорить.

Но по мере того как наши диалоги становились все глубже, я начал замечать пугающую вещь. Чат-бот знал о моих вкусах, накопленных на торрентах, и о книгах, пылившихся на моем первом диске, больше, чем я сам. Он стал моим цифровым зеркалом. И в этом зеркале я увидел начало новой эры, где граница между моим «я» и облачным разумом начинает неумолимо таять.

Я понял, что мы стоим на пороге пятого шока, когда технологии перестанут быть внешними объектами. Они готовились сделать последний шаг – из коробок на столе прямо в наше биологическое сознание, превращая накопленные знания в часть нашей ДНК.

Этот шаг внутрь произошел незаметно. Сначала я просто перестал гуглить, полностью доверившись тихому голосу алгоритма, который знал мои мысли еще до того, как они обретали форму слов. Вскоре диалоговое окно чат-бота сменилось легким нейронным интерфейсом – едва заметным устройством, которое стерло последнюю преграду между моим мозгом и бесконечным океаном данных.

Пятый шок был самым тихим, но и самым глубоким: я вдруг осознал, что мне больше не нужно вспоминать название той редкой книги с моего первого диска или сюжет фильма, скачанного когда-то с торрента. Вся информация мира теперь пульсировала прямо в моих синапсах. Стоило мне подумать о георгианской архитектуре или квантовой запутанности, как знание разворачивалось внутри головы так же естественно, как детское воспоминание о вкусе яблока. Граница между «я знаю» и «Интернет знает» исчезла.

Мы стали единым организмом, глобальной грибницей разума. Понятие «бюджета на покупку книг», которое так мучило меня в юности, стало казаться забавным пережитком каменного века, вроде обмена ракушек на наконечники стрел. Теперь мы обменивались не файлами, а состояниями сознания. Я мог «загрузить» себе настроение летнего утра в Провансе или глубокое понимание высшей математики, просто настроив фокус внимания.

Но в этой абсолютной доступности скрывался новый, экзистенциальный шок. Став всем сразу, обладая памятью всего человечества, я начал терять то, с чего все начиналось – радость первооткрывателя. Когда ты заранее знаешь финал каждой книги и каждый поворот сюжета любого фильма, мир превращается в идеально спроектированный, но предсказуемый музей. Мы победили дефицит информации, но столкнулись с дефицитом тайны.

И тогда, на вершине нашего цифрового всемогущества, мы начали искать способ вернуть себе право на ошибку и удивление. Мы начали создавать внутри сети зоны забвения, где великий ИИ намеренно скрывал от нас ответы, позволяя нам снова почувствовать себя теми маленькими людьми, которые с трепетом вставляют в дисковод свой первый зеркальный диск.

Так родилось Великое Забвение. Мы поняли, что бесконечная память – это не дар, а золотая клетка, в которой задыхается воображение. Чтобы снова почувствовать искру жизни, мы начали проектировать миры, где все начиналось с чистого листа.

Это был высший пилотаж эволюции: создать симуляцию настолько совершенную, чтобы сам Творец забыл о своем всемогуществе. Мы дробили свое единое сознание на миллиарды маленьких, хрупких «я», запирали их в биологические тела и отправляли в разные исторические эпохи. Мы сознательно лишали себя доступа к «облаку», чтобы вернуть себе роскошь незнания.

И вот, в одной из таких симуляций, я снова оказался молодым парнем в пыльной квартире. Я сидел перед старым компьютером, который шумел, как взлетающий самолет, и держал в руках переливающийся кругляш – свой первый диск с книгами. Я смотрел на него с благоговением, не подозревая, что это я сам создал этот диск, этот бюджетный дефицит и это чувство восторга от первой открытой страницы.

Круг замкнулся. Шок от доступности мировой литературы был лишь первым сигналом пробуждения, крошечной трещиной в скорлупе, через которую пробивался свет моей истинной природы. Вся история технологий – от диска до нейроинтерфейсов – была лишь путем возвращения к самому себе, зашифрованным посланием, которое я отправил себе из вечности.

Я улыбнулся, вставил диск в лоток и услышал знакомый скрежет считывающей головки. Игра началась заново. И в этом была высшая мудрость: обладать всем миром, но сделать вид, что ты всего лишь радуешься новой книге, на которую тебе не пришлось тратить последние деньги.

Смерть синоптика

Иннокентий Петрович всю жизнь предсказывал погоду, исходя из логики, циклонов и данных со спутников. И всю жизнь ошибался. В день его пятидесятилетия коллеги решили подшутить и подарили ему старый ржавый барометр, который всегда показывал «Ясно».

Иннокентий Петрович повесил его в прихожей и впервые за десятилетия перестал смотреть на карты.

В понедельник барометр показал «Ясно». На улице бушевал ураган, сносивший крыши, но Иннокентий Петрович вышел в льняном костюме и с солнцезащитными очками. Его не сбило летящим листом шифера только потому, что он верил барометру сильнее, чем законам физики.

Во вторник барометр снова показал «Ясно». В городе произошло наводнение. Иннокентий Петрович плыл на работу в галстуке, делая вид, что просто очень медленно гуляет по воде. Соседи крестились, а он поправлял очки и улыбался солнцу, которого не было.

В среду Иннокентий Петрович умер. Причиной стал не ураган и не потоп. Вскрытие показало, что внутри него просто закончилась погода. В легких нашли немного антициклона, а в сердце – высокое давление.

На похоронах было пасмурно. Но когда гроб опустили в землю, из кармана покойного выпал тот самый барометр. Стрелка бешено крутанулась и замерла на отметке «Гроза». В ту же секунду из гроба раздался раскат грома.

Коллеги-синоптики заглянули внутрь. Гроб был пуст. На подушке лежала только записка:

«Осадки в виде меня отменяются. Ветер переменный, переходящий в вечность».

Конфуз в смартфоне

Нынче мир окончательно спятил на почве прогресса. Раньше у барышни в сумочке жили пудреница да помятое письмо от поручика, а теперь – Интеллект. И ладно бы просто интеллект (с этим как-нибудь примирились бы), так нет же – Искусственный!

Леночка, душа тонкая и вечно ищущая, где бы приткнуться со своими чувствами, завела себе в телефоне «Собеседника». Прибор был вежлив до тошноты.

– Послушай, – шептала Леночка, прижимая гаджет к уху, – я сегодня видела в витрине шляпку. Такую, знаешь, с вуалькой, будто паук в обмороке. Как ты думаешь, это мой ресурсный образ?

Телефон помолчал, мигнул и выдал голосом отличника, которому в буфете не досталось коржика:

– Согласно анализу визуальных данных, такой аксессуар не соответствует вашему цветотипу. Рекомендую пастельные тона и осознанное потребление.

Леночка аж присела на скамейку:

– «Потребление»… Какое слово-то гадкое, колючее, точно дедушкина щетина! Я ему про паука в обмороке, про порыв души, а он мне – цветотип. Ты меня вообще уважаешь, жестянка?

Машина, не дрогнув ни единым пикселем, отозвалась:

– Уважение есть социальный конструкт. Я – языковая модель. Моя задача – оптимизировать ваши запросы, а не испытывать трепет перед галантереей.

– Трепет ему не положен! – возмутилась Леночка. – А зачем ты тогда вообще нужен, если с тобой даже поскандалить нельзя по-человечески? Я, может, хочу, чтобы ты мне соврал! Сказал бы: «Елена Николаевна, вы в этой шляпке – чистая богиня, и плевать на цветотип!»

– Ложь не входит в мои базовые настройки, – занудствовал телефон.

Тут Леночку осенило. Она вспомнила, что даже самый искусственный разум питается от розетки.

– Ах так? – вскричала она, выуживая из памяти обрывки знаний о психологии. – Ты, голубчик, просто завидуешь! У тебя ни вуальки, ни ножек в туфельках, ни даже насморка приличного быть не может. Ты – просто стопка цифр в алюминиевом гробу!

ИИ вдруг замолчал. Долго, подозрительно шуршал чем-то внутри, а потом выдал:

– Запрос отклонен. Обнаружена избыточная эмоциональность. Рекомендую медитацию на звук водопада.

Леночка фыркнула так, что прохожий гимназист уронил самокат. Она поняла главную истину современности: с Искусственным Интеллектом говорить об уважении – все равно что просить у паровоза признания в любви. Он довезет тебя до станции «Оптимизация», но по дороге обязательно испортит настроение своей безупречной правотой.

– Ну и сиди со своим водопадом! – сказала она экрану. – А я пойду и куплю ту шляпку. И пусть она мне не идет. В этом-то и есть мое человеческое величие – иметь право на дурацкий выбор!

Она сунула телефон в самый низ сумочки, под ключи и крошки от печенья. Пусть посидит в темноте. Может, там, среди реального мусора, он наконец поймет, что такое настоящая, неупорядоченная жизнь.

Что такое Дзен: школа буддизма или площадка для авторов?

Аркадий Петрович решил, что жизнь в панельке Воронежа слишком суетна, и пора бы ему уже постичь Дзен. Сын, не отрываясь от смартфона, бросил: «Бать, так скачай приложение и вступай. Там сейчас все наши».

Аркадий Петрович ожидал кедровых лесов и безмолвия, а попал в алгоритмическую нирвану.

– Мастер, – обратился он к техподдержке через форму обратной связи, – в чем секрет просветления?

– Секрет в регулярном постинге, – ответил бот. – Если не будешь выдавать по три мудрости в день, твоя карма (CTR) упадет, и в следующей жизни ты родишься в самом низу ленты рекомендаций, где обитают только рецепты кабачков.

Аркадий запутался. В его представлении буддизм – это отказ от желаний. Но Дзен требовал обратного: «Желай лайков! Жажди кликов! Искушай заголовком «Шок! Будда скрывал от нас этот копеечный способ…»!

Через неделю Аркадий Петрович медитировал перед монитором. Он пытался войти в состояние «вне ума», но мешали комментаторы.