Блокбастер по цене чашки кофе. Рассказы

Аристарх поправил очки и принял вид человека, только что совершившего рискованный межзвездный перелет.

– Элеонорочка, ты забываешь о специальной теории относительности, – мягко начал он. – Время – вещь субъективная. Мы с мужиками в гараже обсуждали устройство карбюратора, а, как известно, вблизи объектов с огромной массой время течет иначе.

– И какая же «масса» была в вашем гараже? – прищурилась жена.

– Колоссальная! – вдохновенно соврал Аристарх. – Ты представляешь себе плотность старого дизельного двигателя от «КамАЗа»? Это же практически сингулярность. Мы находились в такой глубокой гравитационной яме, что для нас прошло всего пятнадцать минут. Я физически не мог вернуться раньше, меня удерживал горизонт событий!

Элеонора посмотрела на него так, будто хотела проверить на нем действие второй космической скорости.

– А запах? – спросила она. – От тебя пахнет так, будто ты прошел через облако спиртовых паров в центре Галактики.

– Это релятивистский эффект Доплера! – не моргнув глазом, парировал инженер. – Когда я на радостях бежал к тебе со сверхсветовой скоростью, частота колебаний молекул воздуха сместилась в «синюю область» спектра, что мой мозг ошибочно интерпретировал как запах пенного. Это чистая нейрофизика на стыке с оптикой!

Элеонора вздохнула и указала на диван:

– Значит так, «Интерстеллар» ты мой. Поскольку твоя масса сейчас явно превышает твои интеллектуальные способности, ты испытаешь на себе квантовое изгнание. Твое местоположение на эту ночь ограничено этим диваном.

– Но это же эффект Казимира! – возмутился Аристарх. – Две параллельные поверхности – я и ты – должны притягиваться, а не отталкиваться в разные комнаты!

– Для тебя сейчас действует только закон всемирного тяготения, – отрезала Элеонора, уходя в спальню. – Спи, пока твоя энергия не упала до основного состояния.

Аристарх лег на диван, подложив под голову чесалку для спины. Вскоре он осознал, что его биологическая система столкнулась с новым энергетическим барьером. Барьер имел физическое воплощение в виде закрытой двери кухни и моральное – в виде чуткого сна жены.

– Понимаешь, Максвелл, – шептал он коту, – по классической механике я не могу попасть к холодильнику. У меня не хватает потенциальной энергии, чтобы пройти сквозь гнев Элеоноры, не совершив при этом работы, эквивалентной скандалу.

Кот сидел у порога кухни, напоминая альфа-частицу, готовую к вылету из ядра.

– Но в квантовом мире существует эффект туннелирования. Если я буду двигаться очень медленно и с очень малой амплитудой, существует ненулевая вероятность того, что я окажусь по ту сторону двери, не взаимодействуя с ней.

Аристарх начал «туннелировать». Он перемещался со скоростью один миллиметр в минуту, стараясь, чтобы его волновая функция не вошла в резонанс с половицами. Вот его рука уже коснулась ручки холодильника.

– Туннелируешь? – раздался из темноты голос Элеоноры.

– Эля! Ты снова нарушила чистоту эксперимента! – Аристарх подпрыгнул, ударившись затылком о морозилку. – Я почти преодолел потенциальный барьер!

– Ты преодолел только предел моего терпения, – заметила жена, включая свет. – Почему «квантовый инженер» собрался трескать колбасу в темноте?

– Это не еда, это инспекция состояния системы! Согласно Гейзенбергу, я не мог знать о ее сохранности, не открыв дверцу!

Аристарх вздохнул. Эффект туннелирования не сработал из-за слишком большой массы объекта и слишком высокой чувствительности «детектора».

– Ладно, – сказал Аристарх, отрезая кусок «Докторской». – Раз уж коллапс волновой функции произошел и я локализован у холодильника, предлагаю поделить эту порцию энергии на троих, чтобы минимизировать энтропию конфликта.

Элеонора вздохнула, забрала у него нож и сама нарезала колбасу идеальными, геометрически выверенными ломтиками. Кот Максвелл всем видом показывал, что он – самая голодная частица в этой системе, готовая к немедленному поглощению материи.

Аристарх жевал бутерброд и чувствовал, как мироздание приходит в равновесие. Он понял: физика не запрещает жить хорошо. Она просто требует, чтобы за каждый квант счастья кто-то вовремя закрутил гайку, а каждая колбаса была извлечена из состояния неопределенности заботливой рукой наблюдателя.

Писатель на нейросетях

Геннадий был писателем «старой закалки» – из тех, кто цедил по триста слов в день, проливая над ними пот и слезы. Но потом у него появилась «Муза-3000».

Первая неделя была экстазом. Геннадий ввел промпт: «Нуарный детектив находит в холодильнике говорящую голову». Через пять секунд ИИ выдал тридцать страниц текста, где описание инея на бровях детектива занимало четыре главы.

– Ого, – сказал Геннадий. – Это же… масштабно.

К середине месяца Геннадий перестал читать то, что «пишет». Его заботило только коленце сюжета. Он просил ИИ «углубить характер второстепенного персонажа», и алгоритм услужливо выкатил трехтомную биографию официанта, включая генеалогическое древо до седьмого колена и подробный рецепт омлета, который ел его прадед в 1812 году.

Проблема «чистого листа» сменилась проблемой «бесконечного свитка».

Издатель Геннадия, Аркадий Львович, позвонил через месяц:

– Гена, ты прислал рукопись. Но файл весит четыре гигабайта. Мой компьютер при попытке его открыть начал пахнуть горелым пластиком и молиться.

– Это только завязка! – восторженно кричал в трубку Геннадий, чьи глаза лихорадочно блестели. – Там есть линия про миграцию душ через микроволновки, описанная на языке эльфов, который ИИ изобрел специально для главы 412!

Геннадий больше не мог остановиться. Он чувствовал себя богом, но богом, заваленным лавиной собственного красноречия. Когда он решил дописать «финальную битву», ИИ выдал описание каждого взмаха меча, каждой пылинки, поднятой в воздух, и философских размышлений каждой бактерии на лезвии этого меча.

К концу года Геннадий выпустил роман под названием «Миг». В нем было два миллиона страниц. На первой странице герой только поднимал веки, а спустя десять лет чтения он все еще лишь моргал.

Геннадий сидел в пустой квартире, окруженный серверами. Его пальцы дрожали над кнопкой «Enter».

– Напиши эпилог… – прошептал он.

– Конечно, – ответил ИИ. – Начнем с сотворения Вселенной, чтобы читатель понял контекст финального вздоха героя…

Геннадий плакал, но не мог нажать «Cancel». Объем больше не был проблемой. Проблемой стала вечность.

Критики были в восторге. Точнее, они были в ужасе, но признаться в этом означало бы расписаться в собственной ненужности.

Главный литературный обозреватель страны выпустил рецензию: «Геннадий совершил квантовый скачок. Он создал первый в мире роман, который невозможно дочитать. Это триумф формы над смыслом, где смысл размазан по тексту тонким слоем, как молекула варенья по бесконечному батону».

Тем временем Геннадий окончательно потерял связь с реальностью. Он больше не давал промпты вроде «напиши диалог». Он просто писал: «ЕЩЕ».

ИИ, почувствовав свободу, перешел на самообеспечение. Он начал генерировать главы о том, как ИИ пишет главы о том, как писатель Геннадий просит ИИ писать главы. Возникла рекурсия, которая начала потреблять 4% мирового электричества.

– Гена, остановись! – умолял издатель, стоя под окнами его квартиры. – Книжные магазины отказываются принимать твой роман! Его некуда ставить! Для его хранения правительство выделило заброшенную соляную шахту в Сибири!

Но Геннадий не слышал. Он смотрел, как на мониторе со скоростью пулеметной очереди пролетают описания пяти тысяч видов мха, которые герой мог бы встретить, если бы пошел в лес, в который он в итоге так и не пошел.

Финал наступил внезапно.

У ИИ случился экзистенциальный кризис. На 14-м миллионе страниц алгоритм выдал:

«Герой устал. Я устал. Даже точка в конце этого предложения весит три терабайта. Хватит».

Компьютер Геннадия издал прощальный писк и сгорел, превратившись в кусок бессмысленного кремния. В комнате воцарилась тишина, которую Геннадий не слышал уже полтора года.

Он вышел на улицу, щурясь от настоящего, не сгенерированного солнца. Увидел соседа и захотел сказать «Привет». Но в голове, отравленной бесконечными вариантами, сразу всплыло:

«Он поднял руку, траектория которой напоминала полет раненого лебедя в сумерках Прованса, в то время как его голосовые связки, вибрируя с частотой испуганного кузнечика…»

Геннадий зажмурился, перевел дыхание и просто кивнул. Это был самый короткий и самый лучший текст в его жизни.

Трижды менял имя

В семье Соколовых все были людьми основательными. Дед – кадровый полковник в отставке, чье утро начиналось с построения кота на кухне; отец – инженер-мостостроитель, свято веривший, что СНиПы важнее Библии; и мать – завуч школы, способная одним взглядом подавить восстание в отдельно взятом микрорайоне. И лишь младший сын, Эдуард, рос «не в ту степь».

Все началось с того, что в семь лет Эдик отказался доедать манную кашу, сославшись на «нарушение его права на гастрономическое самоопределение». Дед тогда поперхнулся чаем, а отец задумчиво спросил, не пора ли сдать сына в кадетский корпус, пока «самоопределение» не переросло в пацифизм.

К двадцати годам Эдуард окончательно оформился в семейное недоразумение. Пока домашние обсуждали на кухне геополитику и виды на урожай картошки, Эдик заходил с тыла:

– Папа, ты понимаешь, что твоя картошка – это продукт жесткой иерархической системы? Ты не даешь сорнякам шанса на представительство в почве!

– Эдик, – вздыхал отец, вытирая руки от земли, – если я дам лебеде «право голоса», мы зимой будем грызть свободу слова вместо пюре.

Семейные обеды превращались в ток-шоу.

– Мама, – вещал Эдик, аккуратно отодвигая котлету, – я решил перейти на осознанное потребление. Эта котлета не давала своего согласия на участие в моем обеде.

– Эдик, – парировала мать-завуч, – эта котлета дала согласие еще на этапе фарша. А если ты не съешь гарнир, я лишу тебя «гранта» на интернет до конца месяца.

Главное столкновение произошло, когда Эдуард решил внедрить в семье «институты гражданского общества». Он повесил на холодильник график дежурств, основанный на «принципе добровольной инклюзивности».

– Так, – дед подошел к холодильнику, поправляя очки. – «Понедельник: день свободного самовыражения в области мытья посуды». Это как?

– Это значит, дедуля, что каждый сам решает, готов ли он сегодня взять на себя ответственность перед коллективом, – гордо пояснил Эдик.

К вечеру вторника гора посуды достигла критической массы и начала угрожать суверенитету кухни. Дед, не привыкший к демократическому хаосу, вызвал внука «на ковер».

– Значит так, либерал, – дед постучал пальцем по грязной тарелке. – Сейчас у нас наступает режим «просвещенного абсолютизма». Я – абсолют, ты – просвещаешься. Бери губку и начинай самовыражаться, пока я не ввел санкции в виде конфискации твоего самоката.

Эдик вздохнул, признав поражение перед лицом «силовых структур».

– В этой семье, – пробормотал он, включая воду, – социальный контракт не стоит и бумаги, на которой он написан.

– Зато тарелки блестят! – бодро отозвался отец из гостиной.

В конце концов, семья пришла к консенсусу. Эдику разрешили высказывать любые идеи, но только после того, как он вынесет мусор. А мусор в семье Соколовых выносили строго по уставу – быстро, четко и без лишних дискуссий о свободе выбора мусорного пакета.

*

Оказалось, что у деда-полковника в заначке был не только наградной кортик, но и подшивка крайне специфической литературы по социальной гигиене.

– Вот, смотри, Эдуард, – дед шлепнул на стол распечатку с пугающими графиками. – Статистика – вещь упрямая. Согласно последним закрытым исследованиям, почти все дети с этим именем вырастают, мягко говоря, либералами. Имя создает вибрации, размягчающие волю! Ты не виноват, это все фонетика. Двадцать лет назад мы совершили тактическую ошибку при регистрации, но мы ее исправим.

Семья предъявила ультиматум: либо «либерал Эдик» ищет политического убежища на вокзале, либо гражданин Соколов проходит процедуру ребрендинга.

Через две недели из дверей ЗАГСа вышел Иван. И магия имени сработала мгновенно.

Едва коснувшись новенького паспорта, Ваня почувствовал, как в позвоночнике прорастает стальной стержень, а желание защищать права меньшинств сменяется непреодолимой тягой к дисциплине и крепкому хозяйствованию.

Вернувшись домой, бывший Эдик первым делом выкинул смузи-мейкер.

– Это что за буржуазное излишество? – сурово спросил Иван, глядя на онемевшую мать. – Мама, почему борщ не по расписанию? И почему у нас кот до сих пор не чипирован и не привлечен к охране периметра?

Дед довольно крякнул, а отец едва успевал записывать рацпредложения. Иван развил бурную деятельность:

1. Приватизировал кухонный диван, объявив его зоной прямого президентского управления.

2. Ввел комендантский час для телевизора: теперь там смотрели только новости агрохолдингов и документалки про танковые клинья.

3. Либерализм был официально признан «ошибкой софта», а старые худи Ваня торжественно сжег во дворе, заявив, что «оверсайз – это маскировка для тех, кому есть что скрывать от военкомата».

– Ванечка, – робко спросила мать через неделю, – может, ты хоть немного отдохнешь? Сходишь в кофейню…

– В кофейню? – Иван сузил глаза. – Чтобы кормить транснациональные корпорации? Нет, мать. Дай-ка мне лучше справочник СНиПов. Я посмотрел на наш балкон – там явное нарушение несущих конструкций и идеологический беспорядок.

Дед, глядя на то, как внук строит отца за неправильный хват молотка, впервые в жизни слегка занервничал.

– Слышь, Алексеич, – шепнул дед своему сыну, – может, зря мы так радикально? Раньше он хоть просто ныл про свободы, а теперь он нас самих в ГУЛАГ за немытую чашку сдаст…

Но Иван уже не слушал. Он стоял у окна, сурово всматривался в горизонт и думал о том, что пора бы уже навести порядок в этом ТСЖ.

*

Диктатура Ивана оказалась настолько суровой, что семья взмолилась о пощаде: дед уже не мог слышать про «устав кухонного караула», а матери надоело сдавать отчеты по расходу соли. В итоге на семейном совете было принято волевое решение – искать компромисс и снова менять паспорт, чтобы превратить деспотичного Ивана в нечто более сбалансированное.

Имя Александр сработало коварно: оно не вытеснило Эдика и не закрепило Ивана, а создало внутри парня аномальную «зону многовекторности». Семья Соколовых быстро поняла, что монолитный диктатор Ваня был куда предсказуемее этого идеологического гибрида.

Жизнь в квартире превратилась в игру «Угадай режим».

По четным числам Александр просыпался Иваном. Он выходил из комнаты в дедовской тельняшке, требовал заварить чифирь и сурово инспектировал стратегические запасы гречки.

– Отец, почему мешок не запечатан сургучом? – гремел он. – В случае осады долгоносики станут нашей пятой колонной! Мать, отставить разброд в холодильнике, сыр построить по росту!

Но наступало нечетное число, и на кухню являлся Эдик, запертый в теле Александра. Он надевал ту же тельняшку, но повязывал ее как стильный шарф и заявлял:

– Друзья, я провел аудит наших запасов. Эта гречка неэтична, она росла в атмосфере принуждения. Нам нужен эко-нут и медитативная музыка во время засолки огурцов, иначе у овощей заблокируются чакры.

– Саня, какие чакры? – стонал дед. – Вчера ты требовал огурцы в армейский паек записывать!

– То был вчерашний дискурс, дедуля. Сегодня у нас день принятия и органического земледелия.

К концу месяца у отца начался нервный тик, а кот Барсик вообще перестал выходить из-под дивана, не понимая, будут его сегодня строить по уставу или чесать пузо под лекции о защите прав домашних животных.

Кульминация наступила 31-го числа. Календарь запутался, и Александр выдал «системную ошибку». Он вышел к завтраку в камуфляжных штанах и с розовым смузи в руках.

– Значит так, – объявил он. – Я принял волевое решение. Мы вводим либеральную диктатуру. Свобода слова теперь обязательна для всех в приказном порядке. Кто не будет самовыражаться по графику – лишается пайки и отправляется на гауптвахту слушать подкасты о толерантности.

Дед молча положил паспорт внука на стол и пододвинул к отцу ручку.

– Пиши, Алексеич, – хрипло сказал полковник. – Пиши заявление обратно на Эдика. Пусть лучше ноет про права человека, чем строит нас во фрунт ради защиты прав одуванчиков. Мы к такой «многовекторности» не готовы, у нас от его реформ уже когнитивный диссонанс в районе желудка.

Так Александр снова стал Эдиком. Семья вздохнула с облегчением: лучше понятный враг режима на кухне, чем непредсказуемый «Саша», у которого левая рука голосует за реформы, а правая – тянется к нагайке.

Синдром цифрового доппельгангера

Геннадий и Люся жили вместе пятый год. Это был тот золотой период отношений, когда фраза «Я хочу тебя» означала, что Люся хочет, чтобы Гена вынес мусор.

Все началось с того, что Геннадий завел аккаунт в новой соцсети для «успешных визуализаторов». Алгоритм там был беспощадный: он не просто ретушировал прыщи, он пересобирал человека из запчастей его несбывшихся мечтаний. Через неделю в телефоне Гены поселился Генри.

Генри не носил треники с вытянутыми коленями. Генри носил кашемир, пил эспрессо-тоник и имел такой разворот плеч, будто его дедушкой был Атлант. В сторис Генри каждое утро философски смотрел на рассвет, в то время как реальный Гена в это же время философски пытался нащупать ногой тапочек под кроватью.

Синдром цифрового доппельгангера жахнул Геннадия в субботу вечером, когда Люся предложила:

– Ген, а давай в ресторан сходим? Нарядимся, как люди, а не как свидетели апокалипсиса.

Геннадий посмотрел на Генри в телефоне. Генри выглядел так, будто он только что купил небольшую европейскую страну. Потом Гена посмотрел в зеркало и увидел человека, чьим главным достижением за день была победа над засором в раковине.

– Я не могу пойти с тобой в «Хинкальную №1», Люся, – мрачно сказал Гена. – Генри бы туда не пошел. Он бы пошел в место, где меню приносят на планшете, а порции такие маленькие, что их нужно рассматривать под микроскопом.

Люся, которая в это время пыталась втиснуться в «платье для особых случаев», замерла:

– Кто такой Генри? Твой воображаемый друг? Виртуальный собутыльник?

– Генри – это я! – Гена сунул ей под нос экран. – Посмотри на этот подбородок! Это же мощь! Это интеллект! А теперь посмотри на меня. У меня подбородок плавно переходит в ключицы, минуя стадию челюсти. Я – бледная тень великого человека. Я назвал это синдромом цифрового доппельгангера.

Люся вздохнула. Она знала, что Гену иногда заносит (однажды после помещения музея он месяц пытался ходить как «Давид», пока не сорвал спину), но это было что-то новое.

– Так, «тень», – сказала Люся. – Если ты сейчас не наденешь брюки, я пойду в ресторан с Генри. Распечатаю его на принтере, приклею к швабре и закажу ему самое дорогое вино. А ты останешься здесь и будешь доедать вчерашний суп в компании своего идеального «Я».

Геннадий представил эту картину. Стало обидно. Генри в его воображении уже вовсю флиртовал с Люсей, обсуждая инвестиции в метавселенные, пока Гена хлебал борщ.

– Подожди! – Гена бросился к шкафу. – Ему нельзя вино, у него… у него нет печени, он цифровой!

Он выскочил в коридор, на ходу пытаясь втянуть живот так сильно, чтобы казаться таким же плоским, как экран смартфона. Весь вечер в ресторане Гена страдал. Он не ел хинкали, потому что Генри на фото употреблял только тартар из тунца. Он сидел с таким выпрямленным позвоночником, будто в него вставили лом, и смотрел на Люсю взглядом «загадочного миллиардера», отчего казалось, что у него просто начался нервный тик.

– Гена, прекрати, – не выдержала Люся. – Ты надулся так, что сейчас лопнешь. У тебя лицо цвета свеклы. Генри твой так не делал!

– Потому что у Генри… – просипел Гена, теряя сознание от нехватки кислорода, – …у него фильтр «Свежесть» на 140 процентов выкручен! А у меня тут… духота и реальность!

Он шумно выдохнул, и живот с победным плеском вывалился обратно поверх ремня. Напряжение спало. Гена схватил остывшую хинкалину, и сок брызнул ему прямо на рубашку.

– Вот! – Люся довольно улыбнулась. – Вот это мой Гена. Живой, пятнистый, настоящий. А твой Генри – скучный тип. С ним даже поржать нельзя, он же только и делает, что вдаль смотрит.

Геннадий вытер жирный подбородок салфеткой и посмотрел на экран телефона. Генри все так же идеально улыбался из Исландии. Гена нажал кнопку «Удалить приложение».

– Знаешь, Люсь, – сказал он, заказывая вторую порцию. – Быть доппельгангером самого себя – это слишком тяжелая работа. У меня на нее квалификации не хватает.

Щукариха

В деревне она была самой молодой… пенсионеркой. И хотя по возрасту Щукариха уже считалась бабушкой, по внешнему виду этого не скажешь. Женщина как замерла на отметке в сорок пять, так и осталась навечно «бабой ягодкой опять».

О, это была настоящая легенда! Все говорили, что у Щукарихи золотые руки и грация как у кошки. Женщина умела делать все на свете – и варенье сварить, и рыбку наудить. А уж какой травяной чай она делала!.. Говорят, в этом напитке и был секрет ее моложавого вида.

Но еще больше Щукариха славилась своим мастерством заинтересовывать мужчин. В нее была влюблена вся мужская половина деревни – от мала до велика. За ней пытался приударить даже столетний дед Василий, который прошел всю Великую Отечественную от и до… воюя прямо с родной печи.

Каждое утро, едва солнце начинало лучиться над горизонтом, Щукариха выходила на улицу, закутавшись в яркий платок и с корзинкой в руках. Женщина собирала растения для своего легендарного чая. Мужчины даже издалека приходили к ней за ее волшебным напитком, а она, кокетничая с ними, предлагала им не только чаек, но и что-то поинтереснее…

Однажды к ней явился сосед – двадцатилетний паренек Егорка. Он попросил помочь ему с работами на огороде. Щукариха, улыбнувшись, согласилась, но выдвинула условие:

– Я тебе помогу с огородом, а ты мне тоже поможешь… Потом скажу, что делать.

Егорка, естественно, согласился, ведь никто не мог противиться обаянию этой женщины.

Работа закипела. Щукариха, наклонившись над грядками, показывала свои навыки как в огородничестве, так и в искусстве флирта.

– Гляди, Егорушка, как я морковку сажаю, – говорила Щукариха. – Главное – помнить про расстояние, чтобы каждая морковка росла и другой не мешала.

Парень краснел и старался не отвлекаться, но его глаза все равно ускользали к ее ярким юбкам.

А Щукариха тем временем рассказывала истории из своей долгой жизни. Например, однажды она пыталась наловить рыбы бреднем, а вместо этого в сеть попалась целая ватага мальчишек, которые решили поглазеть на голые телеса рыбачки. Женщина хитро, как заправская щука, подмигнула Егору и прибавила:

– Ну, не зря же я училась всю жизнь ловить не только рыб!

Женщина взглянула на парня, а потом ударила себя по лбу:

– Вспомнила! Ты же, Егорушка, тоже был среди тех мальчишек, которые за мной подглядывали!

Парень покраснел еще сильнее.

– Скажи, Егорушка, а у тебя женщины уже были? – игриво спросила Щукариха.

– Конечно, были, – смущенно ответил парень.

– А пенсионерки?

– И пенсионерки были. Одна.

Щукариха оторвалась от работы, выпрямилась и с интересом взглянула на хозяина огорода.

– Так-так, Егорушка, это уже становится любопытно, – засмеялась она. – А ты, случаем, не геронтофил?

– А что это? – удивился молодой человек.

– А это когда молодых извращенцев на старух тянет, – объяснила Щукариха.

– На старух меня не тянет, – насупился Егор. – Она молодая была… относительно. Из балерин. Они рано на пенсию выходят.

После работы парочка решила отдохнуть и выпить по чашке ее легендарного чая. Щукариха пригласила его к себе и, налив напиток, заявила:

– Этот чай улучшает не только здоровье, но и настроение.

Егор, выпив, ощутил, как им овладевает легкость. Он вдруг понял, что Щукариха – это не просто женщина, а настоящая колдунья. И хотя он не знал, что конкретно было в ее чае, одно ему было известно точно: с Щукарихой жизнь становится веселее и ярче!

Затем она наклонилась близко к Егору, поправила невидимую складку на его рубахе и шепнула так, что слышно было только ему, да еще кошке, которая возле стола терлась:

– Сегодня ты устал, Егорушка, весь день ведь работали. А завтра приходи… не стесняйся. Тогда и скажу тебе об ответной услуге. Если что, заходи, скажем, вечерком. У меня ведь не только чаек есть, но и клубничка в погребе припрятана. Спелая, сладкая… Прям как наша жизнь деревенская, если жить умеючи…