Меня не надо, а я есть. Как преодолеть травму отвержения и вернуть уважение к себе

Важное замечание: это не означает, что если кто-то не выполняет взятую на себя работу, мне не следует делать выводы о надежности такого партнера. Однако выводы можно сделать и без лишнего драматизма и убежденности, что меня предали.

«Если друг оказался вдруг»… Отвержение и отказ

И все же почему отказ, фрустрация от нарушенных планов, порой доставляет такую боль? С какой глубинной потребностью это связано?

Конечно, отказ неприятен сам по себе. Он бьет по самолюбию, особенно болезненно его переживают как раз те, кто просит редко и неохотно. Многим из нас трудно обращаться за помощью именно из-за страха получить отказ или обнаружить свою слабость. Однако бывает, что в основе отвержения лежат еще более глубокие причины, и эмоциональная боль уходит корнями в отношения с собой, а не с другими.

Черная неблагодарность и коварный младенец. История Тани.

Одна знакомая мне молодая мама однажды попала в жесточайшее отвержение – и виной этому был ее восьмимесячный сын. Таня очень гордилась тем, что в своей семье была первой из нескольких поколений мам, кому удалось наладить грудное вскармливание: и мама ее, и бабушка, как ни бились, бросали кормить в самом начале пути, и в семье бытовала убежденность, что «у наших женщин нет молока». Однако Таня подошла к вопросу с максимальным упорством, брала консультации, боролась с маститами – и наконец молоко потекло рекой, и кормление стало безоблачным и глубоко удовлетворительным для обеих сторон процессом. И мать, и дитя наслаждались безмятежным контактом, и Таня ревностно давала грудь не только по первому требованию, но и во всех непонятных ситуациях тоже.

В ее глазах кормление стало главным, что делало ее хорошей матерью.

Пока однажды не произошло то, чего она не ожидала. В один прекрасный вечер она предложила ребенку грудь, а он едва сделал пару глотков, а потом сверкнул на нее глазенками, как ей показалось, недоброжелательно и вцепился в нежную плоть своими новенькими острыми зубами. Страшный вопль на секунду обескуражил младенца, но потом он зашелся в испуганном реве.

Так случилось, что я, к тому моменту уже подрастившая двоих детей, была рядом. Огромное сочувствие пронзило меня – мне ли не помнить, как это больно. И чудовищно обидно – почему-то кусание и отказ от груди воспринимается как ужасное злодейство и вероломство собственного дитяти, пронзительная боль застает тебя врасплох и вызывает целую гамму чувств: изумление, возмущение, даже гнев.

Но Таня, казалось, была потрясена до самых основ.

На лице ее возникла узнаваемая маска отвержения – застывшие мускулы и яркие, мрачные глаза. Человек в таком состоянии выглядит одновременно несчастным и яростным.

– Что ж, – сказала она мне и отцу ребенка, глядевшим на нее с состраданием, – значит, на этом мое грудное вскармливание прекращается.

Напрасно мы пытались ей сказать, что это не злобный замысел и черная неблагодарность, а очередной этап, когда ребенок изучает свои новые возможности. Таня в тот момент совершенно не готова была увидеть в этом поступке игру пытливого ума. Она видела именно черную неблагодарность и удар исподтишка. Я ее понимала – у меня возникали похожие ощущения в подобных ситуациях, но не отменять же кормление грудью напрочь!

– Ну что ж, – сказал мудрый Танин супруг, – ты уже больше полугода его кормила, можно и закончить.

«Это меня сильно успокоило, – рассказывала потом Таня. – Раз можно и закончить, то можно и не заканчивать!»

К тому же через полчаса она нашла для себя объяснение, которое позволило ей примириться с ребенком. Проанализировав свои действия (иногда рациональный склад ума обладает большими преимуществами), она пришла к выводу, что слишком часто предлагает сыну грудь – не учитывая, что он уже вполне неплохо осваивает прикорм.

Радикальное решение было отменено, а в своем материнском дневнике она написала в свойственной ей манере такие строки:

Пережили то, что в спецлитературе называется nursing strike – забастовка, временный отказ. Двенадцать часов кормились исключительно внешней пищей: иного он не просил, а я не предлагала, вспомнив свою основную коммуникационную добродетель – уважение к личным границам. ГВ по требованию, так ГВ по требованию – либералы мы или кто. С тех пор кусаний, по счастью, не повторялось – кормления же возобновились едва ль не чаще прежнего, но уже всегда по внятной и настойчивой просьбе.

Ремонт равняется двум пожарам

Я приведу в пример свою историю, которая оказалась для меня поучительной и дала пищу для размышлений на эту тему.

Кто жил в квартире одновременно с ее ремонтом, знает, что в какой-то момент остается один шаг до полного коллапса.

Но я ухитрялась разруливать массу больших и маленьких задач, принимать клиентов в свободной от ремонта комнате и как-то держать в узде мастера Сергея, который норовил сбежать налево, делать ремонты неизвестным мне соперникам.

Я все продумала. Утром во вторник я должна была попасть в «Икею», купить там все необходимое для завершения ремонта, и в среду оставался один день, в который мастер Сергей клятвенно обещал все закончить, чтоб потом отбыть на две недели на родину, в Беларусь.

Счастье замаячило на горизонте.

Осталось найти вменяемого человека, который отвезет меня в «Икею» и не даст мне впасть в транс. Я из тех людей, которые в больших магазинах полностью теряют ориентацию в пространстве. А тут еще приходилось перейти на язык муми-троллей, когда вместо шкафов и ковриков ты покупаешь какие-то скнуфы и хрюндики, при этом надо сначала выбрать их на выставке, а потом найти расчлененными на складских полках.

При этом ты находишься в специфическом раже, когда тебе нужно все везде и сразу. Критическое мышление выходит из чата, и вот у тебя уже четыре пледа, подсвечник и сушилка для овощей, которые тебе даром не сдались.

Для моего мозга это оказывается запредельной нагрузкой, он вспенивается. Я забываю свой телефон в детской кроватке и беспорядочно бегаю по этажам.

Поэтому мне был нужен невозмутимый попутчик, который не даст пропасть, поможет все загрузить и выгрузить и мягко встряхнет за плечи, чтобы голова встала на место.

Мой друг Саша был идеальным кандидатом. За десять лет мы с ним вместе съели пуд соли, сахара и перца. Наша дружба знавала разные времена и принимала самые экзотические формы, но однажды страсти улеглись, и теперь мы просто очень близкие люди и с ним, и с его женой. При ее попустительстве и полном одобрении мы иногда ведем себя как сварливая семейная пара, где я играю роль компульсивной жены-транжиры, а он – занудного скупердяя.

В общем, обратиться к Саше было абсолютно естественно, и он ответил: конечно, не вопрос. Я несколько раз уточнила, что ехать надо именно во вторник. И в понедельник вечером написала ему, не ожидая подвоха.

– Ну что насчет завтра, когда тебя ждать?

– Слушай… А завтра-то я никак не могу…

Ну что, я сразу провалилась на несколько этажей. Чувство отвержения было таким стремительным, что я мгновенно залилась слезами. И одновременно меня душил такой гнев, что я едва могла дышать.

Тоже мне, друг называется!

Это было ощущение яркого инсайта: вот теперь «вся правда» о его отношении ко мне стала ясна. Все эти годы, говорила мне эта ядовитая ясность, он был для меня куда более важен, чем я для него. Это неравенство было настолько мучительно несправедливым, что хотелось немедленно испариться из чата и из отношений. Оставалось только выбрать, высказать ли напоследок ему все свое негодование или написать что-то максимально ледяное, например: «А! ну ок», – и исчезнуть.

Но и то и другое означало бы полный разрыв. А я была в отчаянном положении. Выбора не было – мне все равно надо было действовать по своему плану.

– Слушай, я допускаю, что у меня реакция не очень адекватная, потому что я в полной растерянности и в слезах с этим ремонтом, но мне непременно нужно поехать именно завтра.

– Я даже не знаю, что делать… У меня завтра встреча с адвокатом.

Черт, подумала я, ну и почему ты назначил встречу именно на завтра, когда я так четко обозначила, что мне нужен именно этот день! Мне пришлось лихорадочно соображать сквозь обиду. Я спросила, сможет ли он хотя бы приехать за мной, если я туда доберусь сама и выберу все, что мне нужно, а он поможет собрать.

– Слушай, это вариант! – повеселел Саша. – Завтра тогда уточним.

Утро вечера мудренее

Утром он позвонил и сказал, что встреча его отменилась и он может за мной заехать. Мы мчались по Ленинградке, и он рассказывал, что несколько недель адвокат по важному для него делу не мог найти для него окно и вот наконец позвал его к себе на дачу – он, конечно, должен был поехать. Но все снова сорвалось.

А я ехала рядом и втайне ликовала, что не нажала гашетку и не взорвала своей реакцией наши отношения. Дело в том, что когда на меня снизошло это специфическое искажение – «ну вот, теперь я открыла страшную правду и знаю, как ты ко мне относишься», – в нем были, помимо упоения своей правотой и мстительными мыслями, ужасное одиночество и печаль. Чувства плескались от стыда и отчаяния к беспомощному гневу, и казалось, что спасти может только разрыв. Самоуничтожение из отношений. Мне надо уйти, оставив дыру имени себя. И это самоуничтожение уносило в бездну все прекрасное, что некогда эти отношения содержали: и письма, и смех, и совместные попойки, и это чувство заговорщиков, которое свойственно близким людям. Улетая в эту адскую воронку, обесцененные воспоминания оставляли по себе страшную пустоту.

Но сейчас, наутро, мне было понятно, что на чаше его весов важная встреча с занятым человеком, который позарез нужен, и поездка в «Икею», которая в принципе может случиться в другой день или вовсе обойтись без него, были действительно неравноценны. Хотя вчера мне это казалось вселенской несправедливостью.

Секрет загадочного молчания. История Эли

Отложить решение на утро, «переспать с ним» – это вообще великая мудрость. Моя подруга Эля три дня не получала сообщений от своего нового бойфренда. Он жил в другой стране и общались они в чате, довольно регулярно. К концу третьего дня она уже была готова к разрыву и мстительно представляла, как он ей что-то напишет, а ее ответное «привет» будет холоднее льда. Он появился как раз в разгар ее мрачных фантазий и сказал, что на три дня исчез с радаров, потому что готовился к колоноскопии и ненавидел все человечество. Эля не стала выяснять подробности, просто посочувствовала и попросила впредь предупреждать перед отправлением во внутреннюю эмиграцию. С тех пор она с успехом рассказывает эту поучительную историю на девичниках.

После часа метаний по «Икее» Саша внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Слушай, я понимаю теперь, почему тебе так важно было, чтобы я с тобой поехал. Ты прямо в пятилетнего ребенка превращаешься, тебе нужен кто-то рядом, чтобы не потеряться…

И я еще раз порадовалась, что мне не пришлось предъявлять ему всю свою уязвимость в форме упрека и требования. Он и сам был в состоянии все увидеть, потому что он достаточно внимательный и надежный друг.

Всемогущество под вопросом

И тут я поняла еще одну важную вещь: настоящая уязвимость была не в том, что я не могу сама купить мебель. И даже не в том, что я недостаточно любима своим другом. Настоящая уязвимость в том, что я все ставила на карту, полагаясь на свой контроль.

Потребность контролировать происходящее возникает у каждого из нас довольно рано – в тот самый момент, когда ребенок ставит под сомнение врожденное всемогущество.

Ведь поначалу младенец – царь в доме. Он замерз – его согрели, проголодался – покормили. Но по мере того как усложняются его желания, ребенок начинает подозревать, что пульт управления людьми так же недоступен ему, как пульт от телевизора на высокой полке. Годам к двум-трем фрустрация от того, что мир не подчиняется его желаниям, накрывает ребенка с головой, и в нем возникает протест. Мир был послушным, я это помню, а теперь он отвергает меня с моей волей! Значит, или мир никуда не годится, или я ничего не могу, или и то и другое.

Мы еще расскажем, как формируются в детстве паттерны взаимодействий с родителями и ожиданий от мира, но здесь заметим, что любая фрустрация, любой случай, когда я чего-то хочу, жду, но не получаю, содержит в себе досаду от потери контроля и зерна отвержения.

Иначе говоря, если я пытаюсь жестко контролировать исполнение своих планов, не закладывая «припуск на швы», не допуская заранее, что мир может мне не во всем подчиниться, я приближаю реакцию отвержения. Здесь можно вспомнить один из лучших принципов позитивного мышления – «нас устраивает любой результат, особенно – другой».

Когда мечта становится прокрустовым ложем

На меня произвела сильное впечатление промелькнувшая в социальной сети история одной моей коллеги. Она страстно возмечтала встретить Новый год в своей новой квартире, где осенью уже завершался большой прекрасный ремонт, и не готова была даже допустить мысль, что мастера могут не успеть к сроку. Она представляла себе, как 1 января она идет босыми ногами по новому паркету к большому панорамному окну, с бокалом шампанского и в вечернем платье – и эта картинка была ее триумфом, ее заслуженной наградой за огромный труд, который она вложила в свои достижения. И все шло по плану, но за месяц до срока она обнаружила, что паркет был положен неровно. В ярости она принудила рабочих все переделать, они подчинились, но свалили грудой в углу бракованные доски – и при сварке каких-то конструкций для кухни дерево вспыхнуло, и пожар уничтожил комнату. Мечта о жизни новом доме была отложена на целую вечность.

Даже читать об этом опыте было мучительно – но меня воодушевило, что она извлекла из этой истории мощный урок. Вместо того чтобы проклинать криворуких мастеров, она всерьез задумалась о том, как ее подчинила себе картинка из воображения. Она настолько прикипела к ней, словно без этих декораций Новый год и вовсе не наступит, и это ослепило ее.

Если не оставлять судьбе свободу творчески вмешиваться в наши планы, если только реактивно злиться на несовпадения реальности с фантазией, мы теряем баланс и готовим себе проторенную дорогу, где жесткие ожидания чередуются с фрустрациями.

Так что, спросите вы, значит, мечтать вредно? Нет, ничуть не вредно. Но принимать, что если мечта становится прокрустовым ложем, в которое надо во что бы то ни стало втиснуть действительность, мы вместо устойчивости и гибкости получим жесткость и хрупкость.

Выводы

– Говорят, что эгоизм – это не когда ты делаешь что хочешь, а когда ты хочешь других заставить делать то, что ты хочешь. Полагаясь на свой контроль, мы иногда ждем от людей, что они будут действовать в согласии с нашим планом. Но поскольку сами мы не хотим быть эгоистами, то чувствуем стыд за это манипулятивное намерение. А стыд испытывать неприятно – и тогда мы пытаемся преодолеть его праведным гневом даже там, где основания для него слабоваты.

– Иногда реакцией на отказ становится не гнев и не агрессия – боль отвержения выражается в горькой досаде на себя, в замирании или замыкании. Это одновременно обрубает путь к дальнейшему общению и уводит в аутоагрессивные, депрессивные мысли. Человек проваливается в глубокое одиночество и стыд за то, что он «подставился», или «раскатал губу», или вообще понадеялся на кого-то кроме себя самого.

– Мы можем всерьез пораниться, если человек не делает шагов, которых мы от него ждем. Но, скорее всего, эта боль происходит не столько от его злостного и намеренного игнора, сколько от наших жестких представлений о «правильном» поведении, от нашей тревоги и неуверенности, от внутренней готовности к отвержению.

– И главное – отказ может как быть, так и не быть маркером неприязненного отношения. Об отношении к нам человека можно судить только по его намеренным действиям: по словам и поступкам, а не по тому, что человек не смог сделать для нас. Стоит по меньшей мере обсудить причину отказа не из защитной-нападающей позиции. После разъяснения подчас обнаруживаются совсем не те причины, которые нам подсказывало уязвленное воображение.

– Как это ни трудно бывает, прямо сказать, насколько вы нуждаетесь в помощи, полезно и правильно: человек может не догадываться, что его помощь действительно нужна. Если у обоих есть стремление сохранить отношения, открыть свою уязвимость – более безопасная стратегия, чем умолчание.

– Иногда, если беспристрастно разглядеть повод, вызвавший реакцию отвержения, то отношения остаются – да, помятые, не слишком идеальные, знавшие разные времена, со шрамами и претензиями, но живые. В кругу каждого человека есть и отзывчивые, и невнимательные люди, и на кого-то, возможно, нельзя рассчитывать в трудную минуту. Но они нравятся нам и приносят радость какими-то иными качествами: скажем, от них можно чему-то научиться или просто с ними бывает весело.

Мышление, которое не помогает:

– «Сама виновата, нечего рассчитывать на других» – такое неискреннее решение никакой пользы не принесет. Оно не очерчивает зоны ответственности, оставляя нас в черно-белой картинке. Да и прожить жизнь, никогда не рассчитывая на других, человек не может.

– «Просто забудь!» – сильные чувства, задвинутые на дальний план, никуда не деваются. Они приходят как сигнал о нашей глубинной потребности и будут приходить раз за разом, пока эта потребность не будет осознана.

Что может помочь:

– Разделить, где факт, а где моя фантазия. Факт: «Саша не может поехать со мной». Фантазия: «Значит, я для него ничего не значу».

– Не предпринимать ответных действий сгоряча, дать себе время на обдумывание реакции, и при этом постараться соблюсти баланс между уважением к своим чувствам и к чувствам собеседника. Если учесть это условие, то впоследствии будет легче рефлексировать, а не разгребать завалы взорванных отношений.

Важное замечание: друзья и вправду бывают разные, и делать выводы об отношениях иногда приходится. Конечно, извне никто не может судить о том, почему мы иногда ценим те или иные дружбы, а праведное возмущение, которое разгорается в моменты обиды, это как раз «взгляд извне» – из черно-белого морализма. Друг может быть веселым раздолбаем и эгоистом, но настолько хорошо слушать или развлекать в трудную минуту, что мы в ответ легко прощаем ему не застеленную после ночевки в нашем доме постель или неотвеченный звонок.

И при этом, если он систематически обещает и не делает или пренебрегает вашими чувствами, если на него совсем нельзя положиться, это серьезное основание, чтоб вы позаботились о собственной психологической безопасности и пересмотрели свои ожидания и ваши отношения.

Ад без права переписки. Отвержение и потребность в признании

Поначалу мне казалось, что сила, с которой я переживаю фрустрацию от взаимодействия с кем-то, пропорциональна значимости для меня этих отношений. Если так нестерпимо обидно, что человек не поставил меня в приоритет, – значит, он для меня ценный.

Но эта пропорция не всегда срабатывает.

Я помню, как однажды мой восьмилетний сын пришел из школы и в отчаянии сказал, что с ним никто не хочет дружить. Посочувствовав ему – это ведь и правда одно из самых тяжких переживаний детства, и тут даже самый благополучный ребенок сомневается, что он интересен миру, – я задала ему вопрос: а с кем из своего класса он сам действительно хотел бы дружить? С удивлением он понял, что как раз те, кто его отвергал, демонстративно игнорировал или дразнил, были ему меньше всего интересны как друзья. Их поведение задевало его уверенность в себе, но само по себе их внимание не представляло для него ценности. И это осознание помогло ему впоследствии искать друзей по другим критериям, не давать отвержению помрачить его взгляд на мир.

Но, как это часто бывает, со стороны замечать такие искажения легче, чем изнутри.

Меня нельзя бросить, только потерять

После развода мне пришлось заново осваивать романтические отношения: поскольку я вышла замуж совсем рано, то к 34 годам, после пятнадцатилетнего брака, я чувствовала себя как выпускница Смольного.

С той разницей, что развод, конечно, несколько подорвал мое ощущение безопасности и доверие к миру мужчин.

Я обнаружила, что когда взаимоотношения достигали определенной фазы, я раз за разом сталкивалась с ощущением, что предмет моей влюбленности не оправдывает моих ожиданий. Поступает не так, как я от него жду. Не приоритезирует в должной мере. Словом, «тигру недокладывают мяса».

Каждый раз гордость вставала на дыбы – «раз так, значит, он не смог меня оценить».

При этом мне было важно, чтоб при расставании я осталась правой, чтоб человек потом всю жизнь сокрушался: «Счастье было так возможно, а я ее потерял!»

И часто мне казалось, что я слишком сильно привязываюсь к человеку, раз меня так задевает его невнимание, что я слишком очаровываюсь, – и потом горько расплачиваюсь за доверчивое сердце.

Но одна история убедила меня, что дело совсем не в этом.

Эпистолярный наркотик

Однажды на сайте знакомств у меня началась переписка с мужчиной, который показался мне интересным собеседником. Я даже, в общем-то, и не искала ничего серьезного – просто, слово за слово, выяснилось, что он психолог по первому образованию, но так и не стал этим заниматься, а вот какие-то мои замечания и мысли его заинтересовали. Он был из тех, кто умеет расспрашивать и ценить умную беседу.

Общение наше было целиком онлайн – плавно перетекло в обмен письмами, потому что в тот момент мы находились в разных странах, я в Москве, а он – в другой стране в длительной командировке.

В общем, мы подняли такие темы, о которых я и сама много думала и писала, и в ответ на его интерес с довольно большим энтузиазмом стала посылать ему свои статьи и посты, и мне хотелось расширить и углубить впечатление от моего блестящего интеллекта и литературного таланта. Мне хотелось от него обратной связи, новых вопросов.

Но вот загвоздка – несмотря на вежливость, уважение и интерес, мой визави, в общем-то, не подписывался на переписку с «академиком в чепце».

А я, честно говоря, мало что о нем знала, кроме базовых фактов биографии, которыми он успел поделиться.

И самое мучительное было в том, что между нами было восемь часовых поясов, и это задавало свой ритм обмену письмами. Если с утра письма от него не было, значит, до вечера точно не будет.

И это была пытка.

Что это, нетерпение сердца?

Значимость именно этого человека в моей жизни была смехотворна – я ни разу не видела его во плоти, только пару фотографий с сайта.

Но утром я первым делом проверяла почту, и когда она была пуста, меня затапливало раздражение, мучили досада и претензия.

Этот голос гнева иногда притворялся разумным, но даже его рассудительность была обесценивающей.

«Что за ерунда? – говорил этот голос. – Он нам никто и звать его никак. Он не обещал жениться или поддерживать с тобой переписку, он, строго говоря, у тебя вообще ничего не просил!

Да он, в конце концов, сам пока ничего особенно интересного не написал, только умеренные и вежливые похвалы твоим текстам».

Но каждое утро, когда письмо не приходило, я ощущала это как жесточайшую ломку. Словно я заключила контракт с дилером некоего эпистолярного наркотика, а он жестко срывает все договоренности.

Почему мне так плохо?

Когда я остывала, во мне просыпался исследовательский интерес. Значит, догадывалась я, тяжесть моей фрустрация из-за обманутых ожиданий связана не с тем, насколько несправедливо со мной поступают и насколько значимы эти отношения. Эта могущественная эмоция возникает из самого «облома» – и попытка найти ей оправдание, обвиняя «обидчика», ведет меня в никуда!

Тот опыт заставил меня искать способы справиться с помешательством, «не привлекая внимания санитаров». Я находила способы отвлекаться, применяла дыхательные техники и старалась не посылать пассивно-агрессивные письма незадачливому корреспонденту. Иногда я даже их писала, но откладывала на утро и не отправляла.

Потом, через несколько месяцев, когда он вернулся в Москву, а я уже давно остыла и увлеклась другими отношениями, мы с ним встретились и славно погуляли. Особой «химии» у нас не возникло, но мы мирно побеседовали «о мире и о любви», как приятели.

В чем же была моя уязвимость? Почему я так ранилась об его вежливую безучастность?

Сейчас я понимаю, что сам интерес к моим мыслям, восхищение моими талантами оказались так для меня желанны, что, не получая их, я начала испытывать синдром отмены. Я попала в круговорот зависимости.

Более подробно о связи дофаминов, зависимости, «эйфории валидации» и противоположной ей «дисфории отвержения» мы будем говорить во второй части книги, в главе, раскрывающей нейрофизиологическую природу этих реакций.