Меня не надо, а я есть. Как преодолеть травму отвержения и вернуть уважение к себе

Отвержение может иметь разную природу, а проявляется при этом очень похоже. Но в одном случае, например в прошлом, у человека череда тяжелых и болезненных событий, и его реакция – это эхо такого опыта. А в другом случае мгновенная боль отвержения может быть связана с трудностями в регуляции гормона дофамина. По этой книге вы точно не сумеете поставить себе «диагноз», но информацию для размышлений можете получить, а значит, и дорожную карту. Само понимание, что ты такой не один, что есть много людей с похожим устройством или опытом. Тот факт, что наука всерьез ищет причины и пути решения этих проблем, возвращает нам надежду и опору.

«Разные направления в психологии по-разному трактуют природу психического. Это можно сравнить с рассмотрением города с разных сторон: с севера, юга, востока или запада. Каждый ракурс открывает свои особенности, и только их совокупность дает более полное представление», – пишет в учебнике «Введение в общую психологию» выдающийся специалист Юлия Борисовна Гиппенрейтер.

Я немного расскажу о том, как психология изучала природу отвержения, связывая ее и с травмами развития, и с шоковыми стрессовыми расстройствами, и с нейрофизиологией. Отвержение – это не болезнь психики, это боль любой живой души, и она рождается из природы сознания, и люди во все времена мечтали ее исследовать и облегчить.

Может быть, кто-то узнает свои паттерны поведения в описании травмы привязанности и решит глубже изучить литературу на эту тему или обратится за помощью. А кого-то зацепит тема нейроотличности, и его интерес пойдет в этом направлении, благо в последние годы интерес к ней растет повсюду в мире – и материалов, научных и популярных, появилось великое множество.

И наконец, в третьей части я поделюсь своими способами одолевать реакцию отвержения, которые работают для меня и для тех, кому я помогаю как консультант.

Не все в себе и своих реакциях мы можем контролировать. Но мы можем научиться владеть собой и приходить в баланс. Я постараюсь показать, как много мы на самом деле можем для этого сделать, и предложу понятный алгоритм, который позволит в самых мучительных переживаниях дать себе любящее внимание и заботу. А если ваш близкий человек болезненно чувствителен к отвержению, расскажу, как можно помочь ему раниться меньше.

Чтобы все решения, внешние и внутренние, шли от чистого сердца, от честного осознания, от стараний несломленного духа.

Часть 1. Когда боль застает врасплох

Зоны уязвимости

Исследовать свою уязвимость – значит понять, почему мне так больно и сложно в некоторых ситуациях. Независимо от того, насколько намеренно мне причинили боль.

Это само по себе уязвимое место в моих рассуждениях. Потому что здесь у многих читателей могут возникнуть вполне резонные возражения:

Почему мы начинаем с уязвимости? Почему не признать, что окружающие могут быть равнодушными и жестокими, а мир – несправедливым?

Конечно, мир бывает холодным и неприветливым. Замечать хамское отношение, проводить границу, когда кто-то навязывает нам обесценивающую критику или пытается самоутвердиться за наш счет, – это очень важно.

Но задача этой книги – не изменить окружающих (увы, мы бессильны заставить кого-то быть добрее), а изучить свои собственные «зыбучие пески» и те триггеры, где обычный отказ превращается в пытку. Чтобы случаи искаженного, слишком болезненного восприятия в ситуациях, которые того не стоят, ранили нас меньше, чтобы мы не разрушали то, что не стоит разрушать.

Потому что знание своих триггерных точек позволит нам не рубить с плеча, а хотя бы дать себе отдышаться. Как ни парадоксально, но именно точное знание своих тонких мест со временем рождает уверенность, чтобы действовать решительно в нужный момент.

Из «Анны Карениной»: как работает уязвимость

Уже в завязке романа «Анна Каренина» мы попадаем в гущу драматической ситуации в семье Облонских – ссора Долли и Стивы из-за измены мужа. Долли попадает в страшное отвержение, обнаружив предательство Стивы. Уязвлено ее самолюбие, ее достоинство. Ее мучают и «пошлость» ситуации – роман с гувернанткой-француженкой, – и безвыходность ее положения. С точки зрения общества, с одной стороны, эти «шалости» не тянут на серьезный грех, но одновременно это делает Долли, как ей кажется, жалкой в глазах других. Она представляет себе, что счастливые любовники смеются над ней или – что ей кажется еще более ужасным – делают вид, что ее вовсе нет. Нет ни малейшей извиняющей Стиву причины – но и уйти у нее не хватает духу.

И здесь кто-то из моих читателей скажет: но ведь все ощущения Долли соответствуют причине, разве можно не почувствовать отвержения, когда измена несомненна?

Давайте признаем: выбор в такой ситуации может быть любой, и судить о его правильности со стороны – это пустая затея. Недаром Толстой начинает с того, что все несчастные семьи несчастливы по-своему. Разве нам не приходилось видеть людей, которые не расставались и выбирали свой сложный, ни разу не стерильный, семейный сценарий? В истории моего рода есть семьи, где на адюльтеры закрывали глаза, и при этом жена была в глазах мужа на недосягаемом пьедестале, а семья как организм была по-своему счастлива. Есть пример, когда серьезный роман одного из супругов был тайной для всего мира, кроме этих троих, и известно это стало через много лет после смерти всех участников из найденных под ванной дневников.

Можем ли мы судить о том, какой выбор правильный для Долли? Единственное, что нам известно – она не заканчивает жизнь под колесами поезда.

Так чему нас учит эта история в разрезе темы отвержения?

Мы видим, что боль, которую испытывает Долли, ее муки, касаются не столько события измены, сколько более широкого контекста ее отношений с собой.

…Это не может так остаться, что она должна предпринять что-нибудь, наказать, осрамить его, отомстить ему хоть малою частью той боли, которую он ей сделал.

«Да, он счастлив и доволен! – подумала она. – А я?… И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту».

Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь.

Долли глубоко сомневается в том, что она вызывает любовь окружающих. На фоне обаятельного цветущего мужа она чувствует себя старой и измученной, и ей кажется, что все вокруг примут его сторону и будут обесценивать ее боль. Потому так важно, что приехавшая к ней Анна сразу же выступает как близкий и любящий друг (сознавая, что она «под подозрением» у Долли, поскольку она сестра изменщика). Не столько сам разговор исцеляет боль Долли, а то, что Анна возвращает ей достоинство, не пытаясь преуменьшить ее переживания и показывая, что Долли любят и ценят близкие. «Только бы не вздумала она утешать меня! – думала Долли. – Все утешения, и увещания, и прощения христианские – все это я уж тысячу раз передумала, и все это не годится».

И эмпатичная Анна это чувствует:

– Долли, милая! – сказала она. – Я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!

Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выражения. Она сказала:

– Утешить меня нельзя. Все потеряно после того, что было, все пропало!

И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось. Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:

– Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этом ужасном положении? – вот о чем надо подумать.

– Все кончено, и больше ничего, – сказала Долли. – И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.

– Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне все.

Долли посмотрела на нее вопросительно.

Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.

Анна дает понять Долли, что та любима, и важно, чтобы она сама приняла решение. Выслушав и поняв Долли, свидетельствуя, что Стива и жалок, и пристыжен, она говорит ровно то, что Долли слышать важнее всего – что она была и остается достойна самой искренней любви и уважения.

– Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его…

Не будем здесь судить, насколько «правильно» было Долли простить Стиву, – о том, куда пошла бы такая история, надо было бы писать отдельный фанфик. Главное, что мучительная пустота на месте женского самолюбия Долли оказалась заполнена правдивым аргументом, пусть он и относился к прошлому. Это заставляет Долли очнуться и остановить черную волну обесценивания всей прошедшей жизни, потому что она вспоминает, что Стива когда-то и любил, и уважал ее.

Ничего не изменилось, произошедшее не отменено, но пытка Доллиной души остановлена. На происходящее можно взглянуть более трезво, по крайней мере – не из полного бессилия и саморазрушения.

Чтобы понять, что делает нас уязвимыми, я предлагаю вспомнить концепцию «кувшина эмоций».

«Кувшин эмоций»: как устроена наша реакция

Юлия Борисовна Гиппенрейтер в своей хрестоматийной книге для родителей «Общаться с ребенком. Как?» предлагает рассматривать «разрушительные» эмоции – гнев, агрессию, злобу – как внешний слой, который выплескивается из «кувшина». Внутри у «кувшина» несколько таких слоев – уровней.

1. Верхний слой: гнев, злоба, агрессия – защитные реакции, которые прикрывают собой следующий слой.

2. Второй слой: боль, обида, страх – «страдательные» эмоции, которые сигнализируют, что наши глубинные потребности не удовлетворены.

3. Глубинный слой: базисные потребности – «Я любимый!», «Я хороший!», «Я могу!».

4. Самое дно: ощущение себя – «Я есмь!» или «Это Я, Господи!» – первоначальное чувство внутреннего благополучия и энергия жизни.

За каждым случаем реакции отвержения стоит наша неутоленная потребность: «я хороший, я любимый, я могу». Когда чье-то действие или бездействие ставит под сомнение одно из этих утверждений, наша потребность оказывается в дефиците.

Обычная обида говорит: «Мне плохо». Травма отвержения шепчет: «Меня не должно быть». Именно потому, что она бьет не по ситуации, а по ощущению себя. Когда вся основа личности оказывается болезненно задета, «я существую» под угрозой. На этом уровне человек беззащитен и очень одинок.

Поэтому от отвержения веет такой смертной тоской. Поэтому наша задача – не оставлять себя там, а добраться до самого дна, вооружившись фонариком осознанности.

Первое, что для этого необходимо, – признать свою уязвимость.

Признание уязвимости: «тебе сейчас очень трудно»

Придется увидеть, что у тебя есть зона ранимости, и она может быть вызвана разными причинами. Возможно, пришло время встретиться с застарелой болью, уходящей корнями в далекое прошлое, а возможно, ты просто «не в ресурсе». Может быть, ты попал в ту самую зону зыбучего песка, где тебя раз за разом выносит в сверхчувствительность.

Когда я попадаю в отвержение, мне помогает формула: «Тебе в этом месте очень трудно».

Эта фраза стала для меня выражением безусловной поддержки, подтверждением: я с тобой, я на твоей стороне.

Я говорю ее себе и другим прежде всех других выводов из ситуации, просто признавая, что боль сейчас – абсолютно реальна, даже если ее причина лежит только в субъективной реальности.

Прежде всего нужно признать, что боль почти невыносима, а все остальное – потом.

Причина лежит глубже

Потом мне станет понятнее, что на самом деле вызвало мою реакцию и как нынешний триггер связан с моими глубинными потребностями. Опыт показывает мне, что если сила ответной эмоции кажется слишком сильной – причина ее лежит глубже, чем внешняя ситуация, а зачастую и в стороне от первой интерпретации.

Непосредственно в момент реакции отвержения увидеть это крайне тяжело. Гнев и боль могут затопить настолько, что голос разума будет едва пробиваться, как раздражающий комариный писк. Обида и растерянность могут сковать вас таким оглушающим ступором, что рациональные доводы просто покажутся пустым белым шумом. Поэтому так бесполезны обычные советы: «забей», «не преувеличивай», «будь проще, и люди к тебе потянутся».

Цель моей книги – показать, что избыточную ранимость можно облегчить, если шаг за шагом исследовать ее причины, ее особенности, ее стереотипные паттерны, и возвращать себя в равновесие, следуя алгоритму.

Позже, в третьей части, я уже подробно пропишу весь порядок действий с момента, когда реакция возникла, чтобы по мере прохождения этих шагов каждый мог выйти из морока, из непримиримых чувств и стать устойчивее, спокойнее и в конечном итоге лучше отстаивать свои истинные интересы.

Где рождается боль – первые шаги в туман

Сначала я расскажу, как в разных жизненных ситуациях, где я считала, что меня отвергли или я отвергала себя сама, проявлялись истинные зоны уязвимости.

Я буду приводить примеры из наблюдений за моими клиентами и друзьями – всеми, кто достаточно откровенно поделился своим опытом и оказался готов, чтобы я рассказала о нем в книге.

Понимание, что такое чувствительность к отвержению и как с ним обходиться, приходило ко мне не в моменте, не сразу – оно стало плодом моих размышлений, моей работы с личным терапевтом. Благодаря обучению в разных терапевтических направлениях я научилась видеть происходящее со мной в разных ракурсах. Это наполнило меня не только состраданием к себе и к другим, к нашей всеобщей уязвимости, но и огромным уважением к способности человека расти и развиваться, изучая собственный внутренний мир с непредвзятым, мудрым вниманием.

Я призываю присоединиться к моим размышлениям, посмотреть под этим углом на подобные ситуации в вашей жизни. Это поможет впоследствии построить стратегию самоисцеления: ведь чтобы найти лекарство, нужно точно знать источник боли.

Когда почва уходит из-под ног. Отвержение и кризис

Это был трудный год в моей жизни. Я ушла из одних отношений и сразу попала в другие. Едва не вышла замуж, но мой жених, накануне строивший планы совместной жизни, неожиданно собрал чемодан и ушел. Параллельно меня уволили с работы, и до кучи у меня возникли серьезные проблемы с позвоночником – такие, что понадобилась операция.

Но я держалась молодцом. Все, что ни делается, – к лучшему, рассудила я. «Причина лежит в будущем», «дорогу осилит идущий», «я справлюсь, и жизнь заиграет новыми красками»: эти и другие утешительные мантры помогали мне не расклеиться.

Моя подруга-дизайнер Леся предложила мне симпатичный проект – придумать название и сделать фирменный стиль магазину детской одежды. Я выступала в качестве менеджера, вела переговоры, участвовала в креативе, но всю текстовую работу мы поручили другой нашей подруге, копирайтеру Маше. Мы трое были отличной командой, понимали друг друга с полуслова, и работать нам было весело и довольно легко. Дело шло к завершению, название заказчику понравилось – оставалось только описать все в красивом брендбуке, и это была работа Маши.

И тут возникло неожиданное обстоятельство.

– Слушай, – сказала мне Маша, – я что-то вдруг поняла, что дальше не готова участвовать в проекте. Устала, много других дел. Ты ведь прекрасно умеешь описывать фирменный стиль? Давай как раз вторую половину моего гонорара ты возьмешь себе и сама сделаешь эту часть работы? И тебе подработка не помешает. А я пас.

И эти, в общем-то, некриминальные, разумные слова повергли меня сначала в шок, потом в ярость, потом в жгучую обиду и внезапную, необъяснимую беспомощность.

Мне казалось, что меня ударили ножом в спину. Не говоря о том, что спина и правда болела так, словно в нее воткнули нож.

Чувства буквально затопили меня. И главное, мне было ясно как день, что происходящее со мной – это самое настоящее предательство, и я стала говорить об этом с друзьями, пытаясь привлечь хоть кого-то на свою сторону.

К моему удивлению, все они вежливо выслушивали меня, пожимали плечами, уточняли, получу ли я деньги за этот проект, и выносили один и тот же вердикт: ну да, может, и не очень красиво было так сливаться, но в целом не то что бы непорядочно – она же честно оставила тебе деньги.

А я задыхалась от возмущения и беспомощности. Как они все не понимают, что со мной нельзя, нельзя было так поступать?

Что стоит за вспышкой чувств

Глядя на те события из сегодняшнего дня, я уже не могу ощутить эту боль, я только помню, что она выжигала мне все нутро. И сейчас мне понятно, что эта история с брендбуком просто оказалась последней соломинкой, переломившей мне спину.

Охватившее меня на тот момент жизни ощущение незащищенности (а я была мамой двоих детей в разводе) нарастало с каждой потерей. Я потеряла любовь, надежду на семью, стабильную работу и просто провалилась в ощущение ребенка, которого оставили без поддержки, загрузили тем, что он делать сейчас не в силах.

Отчаяние и протест разом сокрушили меня, и острое горе нашло себе повод и объект для праведного гнева. Отвержение сложилось из разных кусочков паззла, но по-настоящему почувствовать свою беспомощность я была не готова, потому что мне важно было держаться и быть сильной. Для матери двоих детей «сломаться» – это, как мне казалось, непозволительная роскошь.

В этом и проявилась моя уязвимость – я переживала потерю, но не могла позволить себе быть слабой, признать, что я не могу справиться без помощи. Вместо этого я буквально по всем статьям сомневалась в себе: в способности найти работу, в том, что меня можно любить и в том, что я хорошая и достойна счастья.

Я была настолько растерзанной внутри и невозмутимой снаружи, что оказалась не способна отличить, где меня ударили, а где я сама ранюсь о любое препятствие, потому что на мне нет никакой защиты.

Разговор, изменивший судьбу

Но с другой стороны, именно эта история показала мне, насколько я хочу изменить свою жизнь. Работа копирайтера, которая до того казалась хорошим способом заработка, стала для меня мукой.

Дойдя до точки отчаяния, я рассказала своему брату, психотерапевту, что понятия не имею, что делать со своей жизнью.

– Да ладно, – ворчливо откликнулся он. – Начни уже серьезно заниматься психологией, а то ходишь тут, бесплатно всех терапируешь.

Это не слишком нежное замечание произвело на меня неожиданное воздействие. Мой брат всегда был довольно суров и скептичен ко мне, и его благословение дорогого стоило. И оно как будто ответило на желание, в котором я сама не готова себе была признаться. Разные дороги привели к перекрестку, где жизнь должна была поменяться. Я не могла найти работу, потому что больше не хотела ее делать, – а ради новой перспективы я была готова свернуть горы.

В одно мгновение я почувствовала приступ воодушевления, как будто вся моя кровь превратилась в шампанское.

К тому моменту я уже три года серьезно обучалась психодраме, и это было не первое обучение в области психологии, но мне всегда казалось, что я делаю это исключительно для саморазвития – а тут стало понятно, что можно учиться дальше и поменять профессию. В моей голове сразу же сложилась программа действий, необходимого обучения и дальнейших шагов.

Когда боль находит неправильную мишень. История Веры

В психологической практике мне потом не раз приходилось видеть, как непрожитая потеря приводит к «прорыву» совсем в другом месте.

Моя клиентка Вера – тридцатилетняя IT-разработчица с короткой стрижкой и спортивной фигурой. «Ковидный» год стал для нее большим испытанием: почти одновременно она потеряла отца и родила сына. Отец, как это бывает с «суровыми мужиками», упрямо отказывался идти в больницу и в итоге попал туда, когда уже было поздно. А через месяц она родила мальчика, которого так все ждали.

Папа был для Веры самым близким человеком, его воспитание сказалось и на том, что она не умела «раскисать» и плакать. На первых встречах Вера мало говорила о своих чувствах по поводу потери – и мне было понятно, что ей нужно время, чтобы коснуться этой темы по-настоящему. Она жаловалась на плохой сон, говорила о своем сыне с насмешливой гордостью, за которой сквозила большая любовь (ироничный стиль общения был принят у них с отцом), – и не готова была принять, что, возможно, у нее послеродовая депрессия.

И вот однажды Вера пришла в совершенно незнакомом мне состоянии. Лицо было искажено гневом, руки сжимались в кулаки, а в глазах застыла колючая детская обида.

Оказалось, что причиной стал немолодой сосед, с которым у них всегда были ровные, хорошие отношения. Утром он оставил в общем «предбаннике» записку в детской коляске ее сына: «Прошу освободить холл от нагромождений, по правилам пожарной безопасности выход к дверям должен быть беспрепятственным».

Последующий час Вера рассказывала мне, как несправедливо это требование соседа, какое жлобство – заставлять ее убрать коляску из холла, убеждала меня, что сосед, владелец двух спаниелей, просто ненавидит детей.

Я сочувственно кивала и соглашалась, что таскать коляску ужасно неудобно… И вдруг она с горечью воскликнула:

– Ему просто было на меня наплевать!

Это прозвучало неожиданно для нее самой. Она исподлобья посмотрела на меня.

– Кому, Вера?

И тут она расплакалась. Все напряжение, которое она уже год держала в сердце, как в кулаке, сотрясало ее плечи.

Дело было не в соседе – его записка была всего лишь формальной и, в сущности, законной. Ее слова предназначались отцу, и она это почувствовала. Вся обида на него, на то, что он ушел, не дождавшись внука, не полюбовавшись им из-за плеча гордой дочки-матери, вся утерянная радость, превратились в плач покинутой девочки, которой так не хватает папы…

Все стадии переживания утраты – и отрицание, и торг, и гнев, и депрессия – часто перемешиваются, когда потеря происходит так неожиданно. И невозможно горевать, когда винишь и злишься, и невозможно злиться, когда горюешь. Стоит ли говорить, что «отвержение» со стороны соседа перестало вызывать столько гнева, когда Вера поняла настоящую причину своей боли и начала говорить о ней.

Выводы

Когда отвержение бьет с неожиданной силой, это редко связано только с текущим взаимодействием. И часто оно становится последней каплей, пробивающей дамбу, за которой скопились неотреагированные потери, усталость и неуверенность. В такие моменты психика ищет конкретную «мишень» для боли – человека, который «должен был поступить иначе», – потому что страшно признать масштаб внутреннего опустошения и свою беспомощность.

– Мы ищем «виноватого», чтобы вернуть хоть какую-то власть над ситуацией. Но может быть, настоящая сила – признать: «Сейчас я как раненый зверь. Мне нужно не оправдание, а нора и время».

– Могла ли я увидеть эту картину прямо в момент обостренной реакции? Пожалуй, нет. Но теперь, когда я ее отрефлексировала, я знаю, что в следующий раз могу посмотреть на контекст происходящего и это поможет мне мягче пережить приступ отвержения и адекватнее взглянуть на ситуацию.

– Все это первые шаги к тому, чтобы увидеть за своей первой реакцией не одну только ложную ясность, которую услужливо предлагает «полуденный бес», – а для начала хотя бы допустить, что полная картина может быть сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Немного придя в равновесие, вы уже сможете рефлексировать. Но и здесь могут быть и тупиковые направления мысли, и те, которые принесут пользу.

Мышление, которое не помогает:

– «Ты все накручиваешь» – в кризисе даже мелочь может оказаться последней каплей. Обесценивая собственные переживания, то есть укрепляя внутреннего обвинителя, ты не становишься сильнее, потому что стоящие за твоей реакцией отчаяние и беспомощность только нарастают.

– «Посмотри, у других проблемы серьезнее» – боль не становится меньше от чужой беды. Это только усиливает чувство вины.

Что может помочь:

– Осознать: я не реагирую на эту ситуацию – я реагирую на все ситуации сразу. Как перегруженный процессор.

– Направить внимание на то, что действительно требует перемен и, возможно, обратиться за помощью. Кризис – это трудное, но интересное состояние, потому что отчаяние подобно пламени, которым древние земледельцы выжигали старые поля перед посевом. В нем сгорают прежние иллюзии, а их пепел обогащает почву для новых всходов.