Луч света

…Как-то в интернате у меня разболелся живот. Боль накатила резко, скрутила меня так, что я не знала, куда деваться. Живот у меня вообще болел часто, и меня постоянно клали в больницу. Врачи каждый раз ничего не находили и снова отправляли домой. Сейчас я понимаю: скорее всего, это был стресс, который прятался внутри и вот таким образом проявлялся. Но тогда мне было по-настоящему страшно. Боль была такой сильной, что я каждый раз думала: что со мной происходит, почему все случается именно со мной? В тот раз в интернат приехала скорая. Меня вывели во двор и довели до кареты, в которой пахло резиной и чем-то аптечным. Машина тронулась, покачиваясь на кочках, и вскоре я оказалась в детском отделении больницы. Там всё было одинаково белым: стены, простыни, халаты, – и в воздухе висел тяжёлый запах хлорки вперемешку с запахом манной каши из столовой. На следующий день привезли моего младшего брата Василия. Ему тогда было всего пять-шесть месяцев, а мне десять лет. Мама зашла ко мне в палату, задержалась всего на минуту и строго сказала:

– Глаз с него не спускай.

После чего она уехала домой. В то время родители не оставались в больнице с детьми, и никого подобное не удивляло. Я с радостью побежала в палату, где лежал Василий. Там стояло много одинаковых железных кроваток, и малыши лежали тихо, почти беззвучно посапывая. Только мой брат плакал во всё горло, словно звал именно меня. Стоило ему заметить меня, как слёзы сразу прекратили литься, и он протянул ко мне ручки. Я подхватила его, прижала к себе и почувствовала, как он постепенно успокаивается. Василий доверчиво уткнулся в моё плечо и затих. Я привычно переодела его – сменила ползунки, поправила одежду, так как умела заботиться о малышах, с опытом и пониманием, что ему нужны тепло и сухость. Вдруг дверь распахнулась. На пороге появилась медсестра, и её голос прозвучал резко и безапелляционно:

– Ты его сестра, я знаю. Но в отделение для грудных тебе нельзя. Выйди немедленно и больше сюда не заходи.

Я крепче прижала к себе брата, будто надеялась удержать нас обоих. Но спорить не было ни сил, ни прав. Пришлось наклониться и осторожно опустить его в кроватку. Василий тут же заплакал снова, вытянул ко мне ручки, а у меня глаза наполнились слезами. Я провела ладонью по его одеяльцу, задержалась на секунду и всё же вышла в коридор. Дверь мягко закрылась за моей спиной, оставив меня одну.

Я стояла и слушала как плакал Василий. Хотелось вернуться, снова взять его на руки и прижать к себе, но я понимала: нельзя. Медсестра сказала это слишком строго, и её слова будто захлопнули дверь не только передо мной, но и перед моим желанием быть рядом.

Коридор тянулся длинным гулким тоннелем. Лампы жужжали, пахло лекарствами и влажной тряпкой после уборки. Я шла по нему к своей палате, и каждый шаг отдавался в ушах так громко, что казалось, весь больничный корпус слышит, как я иду от брата прочь. Наступил вечер. В отделении погасили свет, дети разошлись по кроватям, и больница погрузилась в полную тишину. Только один звук прорезал эту тишину – громкие крики моего брата. Они разносились по длинным коридорам, отражались от стен и будто били прямо в мою грудь. Я лежала на своей койке, уткнувшись лицом в подушку, и не могла сдержать слёз от бессилия и жалости к нему. Я знала, что он зовёт, и знала, что не могу подойти. Это было тяжелее всего: слышать его крик и оставаться на месте.

Так продолжалось до самой ночи. Моё сердце рвалось к нему, а тело оставалось неподвижным. Сон не приходил, я только вслушивалась в тёмную тишину, прерываемую его плачем, и чувствовала, как каждая минута тянется бесконечно. И вдруг в глубокой тишине дверь моей палаты распахнулась. Вошла медсестра – её шаги были резкими, как и голос. Она грубо бросила:

– Вставай немедленно и иди успокой своего избалованного, капризного брата! Он всем мешает!

Я даже не подумала спорить. Сразу вскочила с кровати и побежала к нему. Счастью не было предела, когда я подняла его – красного, заплаканного, с мокрыми щёчками – и прижала к себе. Он моментально успокоился, как только оказался у меня на руках. Его горячее, вздрагивающее от рыданий тельце постепенно расслаблялось, дыхание становилось ровнее. Я тихо укачивала его, шептала что-то ласковое, и вскоре он уже крепко спал у меня на плече. Тогда я осторожно переложила его в кроватку, поправила одеяльце и сама села рядом на стульчик. Упёрлась лбом в прохладную перекладину кроватки, положила на неё руки и незаметно для себя тоже уснула, будто рядом с ним и мне наконец разрешили отдохнуть. Вдруг я почувствовала лёгкие удары по плечу. Это была медсестра. Она наклонилась и тихо, но строго сказала, что пора отправляться в палату: Василий уже спит. Я поднялась, полусонная, побрела по коридору и, добравшись до своей кровати, тут же уснула.

Утром, едва открыв глаза, я сразу побежала к брату. Больше меня не прогоняли, и я проводила с ним целые дни: была рядом, помогала, просто сидела, наблюдая, как он дышит во сне. Всё время я ловила себя на одной мысли: только бы меня не выписали раньше него. Поэтому на вопросы врачей про живот я твёрдо отвечала, что боль ещё не прошла. На самом деле я уже давно о ней забыла. Главное было одно: не оставить его одного. Теперь я понимаю: именно тогда я впервые ощутила, что сила не в том, чтобы терпеть свои страхи и боли, а в том, чтобы быть рядом с тем, кто нуждается в тебе. Это чувство оказалось крепче любых лекарств и важнее любого диагноза. Гораздо позже я в этом убедилась ещё не раз.

…Когда мне было двенадцать, а брату Игнату – тринадцать, мы вместе пошли работать в колхоз на летних каникулах. До сих пор удивляюсь, как мама решилась отправить девочку на такую тяжёлую работу.

Там трудились в основном мальчишки постарше. Работа заключалась в том, чтобы разгружать тюки с сеном и складывать их в сараи. Сухие тюки ещё можно было поднять самой: я подхватывала их и передавала дальше по цепочке. Но бывало, что сено приходило влажным, и тогда вес становился неподъёмным. Я со слезами на глазах пыталась оторвать тюк от земли, но руки и спина предательски сдавались. Тогда нам позволяли становиться вдвоём, и вместе мы кое-как поднимали эту тяжесть. К вечеру спина ныла и ломила так, что я падала в кровать без сил. Но стоило утру наступить, боль уходила, и я снова шла на работу, словно ничего не было. Помимо тяжёлых тюков, был и ещё один вызов. Все ребята вокруг говорили по-латышски, а моё знание этого языка в то время было очень слабым. Я плохо понимала и ещё хуже говорила. Но, будучи разговорчивой, я всё же пыталась говорить как могла. За это меня высмеяли. И я замолчала на целых две недели. Когда снова решилась заговорить, опять ошиблась, и опять смех. Тогда я замолкла уже на месяц. Но это молчание не прошло даром: я очень внимательно ловила каждое слово, каждое выражение, прислушивалась к интонациям. И через месяц, когда я наконец открыла рот, вдруг обнаружила, что говорю по-латышски чисто и свободно. Осенью в школе учительница удивилась: всего за одно лето у меня язык, по которому раньше была плохая оценка, стал почти безупречным. Когда я получила первую зарплату, счастью не было предела: она оказалась больше той суммы, что в то время зарабатывала мама. Все деньги мы, конечно, отдали ей. Даже мысли не возникало, что может быть иначе. И хоть мне было всего двенадцать, маленькой я себя уже не чувствовала. Наоборот – работа, деньги, ощущение, что я вношу свою долю в общую копилку семьи, делали меня взрослой. Я гордилась тем, что могу помогать. Но мама меня никогда не хвалила. Или, может быть, я просто этого не видела. Иногда было обидно: хотелось хоть раз услышать, что она гордится мной.

Возможно, по этой причине слова одобрения стали для меня значимыми на всю жизнь. Мне всегда хотелось, чтобы кто-то сказал: «У тебя получается», «Ты не такая уж и плохая». И сколько бы лет ни прошло, во мне жило стремление услышать слова похвалы – простой и человеческой. В этом и заключается парадокс: я очень жду тёплых слов, мечтаю их услышать, но стоит кому-то их произнести, и мне становится неловко. Кажется, будто это неправда, будто люди говорят так лишь из вежливости или чтобы подбодрить. Я краснею, отмахиваюсь и думаю: «Ну зачем вы так? Похоже, преувеличиваете». И в то же время внутри меня маленькая девочка прыгает от радости: «Наконец-то! Мне сказали, что я молодец». В общем, ещё тот спектакль: сама жду аплодисментов, а когда хлопают, хочется сбежать за кулисы. Так мы проработали всё лето – до самого первого сентября, когда снова пошли в школу, усталые, загорелые, но уже будто немного старше своих лет.

Глава 7

Я всегда радовалась возвращению в школу и интернат. Тот день для меня был как маленький праздник – сердце стучало быстрее, будто я входила не в учебный корпус, а в какой-то театр, где снова откроется занавес. Хозяечка звала меня помогать, и я летела к ней как на крыльях, самое счастливое время. У неё в комнате всегда пахло так, что кружилась голова: тёплой выпечкой, сахаром, приправами. На полках теснились десятки баночек: в одной притаилась ваниль, в другой – корица, где-то рядом лежала засахаренная цедра лимона, – а ещё стояли какие-то загадочные бутылочки, от которых веяло то Востоком, то Рождеством. Я садилась на табурет и с жадным любопытством наблюдала за этим волшебством. Казалось, Хозяечка колдует: щепотка здесь, капелька там – и вот уже тесто оживает, поднимается, становится мягким и послушным. Как у неё это получается? В моих детских глазах она была настоящей феей с деревянной ложкой вместо волшебной палочки. Её пирожные и торты были знамениты на всю округу. Не только учителя, но даже сам директор школы заказывал у неё сладости для своих праздников. И это были не просто торты – это были архитектурные сооружения: кремовые розы раскрывались как настоящие бутоны, орехи сверкали глянцевым боком, а шоколадные завитки выглядели так, словно их нарисовали кисточкой. Иногда она давала нам попробовать по маленькому пирожному, и это было как выиграть главный приз в лотерею. А когда Хозяечка срезала лишнее с кексов, мы ждали обрезков с таким же азартом, как взрослые ждут премьеры в театре. Смеялись, делили кусочки, облизывали пальцы – и казалось, что вкуснее ничего на свете быть не может. Я смотрела на всё и мечтала: когда-нибудь на мой праздник тоже появится такой торт. Представляла, как свечи отражаются в кремовой глазури, а вокруг звучит восторженное «ах!». Но дальше мечтаний дело не шло – реальность была суровой. И всё же сама возможность находиться рядом с этим чудом казалась подарком. Я, конечно, делала вид, что просто подаю муку или держу миску, но внутри мне хотелось аплодировать каждому её движению. Может, именно тогда я впервые поняла: красота может быть съедобной, а волшебство вполне укладывается в форму круглого торта.

У Хозяечки на руке не хватало одного пальца, и это всегда будоражило моё воображение. Когда я была маленькой, то и дело ловила себя на мысли: куда же он делся? Как можно спокойно жить без такой важной части руки? Однажды я набралась смелости и спросила прямо в лоб. Хозяечка не смутилась, не рассердилась, а с той самой своей улыбкой, чуть прищурив глаза, поведала историю. Оказалось, всё началось с пустяка: поцарапала палец и даже не придала этому значения. Жила, работала, месила тесто. А потом вдруг он загноился. Когда обратилась к врачу, было уже поздно – воспаление зашло слишком далеко, и палец пришлось ампутировать. Мне стало её так жалко! В детском воображении жизнь без пальца казалась чем-то ужасно неудобным и очень болезненным, будто навсегда потерялась какая-то важная деталь. Но она сама относилась к этому легко, никогда не жалуясь. Удивительно было наблюдать, как она орудовала ложкой, резала ножом, украшала торты и ни на секунду не выглядела беспомощной. Казалось, она даже не замечала своего «недостатка».

Все дети интерната любили нашу Хозяечку. Для нас она была словно общая бабушка: тёплая, с запахом ванили и корицы, всегда готовая приласкать словом или кусочком пирога. Забавно, но её настоящего имени мы не знали. Для всех – от малышей до старших ребят – она была просто Хозяечка, и это имя звучало почти официально, как титул. Иногда она могла и пожурить нас – за шум, за шалости, за непослушание. Но в «выговорах» было столько мягкости, что серьёзно их никто не воспринимал. Я всегда замечала, как в уголках её губ пряталась улыбка, как глаза светились озорством. Она будто нарочно делала вид, что строгая, а на самом деле смеялась вместе с нами.

Мой лунатизм, к сожалению, никуда не делся: я могла проснуться утром не в своей кровати, а в ногах у какой-нибудь девочки. Это было особенно странно – засыпать у себя, а очнуться утром в чужих ногах, словно меня кто-то перенёс во сне. Наутро девочки с испугом рассказывали, что слышали ночью какой-то шорох, открывали глаза и видели, как я брожу по комнате. Всем в такие моменты становилось жутко, но никто не решался меня остановить. Им приходилось лежать тихо, затаив дыхание, и ждать до утра, пока я мирно спала в ногах у одной из них. Мне было мучительно стыдно. Я оправдывалась и говорила, что я безобидная, что никому зла не сделаю, и сама же старалась в это поверить. Но больше всего я боялась, что вдруг выйду из комнаты девочек и попаду в комнату мальчиков. Представляла, как ненароком заберусь кому-то в ноги, и от одной этой мысли бросало в холод. Иногда я даже сама просила девочек: «Свяжите меня на ночь, чтобы я не ушла!» – и почти умоляла их остановить меня, если вдруг они увидят, что я направляюсь к двери. Сначала они смеялись, но потом соглашались: брали старые колготки, завязывали крепкий узел, и я спала спокойнее. Так мои ночные похождения стали маленьким секретом интерната. Днём над этим подшучивали, и порой можно было услышать весёлый шёпот: «Ну что, чья сегодня очередь быть подушкой для её ног?» Мы все смеялись, хотя внутри я всё равно жила с тревогой: вдруг однажды сон заведёт меня туда, куда совсем не нужно.

По утрам разговоры в спальне начинались с шёпота. Одна тянула одеяло к подбородку и, закатывая глаза, рассказывала:

– Представляете, ночью она снова пришла!

– К кому? – раздавался хихикающий шёпот.

– Ко мне! В ногах лежала, я еле дышала от страха!

Сначала все притворялись серьёзными, кивали, будто речь шла о чём-то ужасном, но вскоре хохот срывался с губ. А я сидела красная как помидор, прикрывала лицо ладонями и ворчала:

– Ну хватит, я же не виновата!

Девочки дружно вздыхали:

– Не виновата, зато страшно! Мы ночью даже пошевелиться не можем, только глаза открыли – и ты там, в ногах!

И я понимала их: сама бы, наверное, испугалась до дрожи. Но всё равно было обидно, что моё ночное «приключение» стало поводом для шуток.

Однажды одна из самых смелых девчонок заявила:

– Ладно, если что, я первая её остановлю!

И все посмотрели на неё так, будто она собралась совершить подвиг.

Но, конечно, ночью никто и пальцем не шевелил. Каждый лежал, как мышка под веником, пока я совершала свои таинственные прогулки.

И всё же во всём этом было что-то тёплое: девочки смеялись не злорадно, а скорее по-доброму, с облегчением, что всё закончилось благополучно. Я и сама потом могла посмеяться вместе с ними, правда, смех мой всё равно был с лёгкой горчинкой стыда.

Со временем мои ночные похождения стали привычными для всех. Девочки уже не вскрикивали от страха, а лишь натягивали одеяла повыше и переглядывались в темноте. Иногда кто-то, совсем не открывая глаз, шептал:

– Тс-с… опять пошла…

И снова все делали вид, что спят, будто так проще переждать момент. Я чувствовала себя виноватой даже тогда, когда ничего не помнила. Словно у меня была вторая жизнь, где я, не спросив разрешения, вторгалась в чужое пространство. Самым тяжёлым было утро. Когда меня поддразнивали: «Ну что, где ты сегодня ночевала?» – я хотела исчезнуть. Стыдно, неловко, а внутри ещё и боязнь: а вдруг в следующий раз я всё-таки доберусь до мальчишеской комнаты? Эта мысль вгоняла меня в дрожь, будто впереди маячила катастрофа. Я серьёзно просила девочек: «Если увидите, что я направляюсь к двери, остановите меня во что бы то ни стало!» И хотя ночью никто не осмеливался ко мне приблизиться, они каждый раз говорили: «Хорошо, мы будем следить за тобой». И, как ни странно, эти обещания немного меня успокаивали. На самом деле они не останавливали меня, но мне важно было знать: я не одна, рядом есть те, кто в курсе моего странного ночного «дара».

Слава богу, самого страшного так и не случилось. В мальчишескую комнату я ни разу не забрела, и эта мысль приносила мне облегчение, словно жизнь подарила отсрочку от какой-то нелепой катастрофы. Я была безмерно рада и благодарна судьбе за то, что мои ночные походы ограничивались лишь девичьей спальней. Со временем всё стало затихать. Мой лунатизм будто устал от собственных проказ и постепенно сошёл на нет. С каждым годом я просыпалась всё чаще там, где и засыпала, – в своей кровати. И вместе с тем уходил давний страх: больше не нужно было просить девочек связывать меня на ночь колготками или дрожать от мысли, куда заведёт сон. Когда я вспоминала об этом позже, даже самой себе казалось невероятным, что всё пережитое произошло в моей жизни: ночные странствия, испуганные взгляды подруг, шутки про «чья очередь быть подушкой». Всё постепенно превратилось в смешные истории из прошлого, а я училась воспринимать свой «недостаток» как ещё один штрих к портрету – странный, но в чём-то даже родной.

По выходным я ездила домой. И там было невыносимо. Но я уже перестала быть той робкой девчонкой – могла за себя постоять и не позволяла Рихарду приближаться ко мне слишком близко. Однажды я даже пригрозила: если это не прекратится, пойду в милицию и расскажу всё. Слова мои прозвучали уверенно, но внутри всё дрожало. Рихард, услышав сказанное, рассвирепел: глаза потемнели, дыхание стало тяжёлым. В следующее мгновение он схватил со стола большую глиняную кружку с горячим чаем и со всего размаху метнул в меня. Хорошо, что я стояла в дверном проёме, уже готовая к бегству. Я прекрасно понимала: если решусь дать отпор, ничем хорошим это не кончится. И только быстрая реакция спасла меня тогда – я захлопнула дверь прямо перед летящей кружкой. Она с грохотом врезалась в косяк, разбилась вдребезги, а кипяток брызнул на пол. Я не стала ждать следующего удара. Рванула прочь и убежала туда, где чувствовала себя в безопасности, – в свой любимый лес. Там пахло влажной корой, прелыми листьями, и тишина принимала меня в объятия. Ветки над головой шептали что-то своё, словно убаюкивая.

После того как я пригрозила, посягательства Рихорда прекратились. Но легче не стало. Свою злость и ненависть ко мне он начал выражать иначе: грубостью, криками, потоком обидных слов. Однажды, желая ударить побольнее, он бросил:

– Вот посмотри на свою сестру, Владу. Вот она – настоящая красавица. А ты – мелкая уродина.

Странно, но зависти к сестре у меня не было. Я и сама видела: она действительно была очень красивая – высокая, темноволосая, кареглазая, с прямыми стройными ногами. Даже мамина сослуживица, увидев её однажды, загорелась идеей отвезти Владу в модельное агентство, уверяя, что у неё есть все данные. А я же – словно её противоположность. Маленького роста, коренастая, с бледным лицом, которое обсыпали ненавистные мне веснушки. Глаза какие-то неяркие, зеленоватые, словно недокрашенные. Волосы – соломенного цвета, тусклые. В зеркале я казалась себе чужой и некрасивой. После презрительной реплики Рихарда у меня будто прибавилось ещё больше отвращения к собственной внешности. Я всё больше верила, что «уродина» – это про меня.

Однажды мама предложила мне:

– Хочешь, будешь подрабатывать в выходные?

А я ведь хваталась за любую работу, а если надо было ещё и уходить из дома, то это было просто счастье. У мамы был знакомый – милый старикашка, который работал в теплице, выращивая цветы для цветочного магазина. Недавно он переехал в новую квартиру и теперь искал помощника по хозяйству. Я с радостью согласилась. Работа казалась совсем простой, даже не работой, а приятной возможностью сменить обстановку. В первый раз мне предстояло ехать к нему на электричке. Я устроилась у окна, смотрела на мелькающие поля, леса, станции, и сердце билось чаще: впереди ждало что-то новое, чистое и доброе. Когда я вошла в его квартиру в Юрмале, то ахнула. Новый дом, аккуратный подъезд, а сама квартира – пусть однокомнатная, но с такой красивой планировкой, что глаза разбегались. Большая кухня с двумя входами: один из коридора, другой прямо в просторную светлую комнату. А санузел с ослепительно белой ванной просто завораживал.

«Вот бы и у нас такая была!» – подумала я. У нас ведь никогда не было ни ванны, ни горячей воды. Мы мылись в тазах, а чтобы помыться по-настоящему, ходили в городскую баню. На печи всегда стоял огромный чугунный котёл, в котором грелась вода. И потому белая ванна у старичка казалась мне настоящим чудом. Он сам был человеком простым и добродушным. Немного прихрамывал, пользовался палочкой. В квартире после переезда стоял хаос: коробки, узлы, много вещей. Мы каждый раз принимались перекладывать их, но казалось, что вещей вдвое больше, чем места. Порядка так и не наступало. И всё же каждую неделю он исправно передавал маме деньги за мою помощь. Я не понимала: за что? Ведь, по сути, я почти ничего не делала. Каждый раз, как только я собиралась работать по-серьёзному, он останавливал меня мягкими словами:

– Работа не убежит, – улыбался он и начинал рассказывать о себе.

Я слушала. Оказалось, у него есть дочь, но у неё своя семья и заботы, они почти не общаются. В его голосе я слышала не только горечь, но и какое-то смирение. Мне тогда казалось, что ему просто важно, чтобы рядом был хоть кто-то: не для работы, не для дел, а для того, чтобы выговориться и не оставаться совсем одному. Я думала: вот ведь как бывает – человеку нужны не руки для помощи, а уши, чтобы кто-то его слушал, и просто живое присутствие. Так думала я тогда.

Как-то он подарил мне фотоаппарат и стал учить им пользоваться. Я была в восторге, щёлкала всё подряд – окна, деревья, свои кеды – и не могла нарадоваться. Когда плёнка закончилась, он показал, как её проявлять. Помню, как в тёмной ванной мы засовывали руки в какой-то длинный чёрный рукав и на ощупь промывали плёнку, а потом вешали её сушиться. Это казалось каким-то секретным волшебством.

Он всегда давал мне деньги и просил сходить в кулинарию за чем-нибудь вкусным. Потом мы садились за стол, ели, и я слушала его рассказы. Мне нравилось приезжать к нему, но всё равно внутри жило какое-то напряжение. Он был вроде милый, заботился обо мне, а у меня появлялось чувство тревоги. Я сама не понимала почему. Возможно, просто не привыкла к тому, что ко мне относятся так хорошо. Это сбивало с толку. Мне тогда было лет двенадцать-тринадцать.

И вот однажды я приехала и увидела, что ванна наполнена водой, а по воде плавают лепестки роз. Раньше я такое видела только по телевизору. Он сказал, что приготовил это для меня: мол, я наверняка устаю дома, работаю не покладая рук, а здесь должна отдыхать. Мне все показалось странным. Первая мысль – отказаться, но я подумала, что будет невежливо. Он же старался, заботился обо мне. К тому же в глубине души мне хотелось окунуться в тёплую воду с ароматными розами.

Я согласилась, но неловкость не отпускала. И тут он стал рассказывать, как я должна мыться, особенно как нежно и правильно мыть грудь. Я почувствовала жуткий дискомфорт, внутри всё похолодело. А когда он добавил, что не стоит запирать дверь в ванную: вдруг со мной что-то случится, и он не сможет помочь, – меня охватил настоящий страх. Но я твёрдо ответила, что со мной ничего не случится и дверь я всё равно запру. После чего я всё-таки заперлась и погрузилась в тёплую воду с лепестками роз. Какое же было наслаждение! Вода пахла сладко и немного терпко, лепестки щекотали кожу, и на мгновение я забыла обо всём. Будто оказалась в фильме, где жизнь красива и беззаботна.

Когда я вышла, стол уже был накрыт. Мы, как всегда, сидели рядом, ели, и он не переставая о чём-то рассказывал. Я слушала краем уха – больше думала о том, что сегодня так ничего и не сделала по хозяйству. Работы как будто и не существовало. Вскоре я поднялась и сказала, что мне пора домой: завтра рано вставать в школу. Когда я уже собиралась уходить и поблагодарила его за всё, произошло то, чего я меньше всего ожидала. Он вдруг наклонился и впился в меня своими губами. Я оцепенела – от ужаса, отвращения, непонимания. Казалось, время остановилось. А потом, когда пришла в себя, ни слова не говоря, бросилась к двери и выскочила из квартиры. Всю дорогу домой я шла, оттирая губы ладонью, словно пытаясь стереть с себя что-то мерзкое, липкое, чужое. И чем больше тёрла, тем сильнее ощущала внутри горечь и стыд. Я ехала домой в электричке, прижавшись к холодному окну. Внутри всё клокотало: стыд, отвращение, обида. Мысли метались кругами: как мама могла отправить меня к чужому человеку, не подумав о том, что может случиться? Конечно, я ничего ей не рассказала. Но в душе поселилось неприятное ощущение, будто мной распорядились без спроса. Словно меня обменяли – и это чувство не отпускало. Единственное, что я позволила себе сказать вслух, категорически заявила маме, что больше к нему не поеду. Она сердито отчитала меня: «Лишишь семью заработка!» Но мне уже было всё равно. Я знала одно – туда я не вернусь. И больше я его никогда не видела.