Луч света

…После того ночи стали для меня настоящим кошмаром.

Я как можно дольше задерживалась на кухне, находила любые дела – перебирала что-то, мыла посуду, крутилась возле печи, лишь бы не ложиться спать. Внутри жила надежда, что, если я затяну время, он уснёт раньше меня.

В то время мама решила поменять нам комнаты. Дети стали спать в отдельной, а мама с Рихардом перебрались в проходную. Чтобы хоть как-то выделить себе личное место, они поставили шкаф поперёк комнаты, и за ним получился маленький уголок с кроватью. Для них это стало отдельной комнатой, для нас – просто ещё одной перегородкой, за которой слышались каждое слово и каждый вздох.

Мы, дети, ютились в другой комнате. Там было тесно, кровати стояли почти впритык, и иногда казалось, что воздуха не хватает. Но именно у мамы с Рихардом в проходной чувствовалась какая-то особая закрытость. Туда мы почти не заходили, и всё это создавало ощущение, что внутри дома появились стены, которых раньше не было. Невидимые, но очень ощутимые стены.

Тянулся очередной вечер. Я ходила по кухне, цепляясь за каждое мелкое дело: мыла посуду, переставляла кружки, поправляла дрова в печи. Время шло к ночи, и внутри всё сильнее сжималось: я знала, что скоро придётся идти спать. Но именно этого мне хотелось меньше всего. Когда дом стих и все по очереди разошлись по своим местам, я тихо пробралась в проходную комнату – туда, где за шкафом спала мама. Залезла за телевизор и села в темноте. Там было тесно, пахло пылью и проводами, но хоть немного спокойнее. Я сидела, стараясь не дышать громко. Моё сердце колотилось так, что казалось, его услышат через стены. Я знала – меня ждут. Не знаю, сколько я просидела за телевизором. Время тянулось бесконечно, и я уже не понимала, сколько прошло минут. Вдруг послышались шаги – из комнаты вышел Владимир. Он двинулся по комнате, оглядываясь, и я сразу поняла: он ищет меня. От страха я едва дышала. Но тут проснулась мама. Она услышала шум и спросила, почему брат не спит. Владимир ответил, что Настя пропала и её нигде нет. Тогда включили свет и стали искать меня по дому. Моё сердце колотилось так, что я думала, его услышат раньше, чем меня найдут. Убежище за телевизором быстро раскрыли. Мама с криками, чуть ли не за волосы, вытащила меня оттуда. Я не выдержала и закричала, что брат ко мне пристаёт. Но в ответ мама лишь поругала его и отправила нас в комнату. Для меня произошедшее стало настоящим ударом. Мне казалось, что вот он – момент, когда она могла встать на мою сторону, защитить меня, хотя бы выслушать. Но ничего не произошло. Она просто отмахнулась, словно речь шла о пустяке. А для меня самым тяжёлым оказалось снова быть рядом с братом, зная, что мама всё слышала и всё равно отправила меня туда. В ту ночь я остро почувствовала, что я совершенно одна и помощи ждать неоткуда.

На следующий день мама позвала меня на разговор. Её голос был холодным, а взгляд жёстким. Она не обняла меня, не спросила, как я себя чувствую. Только один вопрос: была ли у меня кровь после посягательства брата. Я растерялась и ответила, что нет. Мама кивнула и спокойно отпустила меня, будто разговор был окончен. Я стояла в ступоре. Какая кровь? Откуда она должна быть? Я была ребёнком и не понимала смысла её вопроса. Но внутри всё перевернулось. Вместо облегчения я почувствовала себя гадкой и грязной, словно именно я сделала что-то ужасное. И самое страшное – единственный человек, от которого я ждала защиты, любви и безопасности, моя мама, не стал для меня опорой. Она отвернулась. И я осталась один на один со своим стыдом и страхом, справляясь с ранами сама.

…Как-то утром нас разбудил страшный шум. С улицы доносились крик, глухие удары, будто кто-то бился о землю. Мы, перепуганные, повскакали с кроватей и выбежали во двор. Мы увидели жуткую картину: по снегу катался товарищ Владимира. Он корчился, стонал, а на его лице и руках кожа висела лоскутами. Я не могла понять, что с ним, только чувствовала: это что-то страшное и непоправимое. Чуть дальше, всего в сотне метров от нас, пылал колхозный сарай. Его забили тюками сухого сена, и теперь всё это превращалось в сплошное пламя. Огонь был таким ярким, что снег вокруг казался розовым, а воздух дрожал от жара. А ведь этот сарай был нам почти вторым домом. В стене имелась узкая лазейка, и мы часто пробирались туда тайком: карабкались по тюкам, строили себе ходы и тоннели, представляли, что мы в траншеях. Там жила наша детская фантазия, а теперь он сгорал на глазах, и вместе с ним – всё наше тайное «королевство». Обгоревший товарищ брата, корчась, вдруг сорвался с земли и бросился к нам в дом. Мы отшатнулись, не понимая, что делать. В кухне горела печь: мама всегда вставала в шесть утра, чтобы затопить её и готовить завтрак. Он заметил огонь, распахнул дверцу и попытался сунуть туда руки. Его удержали, не дали этого сделать. Тогда он рухнул на пол и стал кататься, крича до дрожи в крови. Кожа на лице и руках действительно висела лоскутами. Вид был настолько страшным, что у нас перехватывало дыхание.

Мы стояли, не в силах ни закричать, ни убежать, и ужас всё сильнее охватывал нас. Вскоре приехали скорая и пожарные – соседка успела их вызвать, как только всё это увидела. Врачи быстро обрызгали товарища брата какой-то пеной, уложили на носилки и увезли. И только потом стало известно: он был не один. В сарае оказался ещё один мальчишка. Но ему не удалось выбраться. Он сгорел заживо. Оба были почти ровесники моего брата – им было лет по пятнадцать.

На похороны собрались не только родственники и соседи, но и вся школа. Учителя, ребята из классов – все пришли проститься. Тело вынесли, накрытое марлей, – от него мало что осталось. Мы стояли, не веря, что это тот самый сарай, где мы играли, и те самые ребята, с которыми ещё вчера смеялись.

…После похорон начались настоящие гонения на нашу семью. Мать погибшего мальчишки решила, что во всём виноваты мы, а точнее, мой брат Владимир. Хотя он в ту ночь ночевал дома и клялся, что даже не знал о том, что товарищи забрались в сарай переночевать, его оправдания никто не хотел слышать. Сначала подобное отношение чувствовалось в школе: косые взгляды учителей, перешёптывания за спиной, тяжёлое молчание, которое тянулось, как густой дым. Я не понимала, что происходит, но отчётливо ощущала: на нас смотрят иначе. Брата, маму и отчима долго таскали в милицию. Их вызывали снова и снова, задавали одни и те же вопросы. Я слышала их разговоры по вечерам, видела усталость в их глазах, и каждый раз сердце замирало: вдруг найдут виноватым Владимира? В конце концов дело закрыли за отсутствием улик, но легче нам не стало. Особенно тяжело было пересекаться с матерью погибшего. Она жила недалеко от школы, и нам приходилось встречаться на улице. Стоило пройти мимо, и она смотрела косо, будто пронзала насквозь, и что-то шептала себе под нос. Для меня это было хуже любых слов. Я шла, опустив глаза в землю, и чувствовала одновременно страх и стыд. Хотя знала, что мой брат здесь ни при чём, внутри будто поселилось чувство вины. Оно сопровождало меня ещё долгое время. И правда, чувство стыда и вины было привито нам, детям, с самого раннего детства. Мама часто ругала нас: «Никчёмные, бесполезные, ни в чём не помогаете». Как бы мы ни старались, всё равно выходило плохо. И хуже всего было даже не это, а её постоянное напоминание: «А что люди подумают?»

Собственных желаний как будто и не существовало – главное было соответствовать чужому мнению. Когда маму вызывали в школу и учительница жаловалась, что я чего-то не сделала или сделала не так, мама никогда не разбиралась. Она сразу поддакивала: «Да-да, она и дома ничего не делает, с ней только одни хлопоты». Слова эти всякий раз резали, как ножом по сердцу. Ведь я старалась. Очень старалась быть хорошей. Но почему-то в чужих глазах я всегда оставалась плохой. Во мне поселилось постоянное ощущение страха и ненужности, смешанное с виной. Внутри при этом бушевали злоба и ужасное чувство несправедливости: ведь я знала, что не заслужила подобных слов. Но даже в подобных условиях я старалась улыбаться, находить поводы для радости, держать в себе хоть каплю света.

…Я особенно любила весну. После школы нужно было пройти три километра от электрички до дома, и дорога эта была моей маленькой отдушиной. Особенно я любила ручеёк. Через него перекинули толстые брёвна, и я балансировала на них, словно канатоходец. Иногда наклонялась, черпала ладонью ледяную воду и сразу пила. Она была удивительно вкусной и живой.

Ручей журчал так звонко, что и голос его казался живым. По берегам ковром стлалась мать-и-мачеха – яркая, весенняя, и мне нравилось просто смотреть, как она покрывает землю. А рядом росли жёлтые колокольчики – совсем другие цветы. Я срывала их, вытаскивала стебельки и обсасывала сладковатый сок. Простая, совсем простая радость, но именно в ней было то самое ощущение счастья, которого мне так не хватало.

Иногда по дороге я встречала почтальонку Эрику. Полная и добродушная, она ехала в двухколёсной телеге, запряжённой лошадью. У телеги был сзади деревянный выступ, который мы обожали. Если Эрика замечала нас, то всегда останавливалась и предлагала подвезти. Мы с радостью усаживались на этот выступ, и телега, подпрыгивая на кочках, весело подбрасывала нас вверх-вниз. От лошади тянуло густым тёплым запахом сена, кожи и чего-то по-настоящему живого. Он был странно приятным, словно говорил: «Вот она, настоящая жизнь, настоящая сила». Лошадиная спина блестела от пота, грива развевалась, и казалось, что даже дорога под копытами звучит по-другому – гулко, ритмично, будто музыка пути. Мы смеялись, держались за края, и в этих скачках было ощущение праздника. Я помню, как ветер бил в лицо, скрипела телега и рядом звучал бодрый голос Эрики. Те мгновения до сих пор остаются для меня одними из самых тёплых воспоминаний – простых, но таких живых, с запахом лошади, дороги и весны.

Но радость часто соседствовала с болью. Через какое-то время в школу вернулся обгоревший товарищ брата. Он был старше меня, и я видела его лишь на переменах. Зрелище было тяжёлым: лицо всё в ожоговых рубцах, одна рука почти не работала, пальцы срослись между собой. Каждый раз, когда он попадался на глаза, меня будто переносило в тот страшный день. Я снова видела, как он корчится на полу, катаясь от боли, а с него свисает кожа.

…Был субботний летний день. Солнце грело мягко и щедро, трава у крыльца пахла свежестью, и даже воздух казался густым от жары. Я сидела перед домом и подставляла лицо солнцу, стараясь хоть немного раствориться в этом спокойствии. В то лето моему брату Владимиру исполнилось шестнадцать. Он окончил школу. Для мамы он был красивым взрослым сыном, самым дорогим и важным. Она гордилась им и всегда подчёркивала своё отношение. Каникулы только начались. Я всё ещё грелась на солнышке, когда во дворе появился одноклассник Владимира. Он предложил брату поехать на море, искупаться. Для Владимира поездка была как праздник – море тогда казалось чем-то особенным, почти волшебным. Хоть оно находилось и не очень далеко от нас, мы там бывали редко, и потому сама мысль о купании воспринималась как событие.

Владимир загорелся и сразу побежал к маме. Обычно она ему всё позволяла, но в тот раз неожиданно строго сказала: «Нет». Брат не сдавался, продолжал упрашивать, то мягко, то настойчиво. Я молча стояла в дверях и наблюдала за ними, словно за сценой со стороны: её суровое лицо, его умоляющий голос. Мама упиралась, но чем дольше длился их разговор, тем больше таяла её строгость. И вот, наконец, после долгих уговоров она махнула рукой и отпустила. Владимир выбежал во двор счастливый, а я всё ещё стояла в дверях и смотрела ему вслед.

Наступил вечер. Воздух уже не пах жарой, в нём чувствовалась прохлада, и двор медленно темнел. Я возилась у калитки, когда увидела знакомую фигуру. К дому приближался одноклассник моего брата. Я замерла: ведь они ушли вместе, почему он вернулся один?

– Брата ещё нет дома, – сказала я скорее себе, чем ему.

Он остановился, не поднимая глаз. И тихо, почти неслышно, спросил:

– Где мама?

В груди у меня что-то ёкнуло, как от внезапного сквозняка. Я ещё не понимала, что именно происходит, но почувствовала неладное. Через несколько минут дом словно взорвался изнутри. Мама выбежала из комнаты, крича – стены дрожали. Голос звучал чужим: диким, рвущим сердце. Впервые я видела её в подобном состоянии. Она падала на колени, хваталась за стены, снова падала. Мы поднимали её, уводили в комнату, укладывали в кровать, а она вновь вставала и металась, как будто не хотела поверить в услышанное. Оказалось, Владимир утонул.

С того вечера мама почти не выходила к нам. Долго жила в своей тишине и боли. Иногда дверь её комнаты приоткрывалась, и она появлялась в коридоре, но сил хватало ненадолго, и она снова оседала на пол. Мы с братьями и сестрой пытались помочь, как умели, но всё выглядело так, будто все для неё в тот момент перестали существовать.

Мы остались без внимания, словно нас вычеркнули из списка. Мама жила только своей болью, а мы существовали сами по себе. Маленькие тянулись ко мне, и я должна была быть для них «старшей», хотя сама ещё была ребёнком. Мы старались держаться друг за друга, но чувство брошенности тогда стало нашим постоянным спутником.

И всё же в то время я была счастлива как никогда. Стыдно было даже признаться самой себе: внутри меня жила тихая радость. Я представляла спокойную жизнь, в которой можно лечь спать и знать, что ночью меня никто не потревожит. Как будто вместе с братом ушли и мои детские страхи.

…А потом были похороны. Почти вся школа пришла проститься с моим братом – учителя, ребята из классов, всё знакомые лица. Люди стояли рядами, и я тоже оказалась в первых рядах, рядом с семьёй. Всё происходило как будто в тумане: много глаз, много голосов, но это будто не имело ко мне отношения.

Перед тем как закрыть крышку гроба, мама повернулась ко мне и сказала, что я должна подойти и проститься: поцеловать брата в лоб.

Я шла к нему медленно, будто через вязкую болотную воду. Внутри всё сопротивлялось, но слова мамы были непререкаемы. Я наклонилась, коснулась губами его лба, и в тот же миг тело моё вздрогнуло. Лоб был твёрдый, как камень, и ледяной, будто чужой предмет. То ощущение осталось со мной навсегда. Я пыталась стереть его из памяти, вычеркнуть, забыть. Но сколько бы лет ни прошло, иногда вдруг, ниоткуда, возвращается тот холод на губах.

Теперь ночи стали для меня настоящим испытанием. Именно в темноте перед глазами вставала страшная картина, как меня кладут в гроб и зарывают в землю. Я лежала на кровати и боялась даже моргнуть. Стоило сомкнуть веки, и воображение сразу возвращало к тому дню: верёвки, падающие комья земли, тьма. Похороны я уже видела раньше, но тогда всё было чужим и далёким: я стояла в стороне и не должна была прощаться лично. В этот раз всё оказалось иначе. Здесь было близко, слишком близко. Мне пришлось подойти, прикоснуться, проститься, и потому картина врезалась в память так глубоко, что от неё некуда было деться. По ночам я спасалась, глядя на нашу самодельную синюю лампочку. Она мерцала на стене, как будто охраняла меня от того мрака. Но стоило закрыть глаза, как я тут же представляла: сейчас меня унесут и закопают. Страх был такой сильный, что сон стал похож на врага.

Глава 5

Прошло какое-то время после похорон брата. Мама постепенно приходила в себя: стала снова браться за домашние дела, наводить порядок, готовить, будто хотела вернуть жизнь в прежнее русло. Мне тогда казалось: вот-вот всё наладится, всё пойдёт своим чередом. Но как же я ошибалась…

В один из дней мама была на работе, а младшие – брат и сестра – находились в детском саду. Они были единственными из нас, кто туда ходил, ведь мама в то время работала там воспитательницей. Я же в своё время могла только мечтать об этом.

Мне всегда представлялось, что в садике дети счастливы: о них заботятся, они спокойно играют и смеются на ухоженной площадке, где качели звенят, а песочницы всегда полны ярких игрушек. Иногда, когда я ездила с мамой в город и случайно проходила мимо какого-нибудь детского сада, я останавливалась у забора и долго смотрела на этих беззаботных малышей. Казалось, туда ходят только какие-то особенные дети, избранные, и я среди них быть не могла.

Я была дома, когда вдруг отчим приехал на обед. Через какое-то время он прилёг отдохнуть и позвал меня к себе. Я, ещё не понимая, зачем он меня зовёт, зашла в комнату. Он усадил меня рядом и начал говорить, что беспокоится обо мне и о моём здоровье. Будто бы брат Владимир «испортил» меня, и теперь ему нужно проверить, все ли со мной в порядке. Для этого, сказал он, я должна раздеться и лечь к нему в кровать. Я оцепенела от ужаса, ничего не понимала, но перечить было ещё страшнее. Когда он навалился на меня, то прошептал: «Если станет больно, дай знать». Но самая страшная боль жгла не тело, а душу. С того дня новая ненависть и отвращение поселились во мне. Я спасалась только бегством: убегала куда-то подальше, на улицу, где могла тихо поплакать и подумать о своей никчёмной жизни. Конечно же, он велел никому ничего не рассказывать. Но и просить меня об этом не нужно было: кому, ну кому я могла довериться?!

Так вернулся мой кошмар. Подобные «проверки» повторялись каждый раз, когда дома не было мамы. Мне всё чаще хотелось умереть, только бы не чувствовать той боли, которая выжигала меня изнутри. Дни тянулись один за другим, и каждый новый приход отчима домой превращался для меня в ожидание беды. Я жила как будто в двух реальностях: одна – на виду, где я мыла посуду, убиралась, старалась быть «хорошей девочкой», и другая – скрытая, тёмная, полная страха и отвращения. Я словно разучилась радоваться. Даже те мелочи, что раньше согревали: солнечный свет в окне, запах травы, смех брата и сестры, – теперь будто потеряли свои краски. Всё во мне стало тусклым. Я носила маску, чтобы никто ничего не заметил, но внутри каждый день боролась с собой, мечтая только об одном: исчезнуть, чтобы больше ничего не чувствовать. И всё же где-то глубоко внутри оставалась тонкая ниточка надежды, что когда-нибудь всё это закончится. Она была слабой, но именно она не давала мне сломаться окончательно.

…Закончились летние каникулы, и я пошла в третий класс. Всё чаще я уговаривала маму оставить меня в интернате на неделю. При школе был небольшой интернат для детей, которые жили далеко, и подобная возможность казалась мне единственным шансом вырваться из ада. Мы действительно жили неблизко, и такой аргумент оказался весомым. Не знаю, как у меня получилось, но в конце концов я уговорила маму, хотя она долго ругалась: кто теперь будет помогать ей по дому? Я клялась, что на выходные обязательно буду приезжать и делать всё, что нужно. Рихард, конечно, был против. С тех пор он возненавидел меня ещё сильнее. За любую провинность: если я сделала что-то плохо или не так, как он хотел, – он наказывал меня ремнём, унижал, бил словами. Но мне было всё равно. Главным было одно: скорее уехать в интернат. И вот наконец-то началась моя новая жизнь. После уроков я шла из школы в интернат. Дорога занимала минут пятнадцать. Там я переодевалась, могла немного отдохнуть и поиграть с ребятами. Со мной жили дети с первого по восьмой класс, и потому игры всегда были весёлыми и разнообразными. В обед приходил воспитатель, он же дежурный учитель. Он строил нас, и мы стройной шеренгой, почти как маленькая весёлая ребячья армия, дружно шли в школу. Для меня в этом было что-то новое, почти праздничное: порядок, смех ребят и ощущение, что я принадлежу к какому-то общему миру.

В школе мы обедали и сразу садились за уроки. Когда задания были выполнены, нам разрешали поиграть или заняться своими делами. Я чаще всего забивалась в тихий уголок и погружалась в книжный мир. Больше всего тогда я любила книги братьев Гримм и Жюля Верна – перечитала всё, что только было в школьной библиотеке. После ужина нас снова строили в колонну, и мы возвращались в интернат. Вечера там были особенными. Мы играли, смеялись, устраивали свои маленькие представления или садились смотреть телевизор. А в праздники нас ждало настоящее счастье: Хозяечка, как мы её называли, – женщина, что дежурила по ночам и присматривала за нами, – угощала нас выпечкой. Она пекла сладкие корзиночки с нежным кремом, воздушные рулетики и ещё множество вкусностей. Если она звала кого-то ей помочь, это считалось наградой. Правда, чаще всего она выбирала старших девочек, и я ужасно им завидовала. Моя очередь пришла лишь гораздо позже.

…Я росла живой и весёлой, обожала дурачиться и привлекать к себе внимание. Всегда считала себя пацанкой с короткой стрижкой, вечно в движении, с коленями в ссадинах. Отчим не разрешал мне носить длинные волосы, уверяя, что они мне не идут. Да и сама я думала, что во мне нет ничего красивого, ничего женственного. Поэтому я всегда и повторяла, что я Наська, а не Анастасия. А мама каждый раз ругала: какая ещё Наська? «Тебя зовут Анастасия!» – говорила она. Хотя сама так меня никогда не называла. Для меня же Анастасия звучало величественно, гордо и красиво. Но я никак не могла принять своё имя, потому что не чувствовала себя достойной его.

Учёба в школе давалась мне очень тяжело. Точные науки и история были моим кошмаром, хотя я добросовестно выполняла все задания. Историю могла перечитывать по двадцать раз, но стоило учителю вызвать меня к доске, и в голове наступала пустота. Конечно же, учителя сразу ставили клеймо: «Лентяйка, ничего не учит», – даже не представляя, сколько ночей я убивала на то, чтобы заучить каждую строчку.

С математикой было ещё хуже. Я никак не могла понять её сути, а учителей больше заботили оценки, чем то, чтобы мы действительно что-то усвоили. Однажды нам дали самостоятельную работу, и я даже не представляла, с какой стороны подступиться к примерам. Учительница выставила меня за дверь с тетрадкой и сказала: «Стой здесь и думай, пока не решишь». Как же мне было стыдно… Я стояла одна в пустом коридоре, прижимая к груди тетрадь, и не понимала, чем это должно помочь. И вдруг однажды случилось чудо: попалась тема, которую я всё же смогла понять. Моему счастью не было предела! Мне казалось, что теперь математика станет моим любимым предметом. Я с увлечением решала задачи и впервые почувствовала вкус к учёбе. Но радость продлилась недолго. Следующая тема снова оказалась непостижимой, и всё обрушилось, словно снежный ком. Так продолжалось до конца учёбы: я списывала у кого-то на уроках, а домашние задания мне помогали делать старшие девочки из интерната.

В школе я была очень спортивной и очень любила физкультуру. Для меня не существовало преград: я бегала быстрее многих девчонок и даже не уступала мальчишкам. Иногда меня брали к ним в команду играть в баскетбол. Смешно было видеть, как я, такая маленькая и юркая, носилась между высоких парней и всё равно умудрялась забрасывать мячи в корзину. Это придавало мне уверенности. У меня и характер был не по возрасту сильный. Одноклассники почему-то прислушивались ко мне, и так получилось, что многие годы я оставалась старостой класса. Даже учительница иногда полагалась на меня, когда сама не справлялась. В нашем классе был один мальчишка – жуткий хулиган, которого все обходили стороной. Он успел побывать в колонии, а когда вернулся, страх перед ним только усилился. Но стоило мне спокойно и по-доброму попросить его, и он неожиданно слушался. Это поражало даже учителей.

Спустя пару лет после окончания школы я случайно встретила его в городе. Подошла, как ни в чём не бывало поздоровалась. Его лицо в тот миг осветилось удивлением и радостью. Он признался, что с ним почти никто не общался, люди шарахались, а я оказалась единственной, кто не отвернулся. Тогда я подумала, что, может быть, дело не в какой-то особой силе характера, а просто в том, что я относилась к нему по-человечески. Но потом, через несколько лет, до меня дошла страшная новость: он залез в чужой дом, расправился с целой семьёй, и его посадили. От услышанного по спине пробежал холод – ведь когда-то он доверялся мне.

…Школу я любила и ненавидела одновременно. Любила, потому что она давала мне передышку от тяжёлой домашней жизни, а ненавидела за то, что учёба мне давалась с трудом. Я часто краснела от стыда, когда учителя называли меня лентяйкой, хотя я честно зубрила ночами. Помню один случай. Моя сестра Влада пошла в первый класс. Она, как и я, была настоящей пацанкой и к платьям не привыкла, потому что всегда носила брюки. В одну из перемен я услышала в коридоре громкий смех и никак не могла понять, в чём дело. И вдруг увидела Владу: она важно шагала среди толпы, гордая и уверенная, не понимая, что вызывает веселье. Она заправила школьное платье в колготки – как привыкла поступать с брюками, и ей казалось, что это правильно. Я подбежала, поправила платье и тихо объяснила, что так делать нельзя. Но ребята ещё долго припоминали и подшучивали, и каждый раз мне было неловко. Я всегда остро реагировала, когда обижали моих братьев или сестёр. Дома я и сама могла с ними подраться, особенно со старшим братом Игнатом и сестрой, но если их задевал кто-то чужой, то я мгновенно становилась за них горой. В такие моменты мне казалось, что вся моя сила и смелость собираются в кулак и я готова постоять за них до конца.