Луч света

Как-то раз мы все ехали домой на электричке после школы. Обычно мы занимали последний вагон: мальчишки выходили через одну дверь, а девочки – через другую. Я сидела и краем глаза наблюдала, как мои братья Игнат и Артём устроились на лавке. Напротив них сидели какие-то чужие парни и смотрели слишком уж пристально, с вызовом. Я сразу поняла: дело пахнет дракой. Когда электричка стала подходить к нашей станции, Игнат с Артёмом поднялись и вышли в тамбур. Шайка тут же двинулась следом. Не раздумывая ни секунды, я рванула за ними. Открыв дверь тамбура, я увидела, что драка уже в самом разгаре. Кулаки мелькали, грохот стоял на весь вагон.

И я без раздумий кинулась в гущу событий. В тот момент не было страха, только горячая решимость: быть рядом, не оставить своих. Мы сцепились так, что, казалось, даже стены тамбура содрогаются от шума. Нам досталось крепко, но и мы не остались в долгу.

Когда двери электрички распахнулись, мы всей гурьбой выскочили на перрон. А хулиганы поехали дальше. И, к удивлению, первым нашим чувством было не огорчение, а радость. Мы, растрёпанные, с синяками, переглянулись и рассмеялись так, что прохожие стали оборачиваться. Казалось, будто драка превратилась в приключение, а не в беду. Мы ещё долго подшучивали друг над другом, бредя весёлой компанией домой.

Такие истории были у нас почти обыденностью: то драки, то смешные случаи, то маленькие победы. В этом всём я училась отстаивать себя и своих близких.

…Как-то к нам в гости приехали мамины сёстры. Они жили в Казани и иногда прилетали навестить маму. У них тоже были дети примерно нашего возраста, и мы всегда радовались этим встречам: вместе было весело бегать, придумывать игры, шуметь и резвиться на улице. В один из дней мы всей компанией отпросились у мамы погулять и отправились к аэродрому. Недалеко от нас находилась военная часть, и там часто взлетали и садились самолёты. В тот день мы вдруг заметили парашютистов, которые, как нам показалось, опускались совсем рядом. Мы быстро отправили малышей домой, а сами решили побежать и посмотреть на это вблизи. Долго бежали через лес, но никаких парашютистов так и не нашли. Зато сами окончательно заблудились. Я запаниковала и расплакалась: на улице стремительно темнело, и казалось, что мы никогда не выберемся. И вдруг перед нами появилась поляна. Мы выбежали на неё и в этот момент заметили недалеко военную машину с большим кузовом. Переполненные радостью и надеждой, мы замахали руками и закричали, пытаясь привлечь внимание, чтобы спросить дорогу. Машина остановилась, из неё выскочили солдаты… и неожиданно начали стрелять в нашу сторону! Сейчас я понимаю, что, скорее всего, это были холостые патроны, но тогда для нас всё было по-настоящему.

Мы в ужасе бросились обратно в лес и не останавливались ни на секунду, пока не вырвались на дорогу. К нашему удивлению, именно она и вывела нас домой. Когда мы увидели наших мам с прутьями в руках, это уже не казалось таким страшным. После того ужаса, что мы испытали в лесу под выстрелами, домашнее наказание выглядело почти лёгким испытанием. Мы переглянулись и даже невольно улыбнулись: по сравнению с солдатами с автоматами это было совсем пустяком.

Такие приключения у нас случались нередко. Детство было шумным, полным опасностей и смешных историй, и каждая из них откладывалась в памяти по-своему. А впереди нас ждали новые события…

К тому времени мы уже переехали в другой дом. Он тоже был маленьким – всего две комнаты, а на другой стороне жили соседи. Но находился он ближе к вокзалу – до него нужно было идти минут пятнадцать пешком прямо по шпалам. К самому дому вела узкая тропинка метров пятьдесят длиной, а вдоль неё росли густые кусты сирени. Боже, как же я её обожала! Весной весь проход превращался в настоящий коридор из сиреневого цвета и аромата. Я всегда замедляла шаг, чтобы вдохнуть этот запах, такой густой, сладковатый, будто пьянящий. Для меня самое прекрасное время года! Мы с сестрой часто прятались в тех кустах, как в маленьком волшебном мире. Там мы искали цветочки с пятью лепестками – редкие, почти чудесные. Срывали их, загадывали желания и тут же съедали, веря, что именно так наши мечты исполнятся. И, что удивительно, всё, что я загадывала, рано или поздно сбывалось. Конечно, не сразу. И мечты мои были простые, детские, приземлённые, но тогда они казались несбыточными. Эта сирень для меня была как тайный друг: я доверяла ей свои желания, надежды и секреты. И даже сейчас, сколько бы лет ни прошло, стоит почувствовать этот аромат – и я сразу возвращаюсь в то детство, к той тропинке, к себе маленькой.

А дома всё оставалось по-прежнему. Рихард часто пил, кричал на нас и бил за любую мелочь. За младшими мы продолжали присматривать, пока мама работала. И однажды меня вдруг охватил настоящий ужас: а что, если, когда я вырасту и у меня появятся дети, я тоже не буду их любить? Я так уставала от постоянной возни с малышами, что сама мысль об этом пугала. Мама же всё кричала, что мы ничего не делаем и никак ей не помогаем, как бы мы ни старались. Но больше всего тяжёлой работы доставалось брату Артёму и сестре Владе, поскольку я часто находилась в интернате, а их мама туда не отдала. Артём был очень маленького роста, тёмненький, с карими глазами. Мне всегда было его жалко, когда ему приходилось много и тяжело работать. Он и Влада были похожи друг на друга, хоть сестра и была на год младше. Их часто считали двойняшками: они были не разлей вода, всё делали вместе. Артём был добрый и послушный, а вот Влада – своенравная, с характером и поэтому ей частенько доставалось. Совсем по-другому складывалось с Игнатом. Он был мамин любимчик, и это меня очень задевало. Как оказалось, мама любила только старших мальчиков. И после того как не стало брата Владимира, вся её любовь перешла к Игнату. Иногда он ездил с мамой в магазин и потом хвастался, какую одежду она ему купила. Мне было особенно обидно: я всего лишь на год младше, к тому же девочка. Но у меня не было красивых нарядов. Правда, мама старалась, чтобы мы выглядели в школе аккуратно, и для этого у них с отчимом был свой способ. Ранней весной они покупали двух бычков. Всё лето мы их выкармливали, а осенью сдавали, и на вырученные деньги мама одевала нас к школе. К тому времени скотины у нас было много: корова, бычки, свиньи, овцы, куры, гуси, кролики. А значит, и работы невпроворот: чистить хлев и клетки, доить корову, всех накормить, вывести пастись на поле. А ещё – нескончаемые огороды, где росло всё, что только можно себе представить.

Помню одно лето, выдалось оно особенно жарким. Карьер, где мы иногда купались, находился в пяти километрах от дома. Мы подошли к маме и стали упрашивать отпустить нас туда искупаться. Она категорически отказала. Но мы не отступали, клянчили и уговаривали. В конце концов мама махнула рукой и сказала:

– Каждому прополоть по две грядки, тогда идите.

Мы были счастливы, даже несмотря на то, что грядки тянулись чуть ли не до самого горизонта. Сколько бы сорняков ни попадалось на пути, мы работали с упорством – ради желанной свободы. Когда все было сделано, мама проверила и махнула рукой: можно идти. Мы отправились в путь – целых пять километров пешком! – и всю дорогу мечтали о том, как будем плескаться, нырять, хохотать и брызгаться в прохладной воде. Но когда добрались до карьера, стало уже смеркаться. Над водой стелился лёгкий туман, поднялся прохладный ветер, и поверхность воды пошла рябью. Казалось, сама природа подсказывала: купаться уже поздно. Мы постояли на берегу, вдыхая запах нагретых камней и влажной травы, смотрели на тёмную гладь и представляли, как весело было бы, если бы мы пришли чуть раньше. Но ноги уже сами не шли в воду. Мы только обменялись усталыми взглядами и тяжело вздохнули. Домой мы шли медленно, очень огорчённые и разочарованные, будто целый день прожили впустую.

…Как-то я вернулась из школы пораньше. Мамы дома не было – она была на работе, но ещё утром наказала мне, чтобы я перевязала тёлку. Днём её обычно переставляли на другое место, чтобы она могла щипать свежую траву. Я пошла в поле, уверенная, что дело привычное и простое. Но когда подошла ближе, меня будто холодом окатило: из заднего прохода у тёлки торчали маленькие ноги телёнка. Я знала, что если его не вытащить, то он может задохнуться. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Я схватила эти крошечные ножки и стала тянуть изо всех сил. Но телёнок не двигался. Я снова тянула, упираясь ногами в землю, и снова без толку. Сил катастрофически не хватало. В голове метались мысли: «Что же делать? А если он погибнет?..» Я пыталась снова и снова, руки скользили, на глазах выступили слёзы от напряжения и отчаяния. Тут подошла моя сестра. Она испуганно смотрела, но помочь не могла – слишком мала была.

И вдруг вдалеке я услышала знакомый рокот трактора. Я сразу поняла – это Рихард. Надежда вспыхнула во мне.

– Беги скорее! Позови его! – крикнула я сестре.

Она кивнула и со всех ног понеслась к дороге. Я же продолжала тянуть, хотя чувствовала, что уже выбилась из сил. Через несколько минут Рихард подъехал. Я была вся взмокшая от жары и напряжения, руки дрожали. Он сразу понял, что случилось, подбежал и тоже попытался вытянуть телёнка. Но и у него ничего не вышло. Тогда он метнулся к трактору, достал трос и быстро привязал его к ножкам телёнка, а второй конец – к железной машине.

– Отойди! – коротко приказал он.

Мотор заревел, трос натянулся, и медленно, с усилием телёнок, наконец, вышел. Он был живой. Маленький, ещё весь мокрый, с дрожащими ножками. У меня перехватило дыхание. Всё напряжение разом слетело, и я чувствовала только огромное облегчение и радость. В груди было такое счастье, будто я сама родилась заново вместе с этим телёнком. Рихард вытер лоб, махнул рукой и сел обратно в трактор, будто сделал самое обычное дело. А я стояла рядом с телёнком, который уже пытался подняться, и внутри всё светилось: с ним всё в порядке, и я тоже справилась.

Но лето не заканчивалось только на этом. Хозяйство жило своей жизнью, и каждый день приносил новые испытания.

Как-то раз у нас родила крольчиха. Клетка стояла в тени сарая, и я, заглянув внутрь, замерла: среди мягкого пуха копошились крошечные существа. Совсем голые, розовые, с полупрозрачной кожей, они напоминали крохотных червячков. Шевелились, толкались, смешно подёргивали головками. Я смотрела и не могла оторваться – такими беззащитными они казались, что хотелось накрыть их ладонями, согреть, защитить. На следующий день я снова с тем же трепетом и радостью полезла в клетку. Но, заглянув внутрь, я будто провалилась в пустоту: крольчат не было. Совсем. Только пух по всей клетке и крольчиха, равнодушно поджимавшая лапки. Я обшарила клетку глазами, даже рукой пошарила в углу, думая, что они, может быть, спрятались. Но их не оказалось. Сердце заколотилось, будто я потеряла кого-то родного. Я бросилась к маме и срывающимся голосом спросила, куда они делись. Она, не останавливаясь от работы, только спокойно сказала:

– Крольчиха их съела.

Слова ударили по мне камнем. Я не могла поверить: как мать может съесть своих детей? У меня всё внутри сжалось – от ужаса, от непонимания, от какой-то детской беспомощности перед этим жестоким проявлением природы. Я долго стояла, не в силах даже подойти к клетке. В душе были только отвращение и обида. С того дня для меня крольчатина стала чем-то невозможным. Я до сих пор не могу её есть – слишком ясно помню пустую клетку и тот шок.

Глава 6

Рихард по-прежнему издевался – и над нами, и над мамой. Мы спасались как умели: убегали в лес и сидели там, пока он не проспится. Между деревьями было тихо, только ветер шуршал в листве да кукушки перекликались. Я вдыхала запах хвои и мокрой земли и мечтала построить там маленький шалаш – свой угол, где никто не кричит и не ищет виноватых.

Иногда мы уходили ночевать на сеновал. Сено сладко пахло и кололо кожу, зато там можно было уснуть без страха, что меня снова поднимут с кровати среди ночи. Рихард в пьяном угаре будил меня криком: «Не сделала! Не доделала!» – и вряд ли сам понимал, чего именно добивался. Это была просто выражение его злости, которую он выливал на меня. Мне доставалось чаще других, потому что я перестала быть робкой девочкой. Я начала отвечать. Да, внутри всё сжималось от ужаса, но я уже могла ему ответить. Каждое моё слово разжигало его ещё больше, и я знала это, но не могла остановиться. Братья прятали глаза и молчали, а я стояла словно на линии огня. Весь поток его злости выливался на меня, потому что я не умела и не хотела молчать. А мама… мама чаще всего делала вид, что не слышит. Может, это была её форма защиты, может, отчаяние. Но я точно знала: оставаться тихой я больше не могу. Вскоре мама снова ждала ребёнка, седьмого не считая Владимира. Она говорила, что назовет малыша в честь её погибшего сына, о котором часто вспоминала и по которому тяжело горевала.

Маме тогда было тридцать восемь. Она шептала мне, что ей стыдно ходить беременной: «Я уже старая для этого, люди осуждают». Лето стояло жаркое, солнце будто нарочно высвечивало её живот, который становился всё заметнее. В тот год мама позволила себе маленькую радость – купила просторное лёгкое платье, светлое и невесомое, словно оно было соткано из самого воздуха. Я смотрела на него и радовалась: наконец-то она сделала что-то для себя. Обычно мама всегда обходилась старым, а тут – такая красота. Перед поездкой в город она попросила меня погладить платье. Я схватилась за это дело с усердием: казалось, что справлюсь легко. Но тонкая ткань оказалась коварной – стоило приложить утюг, как под ним мгновенно проступила дыра. Я оцепенела. А мама подскочила, вырвала платье из моих рук и в порыве отчаяния разорвала его в клочья. Сыпались обидные слова, острые, как стекло. Я спряталась в углу и расплакалась – внутри всё сжималось от огромной вины.

Вскоре маму отвезли в больницу, где она родила мальчика. Его назвали Василием – не Владимиром, как погибшего брата, но созвучно, будто имя-отголосок, тёплая память о нём для мамы. Она часто возвращалась к этим воспоминаниям, а я, наоборот, не хотела бередить свои душевные раны.

Вася с первых дней стал для мамы особенным. Она его боготворила: целовала в пухлые щёчки, укачивала и шептала ему нежные слова, которых мы никогда не слышали. Она словно хотела подарить всё то тепло, что когда-то не смогла отдать другому сыну. Мы смотрели на это и чувствовали себя двояко: в груди щемила зависть, и одновременно радость, потому что мы тоже любили маленького.

Забот хватало: приходилось по очереди дежурить у колыбели, ведь мама каждый день работала. Но каждый раз, когда Вася улыбался во сне или тянул к нам ручки, мы понимали: он принёс в дом что-то новое, что согревало всех. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.

…А моё собственное детство в то время шло обычным ходом. Своих дней рождения я почти не помню. Как, впрочем, не помню и дней рождения братьев и сестёр, а их у меня было много. В нашей семье они не отмечались: ни торта, ни свечей, ни подарков. Запомнился только один, особенный. Я с нетерпением ждала десятилетия. Почему именно его, не знаю. Может, потому что в классе ребята делились рассказами, как у них проходят праздники: гости, угощения, подарки. Я слушала их и рисовала в голове картинки будущего дня рождения, как будто и меня ждёт что-то подобное. Мне казалось, что в десять лет я стану совсем взрослой и уж точно заслужу сюрприз. Когда наступил этот день, мама позвала меня и с гордостью протянула свёрток. Моей радости не было предела: сердце прыгало, руки дрожали. Я унесла подарок в уголок, чтобы распаковать его наедине, по-настоящему. Но стоило развернуть бумагу, как слёзы сами хлынули из глаз. Передо мной лежала пара зимних сапог. Мои старые давно прохудились. Но ведь я ждала чуда, а получила всего лишь тривиальную обувь, чтобы не замёрзнуть зимой. В тот момент я почувствовала огромное разочарование и поняла: больше ждать подарков не стоит.

На следующий день меня всё же ждало маленькое чудо. Когда я пришла в школу, одна из одноклассниц протянула мне скромный пакетик. Я даже растерялась – никто никогда прежде ничего мне не дарил. Внутри оказались фломастеры и книжка-раскраска про кота Леопольда. Для меня все было так неожиданно, странно и трогательно, что я долго держала в руках пакетик, боясь поверить, что он действительно мой. Я научилась рисовать всех героев из книжки, от Леопольда до вредных мышей, и неожиданно для себя полюбила рисование. Те простые картинки стали дверцей в другой мир: мир красок, линий и фантазии. Можно сказать, именно тот подарок подтолкнул меня к творчеству, к тому, что позже стало частью моей профессии. Он стал первым настоящим даром в моей жизни – для души.

С тех пор я часто думала: может, именно поэтому дни рождения так глубоко врезались в мою память – не как праздники, а как редкие исключения из повседневности. Но ещё ярче запомнился один день, связанный уже не со мной, а с моей сестрой Владой.

Она тоже мечтала о подарках и прекрасно знала: дома их ждать не приходится. Поэтому, не спросив ни у кого разрешения, Влада решилась на отчаянный шаг – пригласила к нам домой своих одноклассниц. Она была уверена: подруги обязательно принесут пусть маленькие, но подарки. Когда девочки появились на пороге с яркими улыбками и свёртками в руках, у мамы был настоящий шок. Я только подумала: «Вот теперь сестре точно достанется». Но Владе в тот момент уже было всё равно. Она сияла, открывая скромные коробочки и пакетики: заколки, тетрадки, дешёвые игрушки – для неё всё выглядело как сундук с сокровищами. Глаза её горели такой радостью, что на миг показалось: тот день ничем не хуже праздников, о которых рассказывали дети в школе Мама же, сжав губы, «держала лицо» перед непрошеными гостями. Она быстро напекла блинов, достала варенье, и девочки ели, смеясь и болтая, будто всё было именно так и задумано. Но я видела: внутри у мамы зарождается буря. И как только гости ушли, гром грянул. Она злилась на Владу – за дерзость, за «позор» перед людьми, за то, что дочь решилась на праздник без спроса. И всё же, несмотря на мамин гнев, для сестры этот день остался самым памятным. Её единственным настоящим днём рождения. Мы обе запомнили свои дни рождения по-разному, но в каждом из них было то, чего в нашей семье почти никогда не случалось: ощущение маленького праздника.

А самым большим праздником для нас всё же был Новый год. Мы ждали его с особым трепетом, потому что именно тогда жизнь будто приоткрывала дверцу в другой, более радостный мир.

От колхоза нам давали пригласительные билеты на ёлку. В огромном зале выступали Дед Мороз и Снегурочка, звучала музыка, а мы, затаив дыхание, смотрели представление. Но самым волнующим моментом был пакет сладостей, который вручали каждому ребёнку. В нём обязательно лежали мандарин, яблоко, печенье, целая горсть леденцов и шоколадных конфет, а иногда даже маленькая игрушка. Мы бережно несли всё это домой и выкладывали на общий стол. И тут неизменно появлялся Рихард. Он без лишних слов выбирал все шоколадные конфеты и забирал себе, оставляя нам остальное. Нам, конечно, было очень обидно, но мысли о том, чтобы спрятать сладости или съесть что-то по дороге, у нас даже не возникало – так уж мы были воспитаны. Дома к празднику всегда ставили большую ёлку. Подарков под ней, конечно, никогда не было, зато мама старалась приготовить что-то вкусное. Она пекла пироги, лепила пельмени, а мы с удовольствием помогали ей, и кухня в этот день превращалась в маленький цех радости. Телевизор показывал праздничные мультики, и мы смотрели их, раскрыв рты от счастья. А потом происходило настоящее чудо: мама отрывалась от забот и садилась играть с нами. Мы начинали в «Города», и она хитро щурилась, подкидывая такие названия, о которых мы и не слышали. Смеху было много: мы спорили, придумывали, сдавались. Из бумаги мастерили гирлянды и оригами, развешивали их по комнате. А ещё у нас был пистолетик с присосками, и мама вдруг могла взять его в руки, прицелиться и выстрелить прямо в стену или в шкаф. Мы хохотали от неожиданности, а она вместе с нами. Те дни были особенными. Может, и не было подарков под ёлкой, но были смех, запах пирогов, блеск гирлянд и ощущение, что в тот вечер мы все вместе. И именно такие минуты стали самыми светлыми воспоминаниями моего детства.

…Однажды мы с мамой куда-то поехали. На вокзале ждали электричку. Было холодно до дрожи, а сама железнодорожная станция представляла собой три стены и две скамейки – ветер свободно гулял между ними. Я сидела, прижав руки к коленям, когда мама вдруг подтянула меня к себе, крепко обняла и поцеловала в щёку. Я оцепенела. Это было впервые в жизни. Вместо тепла и радости меня накрыло странное ощущение: будто произошло что-то чужое, непривычное, непонятное. Мне стало неловко, не по себе. Я тут же отстранилась и сделала вид, что ничего не произошло. Но внутри всё клокотало – не от счастья, а от неожиданности и растерянности.

Были и другие случаи, когда мама проявляла свою любовь. Вечером накануне школьного праздника я сказала, что мне нужен белый воротничок. У меня его не было. Мама резко отмахнулась: «Где я тебе его возьму?» Я легла спать расстроенная и уже представляла, как завтра среди других девочек в белых воротничках буду чувствовать себя неловко.

Но утром всё изменилось. Я вышла на кухню, и мама молча ушла в свою комнату. Вернулась она с аккуратно связанным белым воротничком. Подошла ко мне и стала завязывать его на моей форме. Её руки оказались так близко к моему лицу, что я уловила их запах – тёплый, немного пряный, родной. И вдруг он стал для меня ароматом заботы и любви. Я стояла счастливая и растерянная, словно передо мной был не просто воротничок, а подарок от сердца. Тот запах я запомнила на всю жизнь.

И подобное было не единственным её ночным чудом.. Когда я сказала, что мне нужен фартук для урока труда, мама снова ответила привычным: «Где я тебе его возьму?» Но наутро на столе лежал аккуратно сшитый фартук. Я сразу поняла: мама делала его ночью, вручную, ведь у нас не было машинки. Но швы были такими ровными и крепкими, что никто бы никогда не догадался, что всё сделано только её руками. В этом и заключалась мамина любовь. Она любила нас как умела: не объятиями и нежными словами, а вот такими маленькими делами. Возможно, все её промахи шли от того, что сама она не была воспитана в ласке и просто не умела проявлять заботу иначе. Но именно это и путало меня сильнее всего. Если мама так любила, почему тогда не вставала на мою защиту? Почему молчала, когда меня унижали? И теперь, когда рядом был Рихард, она догадывалась, что происходит, но тоже никак не могла меня защитить. Внутри меня жило странное противоречие: я чувствовала её любовь и одновременно её бессилие.

Я часто спрашивала маму, почему она не уйдёт от Рихарда. На что она только горько отвечала: «А куда я уйду? Кому я нужна со столькими детьми?» Каждый раз слышать это было тяжело. Моей единственной мечтой становилось одно – никогда больше его не видеть. Думаю, мама обо всём догадывалась, но никогда ни о чём меня не спрашивала. И от её молчания было ещё больнее: она знала, что мне плохо, но молчала. В глубине души я понимала: она оставалась с ним не потому, что не видела, какой он, а потому, что боялась остаться одна, без поддержки, без статуса замужней. Ей было страшно показаться людям «брошенной» женщиной с детьми. Мама скорее предпочитала жить рядом с человеком, который обижал и её, и нас, чем вынести осуждающие взгляды со стороны. А я знала одно: уйти от него она никогда не решится.

Зато каждое лето у нас было своё дело, которое объединяло и хоть немного отвлекало. Когда мне было девять или десять лет, мы с Игнатом и мамой ходили стричь колхозных овец. Сначала мы с братом брали одну овцу на двоих: он начинал с хвоста, я – с головы. Стригли простыми ножницами, потому что электрических тогда не было. Со временем руки наловчились, и мы уже брали по овце каждому. Могли подстричь по шесть-семь голов за день, а мама справлялась с двадцатью – двадцатью пятью. Труд был тяжёлый: солнце палило, руки уставали от постоянного сжатия ножниц, а от шерсти поднимался особый запах – густой, маслянистый, с примесью овечьего тепла. Но были и перерывы, и самые весёлые минуты наступали, когда нужно было поймать овцу. Мы гонялись за ней по вольеру, смеялись, падали в солому, а когда удавалось вскочить на её спину, она мчалась прочь, сопротивляясь изо всех сил. Я каталась на ней, пока она не сдавалась, а потом мы её аккуратно связывали, стригли и отпускали уже обновлённую.

Шерсть мы аккуратно складывали в мешки, после чего её взвешивали. Мама получала деньги в зависимости от килограммов – деньги за очень тяжёлый труд. Но нам, детям, их никогда не давали. Да мы и не просили: знали, что семье они нужнее. И теперь я думаю: как будто уже тогда во мне соединялись два начала. С одной стороны – тяжёлая физическая работа, привычка к терпению и усидчивости, которую я приобрела во время овечьих стрижек. Ведь я часами держала в руках ножницы, училась делать точные и быстрые движения. Именно это ощущение инструмента в руке и стало для меня первым шагом в будущее – в профессию, где ножницы станут продолжением пальцев, только уже для другой красоты. С другой стороны – те самые фломастеры и раскраска про кота Леопольда, что научили меня видеть цвет и линии. Позже эти два мира сольются в одно: ремесло и творчество станут единым делом моей жизни. Моей силой. Когда я впервые ощутила в себе силу? Вернее, поняла, в чём она?