Книга, которую нужно украсть. Единственная непустая книга о пустой книге

Копирайт на реквизит – вопрос нетривиальный. Марсель Дюшан выставил писсуар как произведение искусства в 1917 году. Копирайт на объект не принадлежит производителю сантехники – тот не занимался искусством. Но и не Дюшану – тот ничего не изготовил. Копирайт на фотографию объекта принадлежит Альфреду Стиглицу, который сфотографировал писсуар для каталога выставки. Единственный участник процесса, создавший верифицируемое оригинальное выражение, – тот, кто нажал на кнопку затвора. Столетие спустя десять тысяч авторов оказались в положении Дюшана, но без Стиглица: реквизит предъявлен, а зафиксировать его как произведение некому.

Можно, конечно, возразить: суд уже имел дело с объектами, где художественная ценность неотделима от намерения автора. Реди-мейд Дюшана, «обёрнутый Рейхстаг» Кристо, банка с экскрементами Пьеро Мандзони – всё это объекты, которые вне контекста галереи или музея неотличимы от бытового мусора. Суды находили способ их защитить – потому что рынок уже определил их стоимость, а стоимость, в отличие от намерения, верифицируема. Но у каждого из этих объектов был один автор, одно намерение, одна задокументированная история создания и, что немаловажно, ценник. У пустой книги – десять тысяч авторов, десять тысяч намерений, ни одного произведения, по которому можно эти намерения верифицировать, и розничная цена в ноль фунтов. Книга раздавалась бесплатно. Рынок оценил её в точности по содержанию.

Судья, рассматривающий пустую страницу как вещественное доказательство творческого акта, находится в положении эксперта-криминалиста, которому предъявили безупречно чистое место преступления. Ни отпечатков, ни следов, ни биологического материала. Преступление, возможно, было совершено. Или не было. Доказательств нет. Место преступления слишком чистое – и именно поэтому подозрительное. Подозреваемых – десять тысяч. У каждого – алиби: они ничего не делали. Алиби безупречно, потому что совпадает с обвинением.

В английском праве есть принцип de minimis non curat lex – закон не занимается пустяками. Пустая страница ставит этот принцип перед экзистенциальным испытанием. Является ли ничто пустяком? Или ничто, возведённое в принцип и подписанное десятью тысячами имён, – нечто большее? Закон, вероятно, предпочёл бы не отвечать. У закона есть такая привилегия – в отличие от авторов, которые уже ответили. Ответили пустотой.

Существует, впрочем, и третий юридический путь: признать произведением не книгу, а акцию целиком – перформанс, элементом которого книга является. Перформанс защищается авторским правом как драматическое произведение. Но драматическое произведение требует сценария. И мы возвращаемся к вопросу о том, является ли пустая страница сценарием. Юриспруденция ничего – замкнутая система, в которой каждый ответ порождает вопрос, идентичный предыдущему.

Суд, таким образом, оказывается перед выбором из двух некомфортных позиций. Признать пустую книгу произведением – значит признать, что любая пустая страница потенциально защищена авторским правом, при условии что автор заявит о намеренности пустоты. Последствия катастрофичны для канцелярской промышленности, системы образования и каждого студента, когда-либо сдававшего чистый лист на экзамене. Любой чистый блокнот становится потенциальным объектом интеллектуальной собственности – нужно лишь заявить, что его пустота преднамеренна. Не признать – значит сообщить десяти тысячам авторов, включая нобелевского лауреата, что их коллективный жест юридически эквивалентен блокноту из магазина за два фунта.

Первый вариант некомфортен юридически. Второй – политически.

В отсутствие прецедента, непосредственно касающегося пустой книги-протеста, мы вынуждены обратиться к ближайшим аналогиям. Они существуют. Их немного, но они показательны. И все они принадлежат миру, который десять тысяч литераторов, судя по всему, не рассматривали как свою референтную группу: миру современного искусства, где пустоту научились фиксировать, защищать и монетизировать задолго до того, как кто-либо услышал слово «нейросеть».

Разница между теми художниками и этими авторами – не в радикальности жеста. Жест одинаков: предъявить отсутствие как присутствие, заставить зрителя – или читателя – искать содержание там, где его нет. Разница – в юридической грамотности. Те зафиксировали свою пустоту. Защитили. Задокументировали процесс. Назначили цену. В некоторых случаях – продали за суммы, которые позволяли больше не работать. Они обращались с пустотой как профессионалы: создали интеллектуальную собственность и обеспечили её охрану. Десять тысяч авторов создали пустоту, раздали её бесплатно и не озаботились ни регистрацией, ни защитой, ни хотя бы консультацией юриста, который объяснил бы, что в споре о копирайте протест, не защищённый копирайтом, – это не гражданская позиция.

Это процессуальная ошибка.

2.2. Кейдж засудил за тишину

Прецеденты копирайта на ничто существуют. Их можно было бы собрать в юридическую папку и озаглавить «Том I» – но, к счастью, они достаточно немногочисленны, чтобы уместиться в одну подглавку.

Начнём с самого знаменитого.

В 1952 году американский композитор Джон Кейдж представил публике произведение под названием 4’33». Исполнитель вышел на сцену, сел за рояль, открыл крышку клавиатуры – и не сыграл ни одной ноты. Четыре минуты тридцать три секунды тишины. Три части, каждая обозначена в партитуре словом tacet – молчать. По истечении времени исполнитель закрыл крышку и ушёл.

Произведение было зафиксировано. Партитура существует. Она содержит указания для исполнителя: хронометраж каждой части, обозначение пауз, инструкцию не играть. Зафиксированное произведение – не тишина как таковая, а структурированная тишина: конкретной длительности, разделённая на части, предназначенная для исполнения в определённых условиях. Копирайт защищает не отсутствие звука, а авторское решение о том, какое именно отсутствие звука предъявить слушателю.

Различие тонкое, но юридически существенное.

В 2002 году – полвека спустя – британский музыкант выпустил на альбоме минутный трек абсолютной тишины под названием A One Minute Silence. Наследники Кейджа подали иск за нарушение копирайта. Минута тишины нарушает копирайт на четыре с половиной минуты тишины. Тишина плагиатит тишину. Отсутствие звука подозрительно напоминает другое отсутствие звука. Дело было урегулировано во внесудебном порядке: музыкант выплатил компенсацию правообладателям Кейджа. Строго говоря, урегулирование во внесудебном порядке не создаёт прецедента – суд не вынес решения. Но сам факт, что иск был подан и удовлетворён добровольно, создал нечто более ценное для юриспруденции, чем прецедент, – ожидание. Следующий, кто захочет записать тишину, будет знать, что наследники Кейджа настроены серьёзно. Тишина стоит денег. Причём чужая тишина стоит дороже своей.

Здесь стоит задержаться. Наследники Кейджа выиграли не потому, что тишина уникальна – тишина, очевидно, одинакова везде. Они выиграли потому, что Кейдж превратил тишину в авторское произведение, снабдив её всем, что требуется для юридической защиты: названием, структурой, партитурой, историей первого исполнения, документированным авторским намерением. Минута тишины на альбоме британского музыканта не имела ничего из этого – и потому проиграла не тишине, а документации.

Кейдж, таким образом, сделал то, чего не сделали десять тысяч авторов: превратил пустоту в собственность. Не декларативно – юридически. Он создал произведение, состоящее из ничего, и обеспечил ему правовую защиту. Ключевой элемент – партитура. Четыре минуты тридцать три секунды тишины без партитуры – это пауза, антракт, техническая неполадка. С партитурой – это произведение. Документ превращает отсутствие в присутствие. Бумага с инструкцией «не играть» – тот минимальный артефакт, который позволяет закону распознать авторский замысел.

У десяти тысяч авторов пустой книги такого артефакта нет. Нет партитуры пустоты. Нет инструкции «не писать». Есть пустые страницы – и пресс-релиз, объясняющий, почему они пустые. Пресс-релиз – не партитура. Он объясняет намерение, но не фиксирует произведение. Разница между Кейджем и десятью тысячами авторов – разница между композитором, который написал тишину, и оркестром, который просто не пришёл на репетицию.

Второй прецедент – визуальный. В 1915 году Казимир Малевич написал «Чёрный супрематический квадрат» – чёрный квадрат на белом фоне. Не совсем пустота, но настолько близко к ней, насколько позволяет живопись. Холст, покрытый одним цветом. Минимальное содержание – максимальная претензия. Малевич заявил, что квадрат – это «ноль форм», точка, из которой начинается новое искусство.

Квадрат защищён. Он принадлежит Третьяковской галерее. Он застрахован. Он имеет рыночную стоимость, которая измеряется десятками миллионов. Музей обеспечивает его физическую сохранность – климат-контроль, охрана, специальное освещение, – а юридическая служба – копирайтную. Любая коммерческая репродукция требует разрешения и оплаты. Чёрный квадрат на белом фоне – объект, который способен нарисовать ребёнок за минуту, – одно из самых дорогих ничто в истории искусства. И одно из самых защищённых.

Защита работает, потому что объект уникален. Существует один холст, написанный одной рукой, в конкретный момент, с задокументированной историей. Авторство верифицируемо – по материалу, по провенансу, по химическому составу краски, по месту в творческой биографии Малевича. Исследователи обнаружили под слоем чёрной краски два более ранних изображения – следы работы, скрытые под окончательным решением. Пустота квадрата – не буквальная: на холсте есть краска, мазки, текстура, слои. Экспертиза может подтвердить авторство, потому что автор оставил физический след – даже пытаясь его скрыть.

Десять тысяч авторов не оставили следа. Их пустые страницы действительно пусты – ни краски, ни мазка, ни текстуры. Экспертиза бессильна. Какой эксперт установит авторство чистого листа? Какой криминалист извлечёт из белой бумаги доказательство творческого замысла?

Малевич запатентовал квадрат – потому что на квадрате был его мазок. Десять тысяч авторов не запатентовали ничего – потому что на ничего не бывает мазков. Можно возразить, что пустая книга содержит физический артефакт – список имён на первых восьмидесяти восьми страницах. Но список имён – это метаданные, а не произведение. Он ближе к телефонному справочнику, чем к «Чёрному квадрату». А копирайт на телефонный справочник – отдельная, крайне нудная глава юриспруденции, в которую мы предпочтём не заходить.

Третий прецедент – самый элегантный. В 1953 году Роберт Раушенберг попросил Виллема де Кунинга, одного из крупнейших живописцев эпохи, подарить ему рисунок. Де Кунинг подарил. Раушенберг методично стёр его – полностью, до последнего штриха. Результат выставил как произведение: Erased de Kooning Drawing. Уничтожение чужого как создание своего.

Произведение принадлежит Раушенбергу. Не де Кунингу, чей рисунок уничтожен. Не бумаге, на которой не осталось ничего. Раушенбергу – потому что он совершил задокументированный акт: взял чужое, стёр, предъявил результат как авторское высказывание. Акт зафиксирован. Провенанс установлен. Де Кунинг подтвердил передачу рисунка. Процесс стирания описан самим Раушенбергом. Произведение – не чистый лист, а чистый лист с историей.

Параллель с десятью тысячами авторов напрашивается – и она неутешительна для авторов. Раушенберг тоже уничтожил – чужой рисунок. Десять тысяч авторов тоже уничтожили – собственные тексты, которые могли бы написать. Раушенберг получил произведение. Десять тысяч авторов получили чистую бумагу. Разница: Раушенберг стирал нечто конкретное, и акт уничтожения конкретного создал новый смысл. Десять тысяч авторов уничтожили нечто абстрактное – тексты, которых никогда не существовало, – и акт уничтожения несуществующего не создал ничего, кроме самого себя.

В этом – вся разница. Кейдж зафиксировал тишину партитурой. Малевич зафиксировал пустоту мазком. Раушенберг зафиксировал уничтожение провенансом. Каждый из них создал документ, который позволяет отличить их ничто от любого другого ничто. Документ – не сама пустота, а свидетельство о её происхождении. Без свидетельства пустота остаётся просто пустотой.

Десять тысяч авторов не создали документа. Они создали пустоту – и она осталась пустотой. Незафиксированной, незащищённой, неотличимой от любой другой чистой бумаги в любом магазине канцтоваров на любой улице Лондона. Юридически их пустота стоит ровно столько, сколько стоит бумага, на которой она напечатана.

Впрочем, слово «напечатана» здесь употреблено неточно. На бумаге ничего не напечатано. Именно в этом и проблема.

Юриспруденция работает с артефактами. Намерение без артефакта – это мнение. Мнение не подлежит копирайту. Копирайту подлежит выражение – а выражение требует хоть чего-то выраженного.

Но даже если бы авторы зафиксировали свою пустоту, защитили её и монетизировали – один вопрос остался бы без ответа. Вопрос не юридический, а онтологический. И он касается не качества их пустоты, а её количества. Потому что Кейдж создал одну тишину. Малевич – один квадрат. Раушенберг стёр один рисунок. Десять тысяч авторов создали пустоту одновременно – и возникает вопрос, на который ни одна правовая система мира не готова ответить.

Даже пустоту они создали хуже.

2.3. Десять тысяч ничто

Допустим, юридические проблемы решены. Допустим, суд признал пустую книгу произведением. Допустим, партитура не нужна, провенанс не нужен, мазок не нужен – достаточно коллективного намерения, выраженного через пустоту. Допустим, десять тысяч авторов создали защищённое произведение.

Остаётся вопрос, от которого юриспруденция предпочла бы уклониться, но не может: что именно они создали? Одно произведение или десять тысяч?

Вопрос звучит схоластически – из тех, что приписывают средневековым богословам, спорившим о количестве ангелов на острие иглы. Но копирайт – система, которая распределяет права, а права распределяются между конкретными лицами в конкретных долях. Если произведение одно – десять тысяч авторов являются соавторами и делят копирайт между собой. Если произведений десять тысяч – каждый автор владеет копирайтом на своё индивидуальное ничто.

Рассмотрим первый вариант. Десять тысяч авторов создали одно коллективное произведение – пустую книгу. Копирайт принадлежит всем совместно. Каждый автор владеет одной десятитысячной долей в общей пустоте. Для любого коммерческого использования произведения требуется согласие всех соавторов – или, по крайней мере, квалифицированного большинства, в зависимости от юрисдикции. Десять тысяч человек должны договориться о том, как распоряжаться ничем. Совет директоров пустоты. Заседание акционеров, на котором нечего обсуждать, но повестка утверждена.

На практике коллективный копирайт десяти тысяч лиц означает паралич. Если хотя бы один соавтор возражает против использования – использование блокируется. Если один соавтор умирает – его доля переходит наследникам, которые могут не знать о существовании пустой книги и не иметь ни малейшего желания участвовать в управлении долей в коллективном ничто. Через двадцать лет десять тысяч соавторов превратятся в двадцать тысяч наследников. Через пятьдесят – в непрослеживаемую сеть правообладателей, часть которых переехала, часть умерла, часть потеряла интерес к вопросу о том, кому принадлежит пустота. Для сравнения: средний контракт на коллективное произведение между двумя соавторами – документ на пятнадцать-двадцать страниц, над которым юристы работают неделю. Контракт на десять тысяч соавторов потребовал бы документа, превышающего по объёму саму пустую книгу. Юридическое оформление ничего оказалось бы длиннее, чем ничего.

Рассмотрим второй вариант. Каждый автор создал собственное произведение – свою персональную пустоту. Десять тысяч отдельных актов молчания, каждый из которых защищён индивидуальным копирайтом. В этом случае каждый автор может распоряжаться своим ничто самостоятельно: лицензировать его, продавать, завещать наследникам. Рынок индивидуальной пустоты. Биржа, на которой торгуются десять тысяч лотов, каждый из которых содержит ноль слов.

Можно представить аукцион: «Лот номер 4 217 – пустота, автор – романист из Девоншира, три опубликованных романа, шорт-лист Букера 2019. Стартовая цена – один фунт. Покупатель получает право собственности на ничто, созданное шорт-листером Букера. Ничто неотличимо от соседнего лота, автор которого – начинающий поэт без единой публикации, но провенанс другой. Пустота шорт-листера предположительно ценнее пустоты начинающего. Хотя содержание – или отсутствие содержания – идентично.»

Но здесь возникает проблема, которую копирайт не способен решить: чем одна пустота отличается от другой? Аукцион, описанный выше, обнажает абсурд: стоимость пустоты определяется не содержанием – его нет, – а именем автора. Имя на пустой странице работает как ярлык на пустой бутылке: винодельня указана, но вина внутри нет. Покупатель приобретает репутацию, а не произведение. Бренд, а не продукт.

Копирайт защищает оригинальное выражение. Оригинальность предполагает отличие от существующего. Роман отличается от другого романа сюжетом, языком, структурой. Стихотворение – ритмом, метафорами, звучанием. Пустая страница автора номер один не отличается от пустой страницы автора номер пять тысяч семьсот двенадцать ничем. Буквально ничем. Они идентичны – как может быть идентичным только отсутствие.

Если два романиста случайно напишут одинаковый роман – слово в слово, запятая в запятую – это будет чудом, статистической невозможностью, событием, достойным отдельной главы в истории литературы. Если два автора создадут одинаковую пустую страницу – это будет неизбежностью. Все пустые страницы одинаковы. Пустота не имеет индивидуальных признаков. Она не содержит ДНК автора, отпечатков его стиля, следов его мышления. Она содержит только себя – и себя она содержит одинаково у всех.

Суд, пытающийся разграничить десять тысяч идентичных пустот, столкнётся с задачей, для которой нет инструментов. Экспертиза текста невозможна – текста нет. Экспертиза стиля невозможна – стиля нет. Сравнительный анализ невозможен – сравнивать нечего. Единственное, что отличает пустоту автора А от пустоты автора Б, – имя на странице с подписантами. Но имя – это метаданные. А метаданные, как мы установили в главе 1, – это именно то, что остаётся, когда содержание удалено.

Десять тысяч авторов создали десять тысяч произведений, неотличимых друг от друга. Или одно произведение, принадлежащее десяти тысячам. В обоих случаях ни один из них не может доказать, что его ничто – это его ничто, а не чужое ничто, случайно оказавшееся на соседней странице. Ив Кляйн в 1958 году провёл выставку «Пустота» – Le Vide – в парижской галерее Iris Clert. Галерея была полностью пуста: белые стены, ничего внутри. Три тысячи человек пришли посмотреть на ничто. Но Кляйн был один. Его пустота была его пустотой – единоличной, авторской, подписанной. Десять тысяч авторов не могут похвастаться даже этим. Их пустота – коммунальная.

Коллективное ничто – философский объект, не юридический. Философия может оперировать категориями, которые не имеют индивидуальных признаков: пустота, небытие, отсутствие. Для философа десять тысяч идентичных пустот – увлекательная задача: тождественны ли они или лишь неразличимы? Есть ли разница между «одинаковым» и «одним и тем же»? Лейбниц сказал бы, что неразличимые объекты тождественны – и десять тысяч пустот схлопнулись бы в одну. Юриспруденция не может позволить себе такой роскоши. Юриспруденция работает с собственностью, а собственность требует границ. Граница моего участка проходит здесь, граница вашего – там. Граница моего текста – первое и последнее слово. Граница моей пустоты – где? Пустота не имеет границ. Она не имеет начала и конца. Она не имеет отличительных признаков. Она, строго говоря, не имеет ничего – включая оснований для копирайта.

Десять тысяч авторов не придумали ничего – и даже это «ничего» не оригинально. Каждый из них создал то же самое, что создал сосед. Каждый владеет тем же, чем владеют остальные девять тысяч девятьсот девяносто девять. Общая собственность на отсутствие собственности. Коммунизм пустоты, в котором каждому – по ничего и от каждого – по ничего. Система работает безупречно – в ней нечего делить, нечего оспаривать и нечего защищать. Утопия, реализованная единственным доступным способом: через упразднение предмета спора.

Юриспруденция молчит. Но не так, как молчат авторы, – не из протеста. Юриспруденция молчит, потому что ей нечего сказать. Закон создан для того, чтобы защищать нечто. Когда нечто отсутствует – закон бессилен. Не потому что он плох, а потому что ему не на что опереться. Суд не может вынести решение по делу, в котором предмет спора не существует. Не отсутствует – а именно не существует, и никогда не существовал, и существовать не мог, потому что был задуман как отсутствие.

Для этого молчания партитура не требуется.

Глава 1 показала, что десять тысяч авторов воспроизвели структуру, против которой протестовали. Глава 2 показала, что результат их протеста не защищён ни одним законом, не зафиксирован ни одним способом, который работал для их предшественников, и не может быть разграничен даже между самими авторами. Юриспруденция ничего оказалась именно тем, что обещало название: юриспруденцией, применённой к ничему, и ничем – в результате применения.

Пустота юридически ничтожна. Но, возможно, она хотя бы оригинальна? Возможно, десять тысяч авторов первыми в истории использовали молчание как форму литературного протеста – и в этой новизне есть ценность, которую закон пока не научился измерять?

К сожалению для авторов, ответ на этот вопрос тоже известен. Известен давно. Известен с 1915 года, если считать от «Чёрного квадрата». С 1952-го, если считать от 4’33». С 1953-го, если считать от стёртого рисунка. С 1958-го, если считать от пустой галереи в Париже. Пустота как жест не просто изобретена – она изобретена многократно, канонизирована, включена в учебники и продана на аукционах.

Они не придумали ничего. Буквально.

Глава 3. Плагиат пустоты

Глава 2 установила юридический статус пустой книги: объект без содержания не защищается копирайтом, а значит, не может быть и украден. Вопрос авторского права закрыт – за отсутствием предмета. Но остаётся вопрос авторства. Десять тысяч человек подписали книгу. Они считают её своим произведением. Допустим. Но произведение предполагает акт создания, а акт создания предполагает, что создано нечто, чего прежде не существовало. Новизна – минимальное условие. Без новизны произведение – копия. Без копируемого оригинала – совпадение. Без осознания совпадения – невежество.

Пустота существовала прежде. Много раз. И с гораздо лучшей документацией.

3.1. Пустота изобретена десятки раз

В 1915 году Казимир Малевич выставил «Чёрный квадрат» – чёрный прямоугольник масла на белом холсте, повешенный в углу выставочного зала, на месте, которое в русском доме занимала икона. Жест был точен: пустота замещает сакральное. Отсутствие изображения становится изображением отсутствия. Малевич знал, что делает, и знал, как это назвать. Он назвал это «нулём форм» – точкой, из которой начинается живопись, освобождённая от предмета. Он написал манифест. Он объяснил теорию. Он встроил квадрат в систему – супрематизм – и предъявил эту систему как программу. Пустота была не жестом отчаяния, а проектным решением.

Прошло тридцать семь лет.

В 1952 году Джон Кейдж впервые исполнил 4′33″ – произведение для любого инструмента, состоящее из трёх частей, в каждой из которых исполнитель не играет ни одной ноты. Пианист Дэвид Тюдор вышел к роялю, сел, открыл крышку клавиатуры, засёк время и четыре минуты тридцать три секунды не касался клавиш. Затем закрыл крышку и встал. Зал слышал кашель, ветер за окном, шорох программок. Это и было произведение. Кейдж утверждал, что тишины не существует – есть только звуки, на которые мы не обращаем внимания. Произведение без единого авторского звука стало одним из самых обсуждаемых в истории музыки двадцатого века. Партитура издана, каталогизирована, защищена копирайтом – факт, который заслуживает отдельного внимания. Кейдж защитил авторское право на произведение, в котором ни одна нота не написана автором. Суд, по всей видимости, счёл, что авторский вклад – в решении не играть. Если решение не писать – достаточное основание для копирайта, то десять тысяч авторов пустой книги находятся в более сильной юридической позиции, чем казалось в предыдущей главе. Впрочем, у Кейджа было преимущество: он был один, и его намерение задокументировано. Десять тысяч одновременных намерений не написать – это уже не замысел, а статистика. Кейдж не молчал от бессилия. Он молчал от избытка позиции – зная, что именно молчание скажет больше, чем любая нота, которую он мог бы написать.