Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II

– Действительно, прикол, – заржали они, и самый бойкий из них все же продолжил: – Ну, тебе что, жалко, Цахил? Работы пока нет. Кофе мы заварили. Расскажи, что тут было?

– Да особо-то и рассказывать вроде нечего, – задумался я.

– Нам же воевать еще и воевать, – грустно сказал Рыжий, который возглавлял одну из групп мобиков. – Нам все полезно будет, да и время убьем.

– Ладно… – согласился я, не зная, с чего начать, и начал с захода в Опытное. – И пары месяцев не прошло, как мы сюда после Иванграда зашли… Группа, с которой я зашел, почти вся стерлась. В основном триста. В штурме, и чтобы без ранения, это вообще никак, – чуть-чуть припугнул их я. – Мы сначала на ангарах были. Там, конечно, бардак был. А потом Гонг, замкомвзвода наш, прислал Обиду и Доктока. Мы с ними быстро переехали с ангаров на пятиэтажку.

– А почему? – как любопытный ребенок спросил крупный и высокий боец.

– Стало понятно, что эвакуация должна быть как можно ближе к месту ранения, чтобы быстро помощь оказывать, – пожал я плечами, объясняя им то, что для меня давно стало само собой разумеющимся. – Докток, Обида, я, – мы втроем, получается, двинулись вперед до пятиэтажки и начали располагаться, – стал я втягиваться в рассказ и восстанавливать цепь событий последних месяцев. – Ван Дамма сначала оставили на ангаре. А потом перетянули в пятиэтажку, потому что он на ангаре не справлялся с работой. Просто не справлялся. Туда отправили пацана с эвакуации, Линю.

– А пятиэтажка-то чем хуже этого подвала, в котором мы сейчас? Там вроде нормально.

– Место под работу было, мягко говоря, неудобное по медицинской части. Но как часть логистической цепочки – отличное! Площадочку под столы подрасчитили на первом этаже, но холодно было очень, – вспомнил я, как сильно мерзли руки. – Мне, по сути, какая разница: стол, не стол, еще что-то. Мне достаточно любой ровной поверхности, чтобы ранеными заниматься… Я в Иванграде на себе толстяка тащил, он сто двадцать кило весом был. Плюс на нем еще броник, каска, то есть нормально весил.

– Цахил, да откуда в тебе силы-то? – оценивающе глянул на меня Рыжий. – Ты же тощий, как медведь после спячки.

– На это не смотри, – уверенно ответил я. – Мне людей крутить, вертеть – по барабану, сколько они весят. Плюс я уже не один работал в этот момент – Докток был.

– Он всегда такой строгий? – шепотом спросил голубоглазый боец с красивыми славянскими чертами лица.

– Да. Но это так. Маска. Если на это внимание не обращать, с ним легко можно поладить. Я тогда смотрел на него, слушал, что он говорит и думал: «Ладно, чем больше я из тебя информации выведаю полезной, тем мне будет проще и лучше в будущем».

– А откуда он взялся у вас? Он же настоящий врач.

– Я не знаю точно, почему он появился: то ли его как в ссылку сюда сослали, то ли еще что.

– Он конторский?

– Да. У него жетон интересный – серии «Б». Я таких жетонов, если честно, не видал. Насколько я понимаю, это именно для врачей, специалистов тыловых, которые подписали контракт, изначально будучи медиками. Он же сам по себе является кардиохирургом! Серьезный человек!

– Ясно… – с уважением в голосе потянул Рыжий. – Поэтому он такой важный.

– Да. Наглости не занимать этому товарищу, – усмехнулся я, вспоминая нашу первую встречу с ним в Иванграде. – Но мне с ним удобно: во-первых, дополнительная информация, которой я не знал… Во-вторых, раз он хирург-кардиолог, то образованный человек и очень много чего понимает.

– Повезло, значит, вам.

– Мне только в плюс. Парни продвигаются. Уже ДК взяли. В сельсовет забежали. То есть продвинулись уже прям… Я смотрю карту, понимаю, как они продвигаются, вижу, где эвакуация, понимаю, что уже становится неудобно. И Обида говорит, что надо, по-хорошему, дальше продвинуться, точку менять и идти вперед, чтобы было удобно. Я такой думаю: «Отлично! И я того же мнения». Докток же уперся: «Здесь только!»

– С гонором он, значит, товарищ…

– Да, – вспомнил я серьезную заточку Доктока. – И вот я с ним трехсотыми занимался. Что не знаю, у него учусь. Плюс двухсотыми: описывал причину смерти, журнальчик вел. То есть абсолютно все проходили через нас. У кого какие ранения описывалось, журнал велся.

– Можешь подробно описать? Вот приносят раненого, и что дальше? – подвинулся ближе Рыжий.

– Тебе зачем?

– Может, я медиком всю жизнь быть хотел. Врачом.

– Ага… А потом тебя укусил вэдэвэшник, и ты стал им? – подколол я его. – Ладно… – откашлялся я. – Сначала есть такая штука как «сортировка раненых». Есть легкораненый… Если он сам себе помощь не оказал в первые десять минут, то он сам себе ее оказать не сможет. Его нужно привести в чувство.

– А как легкораненого отличить, допустим, от среднего? Или тяжелого?

– Когда идет большой поток, тот, кто орет больше всех, тот легкораненый. По одной простой причине – у него есть силы орать. Тяжелораненый, как правило, мычит или молчит – у него нету сил, он не шевелится. Среднераненый еще как-то может реагировать, причем адекватно – видно, что ему плохо.

– Интересно!

– Например… Был такой человек, позывной Самса. Прибегает в ангар, а у него простреленный бицепс просто. Он орет как резаный. Рядом сидит другой боец, у которого пробито легкое в двух местах, так что насквозь видно. Он сидит и молчит. А этот Самса орет, как тварь последняя. Хотя он себя до этого зарекомендовал, что дерзкий такой, и стрелок хороший. Ну, это до ранения… Я смотрю, с него кровь особо не бежит. Этот молчит. Спрашиваю его: «Что с тобой?» Он говорит: «Ничего, нормально». Я говорю: «Тогда я Самсу сначала обработаю». Смотрю, бицепс простреленный. Просто по мясу. Не задето ни крупных кровеносных сосудов, ни сухожилий, ничего вообще – просто мясо.

– Навылет?

– Да. Херня ранение.

Подхожу к этому парняге – мужичок в возрасте был – его мотаю, подкалываю «Гентамицином», «Этамзилатом». Первый, грубо говоря, антибиотик простенький, быстренький, второй – кровоостанавливающий, гемостатик. Его можно по вене, можно внутримышечно, чтобы кровь быстрей сворачивалась. Я его подкалываю, заклеиваю, говорю: «Ходу! Срочная эвакуация!» Этот же Самса орет и орет. Я ему говорю: «Слышь! Свой рот закрой!» Но пока леща не дал ему, он не заткнулся. Он вопит и вопит: «Я без руки остался!» Я там пятое, я там десятое и прочее…

– Психоз такой?

– Да. Перепугался от вида простреленной руки. В общем, если орут – это обычно легкораненые. У них паника.

– Так… – глаза Рыжего уперлись в меня.

– Среднераненый: да, тяжело, да, больно, но спокойно очень. Они не могут орать физически. Они могут говорить, они находятся в сознании. Тяжелораненые – они прям тяжелые, – я оглядел лица десантников, которые слушали меня очень внимательно. – Так вот, среди большого количества нужно выделить легкораненых, к ним подойти быстро: на тебе бинт, замотай, или заклей. На обезбол, вколи сам и сюда подходи. Или подойти, хорошенького леща дать, чтобы он в себя пришел, чтобы психоз ушел; и его подтягиваешь с собой. В большинстве случаев они просто начинают помогать. Далее подходишь к средним. То есть по пути к среднераненым легкораненого пытаешься выдернуть вот так.

– То есть важно их в себя привести просто?

– Да. А первостепенная помощь оказывается среднераненым. После этого только – тяжелораненым. Почему? Потому что за тяжелого, когда берешься, то не факт, что получится вытянуть, если много народу. То есть задача – как можно больше сделать полезного. Если он тяжелый, то он потенциально двести. Если я буду оказывать помощь тяжелораненому, это займет много времени. Средний превратится в тяжелого, а легкий в среднего. Среднего всегда можно вытащить, а тяжелого – нет. Вот такая логика. И ничего с этим не поделаешь.

– Это же какая серьезная ответственность на медике… – округлил глаза Рыжий.

– Ну это, если идут потоком. Как тогда, в начале, на ангары человек сорок притащили сразу. А в основном… Во-первых, идет информация, что группа на подходе. Подготавливаешь рюкзак специальный медицинский, распаковываешь. Там идут комплекты кровоостанавливающие, антибиотики, жгуты, турникеты, тампонады, капельницы к кровезаменителю – весь спектр медицинский.

– И ты во всем разбираешься? – присвистнул славянин.

– Конечно, – удивился я тупому вопросу. – Кровезаменитель двух видов: если большая потеря крови, литр одного влил, потом другого литр. Иначе, если сильно много влить одного и того же вида, человек может погибнуть. Приносят человека на носилках, начинаешь смотреть. Если он не может говорить, мычит, то к нему, если он один такой. Начинаешь срезать одежду. С тем, кто может говорить, начинаешь узнавать, что с ним, как, зачем, почему и так далее. Они, как правило, начинают отвечать. Если во время разговора понимаешь, что вот он средний, перебрасываешься на него, быстро обрабатываешь, потом опять на тяжелого.

– Когда вдвоем, так вообще, наверное, легко?

– Полегче, конечно, – кивнул я. – Сначала срезается одежда… Все тело прощупывается, поскольку осколки же множественные, надо все просмотреть. Мало того, что просмотреть, еще руками обязательно прощупать. Соответственно, всегда в перчатках: мало ли какая гадость, мало ли, что подцепил. Самому, главное, не заразиться ничем.

– Я читал, что изначально перчатки и маски врачи стали одевать, чтобы, наоборот, не внести в рану заразу, – сумничал Рыжий.

– Хер знает, – пожал я плечами. – В общем, осматриваешь. Задеты артерии, жгут наложенный, смотришь время, что к чему: обезбольчик, «Гентамицин». Обезболы разные абсолютно: от обычного «Кетонала» до наркотических средств. «Димедрол», бывает, подкалываю, противошоковое. «Трамадол» всегда был с собой. Много всего. Если надо усилить обезболивающий эффект от наркотического, подмешивается жидкий парацетамол туда же. Он идет как усилитель процесса.

– Бустер?

– Да-да. Наркотические вещества усиливаются парацетамолом, – я стал читать им лекцию и сам увлекся процессом. – Дальше расслабляется жгут или турникет – смотрим интенсивность кровотечения. Если несерьезное кровотечение, ничего страшного. Если артерия подтекает, жгут обратно зажимается. Используется тампонада. Это специальный бинт, пропитанный гемостатическим материалом. Он туда забивается, создает давление и тем самым останавливается кровотечение. Потом сверху заматывается это дело ИПП. Если это дело на ноге, и человек может идти, то сверху заматывается эластичным бинтом, если речь идет о старых ИПП. Если речь о свежих, которые сами эластичные, то вообще все прекрасно.

– Допустим, о руке речь идет? – спросил Рыжий и машинально погладил свою руку.

– Если попадание в руку, там вообще все просто… Почему эластичные? Мышцы сокращаются, поэтому бинт сверху наматывается, чтобы ничего не слетело. Максимально от турникетов и жгутов старались уходить. Но не всегда получалось… В общем так, – устало закончил я.

– Круто! Спасибо тебе, Цахил, – протянул мне руку Рыжий, и вслед за ним это сделали все.

– Цахил, – окликнул меня Обида, зайдя в подвал, – там группа трехсотого несет. Пошли, ты будешь нужен.

– До встречи, Цахил! – попрощались со мной десантники, и я последовал за Обидой.

– Кстати! – вспомнил я. – У нас послезавтра занятия по медицине тут. Приходите, кто хочет.

– Отлично! – обрадовался Рыжий. – Обязательно приду!

С Обидой у меня сложились хорошие отношения еще с Иванграда, когда он там командовал группой, которая шла по правой стороне, пока их не прижали в подвале одного дома, где они чуть не сгорели. Один из пацанов там сгорел заживо, и мне после пришлось забирать то, что от него осталось. Я вспоминал это, идя за Обидой и смотря ему в спину. От парняги осталась часть плеч, часть таза и хребтина. Я сначала подумал, что это мертвая собака. Голову я так и не нашел, конечностей тоже. Закинул его в пакет и отнес к Гудвину.

Мы с Обидой пришли в нашу операционную и стали ждать группу эвакуации, с которой должны были привести трехсотого.

– Ты как? – с выражением лица буддийского монаха спросил Обида.

– Пойдет, – лаконично ответил я.

– Хорошо.

– Согласен.

В соседнем помещении послышался шум, и в медицинскую комнату ввалился Пилламб. Это был борзый боец, который до «Вагнера» служил в разведке, и общение с ним, как я уже заметил, у всех начиналось с конфликта. Возможно, так он заявлял о себе, а может, поднимал свою самооценку, но то, что он вел себя со всеми нагло и панибратски, многих раздражало. Знал я его уже давно и поэтому привык к особенностям его характера и поведения.

– Смотри, Цахил! – показал он мне ногу, в которой застрял осколок.

– Давай ногу, – стал я рассматривать ранение и быстро понял, что ничего серьезного у него нет. – На эвакуацию. Осколки тут вытаскивать нельзя.

– Нет, я не пойду. Я отказываюсь! – в своей манере заявил он.

– А кто тебя спрашивать будет?

– Давай тут сделай что-нибудь, – нахмурив лоб, стал давить он.

Я спокойно вычистил рану, замотал ее и посмотрел ему в глаза.

– Все, фигачь на эвакуацию.

– Нет!

– Ты чего как ребенок? – устало посмотрел я на него. – Нога сгнить может. Сепсис опять-таки.

– На мне как на собаке все заживет!

– Ладно… Давай компромисс. Поставлю антибиотики, и будешь каждый день мне показывать ногу.

Пилламб согласился и пошкондыбал к своим. К этому моменту я уже привык к таким выебонам со стороны некоторых бойцов и делил легкораненых на три категории. Были бойцы, которые с радостью шли на эвакуацию даже при незначительной царапине. По их счастливым лицам было видно, что они уже мысленно в госпитале и очень рады подвернувшейся возможности оттянуться в тыл и провести там часть контракта. Были бойцы, которым было все равно, и они просто слушали медиков. Если бы я их после перевязки отправил обратно в штурм, они бы безропотно сделали это. Но были и такие идейные, как Пилламб, которым здесь было лучше, чем там. Тут они были заняты делом, их больше всего пугала скука и бессмысленность прозябания в тылу. Они были созданы для войны и, наверное, были бы рады, чтобы она длилась вечно, как в романе Оруэлла «1984». Бороться с ними было бессмысленно, и проще было дать им получить осложнение, чтобы им стало понятно, что перспектива умереть от раны или потерять конечность хуже перспективы ничего не делать какое-то время. «Это у них что-то психическое…» – подумал я, глядя, как победивший меня и судьбу Пилламб выходит из кабинета.

Количество штурмовых групп с каждой неделей увеличивалось, и к середине января стало ясно, что нам нужно больше обученных основам оказания помощи санинструкторов. В пятиэтажке мы организовали школу, в которой обучались бойцы из штурмовых групп. Между штурмами мы выдергивали сюда по одному человеку и обучали их оказанию первой медицинской помощи. Часть из них училась на медиков еще раньше, а часть почти ничего не знала. Докток и я объясняли им азы оказания помощи, учили пользоваться медициной и как мотать людей.

Сюда же мы подтягивали группы эвакуации, которым доверялись медикаменты, чтобы они могли работать на месте; обучали их, чем и как пользоваться в случае разных ранений. На это потребовалось какое-то время, но в результате мы смогли наладить эту работу. Каждому из них я собирал небольшие сумки с необходимыми перевязочными материалами и медициной, которые они забирали с собой на штурм. Они получили от нас четкие указания – оставлять себе какую-то часть трофейных медикаментов, а львиную долю отправлять нам, что, к нашей радости, выполнялось хорошо. Обучаясь в школе, они понимали, что без их помощи мы можем потерять кого-то из бойцов, и эта осознанность не позволяла им забирать все трофеи себе. Я сколотил полочки под медикаменты в нашей комнате и оборудовал полноценный склад медицины. Если боец на самом передке заболевал – геморрой вылез, еще что-то – мне просто сообщалось, что необходимо, и медикаменты уходили в нужном направлении.

В итоге нам удалось сковырнуть Доктока и перебраться еще ближе к школе и двухэтажкам, за которые шли бои. Нас перевели на четырехэтажку, где командиром был Стахан. С нашей стороны в ней была пробита стена со входом на первый этаж и в подвал, где мы и расположились. Оборудовали кабинет, поставили холодильник и печку «сирийку», чтобы было тепло работать. Настоящий вход в подвал был со стороны школы и простреливался украинцами. К тому же группы, которые брали четырехэтажку, заминировали ту часть подвала, поэтому туда мы и не совались. Тут же рядом с нами была база групп эвакуации и большой склад медикаментов, которые я перенес вместе с полочками сюда.

Наши группы стали продвигаться справа от школы по частнику и штурмовать двухэтажки. Пошел большой поток раненых. Мы с Доктоком едва успевали их принимать и обрабатывать.

Этот день тоже начался с нескольких трехсотых, которых притащили из школы. Сначала принесли тяжелого, у него было несколько пулевых ранений в живот. Я обработал его и, подколов кровоостанавливающее, поставил капельницу. Он, как большинство тяжелых, молчал и периодически смотрел мне в глаза, ища в них ответа, но я не знал того, что его волновало, и, естественно, всячески старался поддержать его улыбкой. Так в полной тишине я закончил перевязку.

– У тебя есть все шансы выжить, – напоследок сказал я и увидел в его глазах надежду и благодарность.

Влив в него литр кровезаменителя, я передал бойца другой группе эвакуации, которая потащила его в тыл. После него пошел беспрерывный поток раненых, и я по привычке вошел в режим медицинского робота, который принимал раненого, бегло оценивал его состояние, принимал решение, что делать, и почти автоматически оказывал помощь. Поток с двух направлений был беспрерывным.

– Давай следующего, – скомандовал я бойцам, и они занесли в комнату еще одного орущего бойца.

– Ааа! – орал он. – Больно! Очень больно!

– Братик, нормально все будет, успокойся. Сейчас тебя подлатаем! – спокойно сказал я, щелкнув пальцами у его лица.

– Да! – выдохнул он и успокоился.

Я удивился такой реакции, увидев, как расслабились его мышцы. Все дальнейшие манипуляции я проделывал в полной тишине, время от времени поглядывая, не отключился ли он.

– Не переживай. Все с тобой нормально будет, – решил я поддержать его.

– Я знаю, – спокойно ответил он.

– Откуда?

– Так я же уже не первый раз триста. Я тебя узнал. Я к тебе уже третий раз попадаю!

– Вот и отлично.

– Прошлый раз ты мне осколок вытащил и все так замотал, что в госпитале сказали: «Зря разматывали. Тут все идеально». И вообще сказали: «С ранеными из РВ хлопот меньше». Так что, я как тебя узнал, понял, что мне повезло.

Мы продолжали работать в подвале четырехэтажки, а наверху наши ребята помогали огнем штурмовикам. Отсюда двигались и наши штурмовые группы, и группы эвакуации. Наш дом стал большой перевалочной базой, через которую шло снабжение и пути в обе стороны.

14. Парижан. 1.8. Последние двухэтажки

Немного освоившись, мы все вместе стали обустраиваться в своей двухэтажке и расчищать ее с северной стороны. Основная точка обороны хохлов с севера находилась от нас в восьмидесяти метрах и была обозначена на карте «К-1». Это был хорошо сложенный коттедж с толстыми стенами, возле которого они и копошились. За коттеджем находился частник и Артемовское шоссе, а за ним заправка «Параллель», возле которой рубилась трешка. Мы сделали пулеметные гнезда для Глуми на севере и северо-западе, чтобы он мог менять позиции, и основательно забаррикадировали западную сторону, выходящую в сторону заправки. Я назначил Множителя отвечать за это направление, и он контролировал частично разрушенные гаражи, в которых, как мы предполагали, могли быть точки наблюдения хохлов, и частный сектор с коттеджем. Между гаражами были вырыты окопы, в которых находились шмурдяки укропов, но мы пока не могли их забрать, как и тело Альдерги.

Впереди нас, торцом к нашему дому, стояла следующая двушка, занятая группой Вивата. Там на фишке был Юра Сыч, а южную сторону контролировал Фаберже, пока его не оттянули в тыл по ранению. Бойцов было мало, и я попросил у Сапалера подкрепления. Единственной существенной опасностью для нас был второй этаж, который горел и мог обвалиться. Плиты сверху просели, и мы старались не находиться в зале.

Периодически я вспоминал Никитоса и размышлял, мог ли я спасти его или не подвергать опасности. Но всякий раз приходил к заключению, что погиб он из-за своей оплошности, забыв закинуть в пролом гранаты.

Мы договорились с Иваном, что он оттянет нас на пару дней, чтобы мы могли выспаться после штурма и отдохнуть. В ожидании отдыха первые сутки я просто контролировал наши фишки и думал, что еще можно улучшить на позиции. Собрал в одно место все имеющиеся БК, трофеи и немного расслабился. Среди трофеев были прикольные польские трубы, с которыми мы еще не работали, и я решил при первой удобной возможности опробовать их в деле.

Было непривычно находиться в роли командира группы, но я понимал, что заслужил это право своей инициативой и способностью быстро принимать решения в бою. Было жаль, что Крепленый что-то не поделил с Сапалером и был отправлен к Гонгу на разборки, да там и остался.

– Пацаны, на днях отдохнем. Нужно крепануться и не спать крепко еще денек, – поддерживал я бойцов в первую ночь.

– Да не ссы. Все хорошо, – кивали мне Множитель и Глуми. – Домик крепкий.

– В общем так, – решил я, – если увидите любое движение, сразу стреляйте! Я не боюсь, что наши позиции спалят, нам лучше гасить всех, чтобы к нам не лезли.

– Без базара!

Я разобрал рюкзак и перебрал свои вещи, которые всегда держал под рукой. Тут был набор футболок, я их часто менял, чтобы не ходить в мокрых от пота вещах и не заболеть, как Иван. Тут были легкие кроссовки, чтобы ноги могли отдыхать от теплых трофейных ботинок. Хотя ботинки тоже были легкими и со стальными пластинами от противопехотных лепестков, но нога в них быстро становилась мокрой, и приходилось менять носки. Для меня самым важным было держать ноги и тело в тепле и сухости, и я тщательно следил за этим.

Мы стащили к себе все ковры и одеяла, которые нашли, и обшили ими стены, чтобы максимально погасить тепловой след и утеплить помещение. Выбрав для себя ванную, которая была максимально безопасным местом, я устроил там штаб.

Утром пришел Иван и внимательно осмотрел нашу позицию, пройдя по всему этажу.

– Ты теперь самостоятельный командир, Парижан. Можешь делать тут все, как хочешь, – глядя на меня своим проникновенным взглядом начал Сапалер. – Но тут лучше сразу вырыть блиндажи, чтобы вам было где прятаться.

– Можно, конечно, но мы тыловая позиция и, уверен, долго тут не застрянем. Главное, что север и северо-запад укрепили.

– Смотри сам… – отстраненно заметил он. – В общем, давайте, на пару дней в тыл, а там видно будет.

На нашу позицию завели зеленых из 106-ой дивизии ВДВ, а мы оттянулись на ДК и там перемешались с основной группой десантников под командованием Капрала. Им, как обычно, было интересно узнать события минувшего штурма, и за ночь мы по очереди пересказывали их несколько раз. Каждый из нас делал это по-своему, и мне казалось, что они говорят о других штурмах, в которых я не участвовал. Рассказывая о событиях, каждый выделял свою часть и делал ее основной, поэтому создавалось впечатление, что все были командирами и практически в одно лицо захватили двушку. Ребята с удовольствием слушали наши байки и были рады, что мы живы и здоровы. Все угощали нас ништяками и обнимали как ближайших родственников. Так, за шутками и рассказами, на расслабоне попивая кофе и угощая всех трофеями, мы просидели всю ночь. Больше всех из десантников я сблизился с Пашей, который был командиром одной из их групп.

– Паша… Хочу сделать тебе подарок, – начал я, заметив, как он смотрит на мой трофейный нож. – Ножи просто так не дарят. Дай хоть рубль или какую-то другую херню.

– Хорошо! – обрадовался он и принес банку тушенки и две шоколадки. – Держи!

Мне было приятно сделать ему подарок. Паша был бодрый и веселый и очень переживал, что его не пускают воевать, что он постоянно сидит на закрепе в тылу.

– Ты завалил хоть кого-то?

– Попал по одному. Весь рожок ему по ногам выпустил. А одного убил этим самым ножом.

– Да ладно?! – достал он нож и, держа его как меч короля Артура, переспросил. – Прямо им?

– Да. Так что нож у тебя непростой.

– Братан! – крепко пожал он мне руку. – Теперь буду беречь его, как… Как самурай катану! Это очень дорогой подарок. Спасибо!

Сутки мы спали, а остаток нашего двухдневного отдыха провели в беседах, воспоминаниях о тех, кто был двести и триста, и разговорах о бытовых мелочах, оружии; делились новостями и слухами.

С одной стороны, мне было тут спокойно, с другой – очень хотелось вернуться с моей группой назад, чтобы побыть командиром и повоевать.

– Давай, я тебе Око дам? Он давно воюет и опытный, – предложил Сапалер.