Тёмное стекло

Артур включил радио – тихо, почти фоном. Музыка была незнакомой, нейтральной. Он двигался по квартире, делая то, что запланировал, стараясь не задерживаться в местах с отражающими поверхностями. Это удавалось не всегда, но он учился обходить их взглядом, как обходят лужи на дороге.

Иногда ему казалось, что дом наблюдает. Не как живое существо – скорее, как пространство, в котором слишком долго не было чужого присутствия. Он чувствовал это не постоянно, а вспышками, когда замирал, прислушиваясь к себе.

К обеду усталость снова дала о себе знать, но теперь она была уже иной – спокойной, рабочей. Артур сел на диван, вытер руки и позволил себе несколько минут бездействия. Квартира была тиха. День вступал в свои права.

Он знал, что впереди ещё много вопросов. О тёте. О её жизни. О словах соседки. Но сейчас он не хотел во всём этом копаться. Ему нужно было время. И пространство.

Он посмотрел в сторону коридора, туда, где висело зеркало, и на этот раз не отвёл взгляд сразу. Не подошёл – просто позволил ему быть в поле зрения. Отражение было там. И по ощущению этого пока было достаточно.

Глава 3. Кладовка

К середине дня квартира уже стала другой. Не новой – но более пустой. Запах старости заметно отступил, уступив место смеси хлорки и влажного от уборки воздуха. В тишине стало легче дышать. Он понял вдруг, что впервые с момента переезда чувствует нечто похожее на удовлетворение.

Оставалась только кладовка.

Артур вспомнил о ней не сразу, а как о пункте в списке, который всё это время висел где-то на краю внимания. Кладовка упоминалась в документах – сухо, без описаний, просто как часть планировки. Артур отыскал дверь не сразу. Она оказалась спрятанной за занавеской в коридоре, старой, плотной, с выцветшим болотного цвета узором. За ней обнаружилась узкая дверца, почти вровень со стеной, окрашенная в тот же унылый оттенок, что и обои.

Он с усилием сдёрнул ригель старого шпингалета из ответной планки, и аккуратно потянул за ручку. Дверь поддалась с тихим, почти неохотным скрипом.

Внутри было темно. Не просто без света – темнота была плотной, словно в пространстве, куда давно никто не заглядывал. Артур постоял немного, вглядываясь, пока глаза привыкали, но различить что-либо всё равно не удавалось. Он сходил в комнату, взял найденный в одном из шкафов фонарик – батарейки были почти на последнем издыхании, но ещё как-то умудрялись уговаривать лампочку гореть вполнакала. Вернулся.

Тускловато-жёлтый луч света с неохотой выхватил узкое, длинное пространство, уходящее вдоль стены. Кладовка оказалась неожиданно глубокой. Слишком даже глубокой для квартиры такого размера. Стены оклеены когда-то белой бумагой, теперь пожелтевшей и местами отходящей, как старая кожа. Вдоль одной стороны – нагромождение коробок, целлофановых пакетов, каких-то свёртков. Пахло старой затхлостью, пылью и чем-то едва уловимым, но довершающим этот букет запустения – запахом вещей, давно переставших быть нужными.

Старый пылесос «Ракета» стоял, прислонившись к стене, как забытый и неуместный сторож, оставленный охранять пустоту. Рядом – аккуратные стопки журналов «Работница», перевязанные синтетической белой бечёвкой. Страницы пожелтели, а снежинки на декабрьском номере восемьдесят шестого года почти исчезли с потрескавшейся обложки. Лишь бледный силуэт напоминал, что когда-то они имели цвет.

Девушка на обложке улыбалась – ровно, открыто, правильно. И от этой улыбки Артур вдруг ощутил знакомое напряжение. Сколько раз он видел такие же – выверенные, безопасные, предназначенные для того, чтобы понравиться? Он не стал считать. Слишком много, чтобы это имело значение.

Артур сделал шаг внутрь. Пол был неровным, застелен разными кусками линолеума. Под ногой что-то хрустнуло – не громко, но отчётливо. Он замер, посветил вниз: кусок сухой штукатурки, осыпавшейся со стены. Пыль поднялась лёгким облаком, и он почувствовал, как в нос бьёт тяжёлый, застоявшийся запах. Он проследил воображаемую траекторию поднимая луч фонарика – бумага с этой стороны стены отошла вместе с штукатуркой и край беспомощно повис. Пыль, старое дерево, лак – всё это смешивалось в одну глухую ноту, от которой хотелось чихнуть.

Кладовка тянулась дальше. Бледный умирающий луч не доставал до конца, и это неожиданно задело. Артур привык видеть границы, понимать размеры пространства. Здесь же последний угол терялся в темноте, и от этого возникало странное ощущение, будто помещение больше, чем должно быть.

Он протиснулся дальше, отодвигая коробки, осторожно, чтобы не обрушить их импровизированные колонны на себя. Ткани – сложенные, так и не сшитые занавески – были тяжёлыми, пахли старым мылом, вероятно когда-то заботливо положенным внутрь от моли. Он сдвинул их в сторону, и фонарик высветил тень от крупного предмета в глубине. Тень была прямоугольной, высокой, почти упирающейся в потолок.

Артур остановился.

Он не испугался – не сразу. Сначала пришло другое чувство: давление. Как будто воздух впереди был плотнее, гуще на ощупь. Он сделал вдох и понял, что вдох даётся тяжелее, чем прежде. Это было нелогично, но телесно ощутимо. Сердце ускорило ритм без всякой причины, и он вдруг заметил, что держит фонарик крепче, чем нужно.

Он шагнул ещё ближе. Луч света скользнул по ткани, наброшенной на предмет. Плотная, грубая, когда-то белая, теперь сероватая от пыли. Ткань висела неровно, с заломами, и под ней угадывались чёткие, прямые линии. Высокий прямоугольник. Почти в рост человека.

Артур остановился снова, на этот раз уже окончательно. В кладовке стало тихо так, будто сам дом затаил дыхание в ожидании продолжения. Он слышал только собственное – учащённое, неглубокое. Мысли путались, не желая оформляться во что-то более конкретное. Он знал только одно: под этой тканью находится нечто тяжёлое. Не по весу – по присутствию.

Он протянул руку, но остановил её на полпути. Пыль щекотала горло, фонарик слегка дрожал, не выдерживая давления пальцев. Рациональная часть его сознания уже судорожно подбирала объяснения – старая мебель, шкаф, дверь, да что угодно. Но тело не спешило соглашаться.

Он сделал ещё шаг. Ткань оказалась совсем близко, и от неё пахло особенно густо – старым, слежавшимся временем. Артур почувствовал, как по спине пробежал холодок, не резкий, а вязкий, как если бы кто-то внезапно провёл не спеша пальцем сквозь ткань одежды.

Он замер, понимая, что дальше отступать просто бессмысленно. Кладовка заканчивалась здесь. Всё остальное было уже не пространством, а предметом.

Артур медленно, почти нехотя, взялся за край накидки.

Ткань была плотной, грубой, словно когда-то служила не простынёй, а чем-то хозяйственным – укрывали мебель на время ремонта, прятали от пыли, от чужих глаз. Под пальцами она казалась влажной, хотя это, конечно, был обман – просто холод кладовки, сырость дня, собственная вспотевшая ладонь. Он потянул.

Накидка не сдвинулась сразу. Прилипла к тому, что скрывала, как липнет к коже высохший пластырь. Артур потянул сильнее, и ткань наконец пошла – рывком, резко. С неё сорвался слой пыли, поднялся в воздух и тут же ударил в горло. Артур закашлялся, отвернув лицо, и на секунду луч фонарика метнулся в сторону, дрогнул, выхватив во тьме повисший лоскут желтой бумаги стены и паутину в углах.

Когда он снова направил свет туда, где стоял предмет, накидка уже сползла до пола, комком лежала на пыльном линолеуме у его ног.

Перед ним стояло зеркало.

Большое, почти в полный рост человека. Старинное, тяжёлое на вид, как будто созданное не для квартиры, а для просторных залов, где люди ходят неспешно и говорят тихо. Оно никак не вписывалось в тесноту кладовки – и потому казалось здесь чужим, как организм, выросший в неподходящей среде.

Рама была тёмной, деревянной, резной. Не просто украшенной, а вырезанной так, будто дерево пытались заставить говорить. Поначалу узор казался обычным – переплетение листьев, цветов, каких-то завитков. Но чем дольше Артур всматривался, тем отчётливее проступало другое: среди этих завитков прятались формы, пугающе похожие на человеческие лица. Не прямые, не ясные, а перекошенные, вытянутые, словно пойманные в момент гримасы. Они были едва различимы, почти растворялись в общей резьбе, и он не мог понять, действительно ли они там есть или это воображение дорисовывает знакомое там, где его быть не должно в игре теней.

Стекло было покрыто толстым слоем пыли. По углам тянулась паутина, плотная и старая – такая бывает в местах, куда годами не заглядывает человек. От зеркала пахло не только пылью. Был в этом запахе ещё один оттенок – старый лак, древесина, что-то приторно-сухое, как запах вещи, которую долго держали в закрытом шкафу.

Артур отступил на шаг, сам не заметив этого движения. В тесной кладовке шаг вышел неловким: он упёрся в коробку, задел ногой свёрнутую ткань, и всё вокруг тихо шевельнулось, словно кладовка охнула, откликнувшись на его растерянность.

Старая жестяная банка с аляпистым золотисто-красным геометрическим орнаментом, не удержавшись на стопке ткани, с грохотом упала за спиной. В следующий же миг пол под ногами оказался усыпан пуговицами – десятки, может, сотня: разных размеров, цветов, фасонов. Круглые, выпуклые, потёртые, с трещинками по краям. Даже не хотелось думать, сколько лет собиралось это богатство – на всякий случай, который так и не наступил.

Не испытывая ни малейшего желания собирать рассыпавшееся наследство, Артур раздражённо разметал их ногой, шипя что-то себе под нос. Пуговицы обиженно покатились в стороны, постукивая об линолеум, как мелкая, упрямая память.

Он поднял фонарик выше и направил свет прямо в стекло. Пыль гасила свет, делая поверхность зеркала матовой. Отражения почти не было – только мутная тёмная глубина, как в старом колодце, куда не очень-то хочется заглядывать. Это, пожалуй, пугало больше всего. Зеркало, которое не отражает, выглядело не как предмет, а скорее как отверстие. Отверстие в самой реальности.

Он не спеша протянул руку и провёл ладонью по середине стекла, стирая пыль широким движением. Пыль легла на кожу серым налётом, и он сразу ощутил, как стекло оттолкнуло своим холодом даже через этот слой. Под ладонью проявилась тёмная гладь, но отражение всё равно не появлялось – света фонарика явно не хватало, а мутность стекла держала глубину на расстоянии.

Тем не менее он почувствовал что-то ещё – не в глазах, а в животе, ниже рёбер. Тяжесть. Как будто рядом стояло не зеркало, а человек, молчащий и слишком близкий. Это было иррационально, и оттого особенно неприятно. Он мог бы объяснить себе любое ощущение, если бы оно укладывалось хоть в какую-то логику. Но это ощущение не объяснялось совсем. Оно просто было.

Артур снова закашлялся – пыль всё ещё висела в воздухе, щекотала горло. Он вытер лицо рукавом, попытался усмехнуться, но улыбка не получилась.

– Вот тебе и кладовка, – пробормотал он, пытаясь придать словам спокойный бытовой тон.

Слова прозвучали плоско и неуместно.

Он присмотрелся к раме. Резьба была сделана мастерски, хотя время и съело чёткость линий. Где-то дерево местами потемнело, где-то покрывалось мелкими трещинами. Узоры – листья, цветы – казались слишком густыми, слишком тесными, словно на раме не было места для воздуха. И эти лица… Он снова увидел одно – ближе к левому верхнему углу. Перекошенное, как будто смеющееся или кричащее без звука. Он моргнул, изменил угол света, и лицо растворилось, стало снова просто завитком.

Суеверный страх уже незаметно подкрадывался, прикасаясь своими липкими пальцами. Не как паника – скорее, как чувство, что в доме есть предмет, который ты не выбирал и который не должен здесь быть. Артур никогда не считал себя суеверным. Он мог посмеяться над чужими страхами – вежливо, без злобы. Но сейчас, стоя здесь, в тесной кладовке перед старым зеркалом, он понял, что суеверие – это вовсе не вера в нечисть. Это чувство несоответствия. Когда вещь выглядит так, будто в ней спрятана лишняя глубина.

Он подумал о тёте. О Марии Сергеевне, об этой её замкнутости, о том, как мало он знал о ней. И почему-то в голове всплыла фраза Анны Петровны, сказанная вскользь, почти как оговорка:

«В отражениях своих жила» – тогда это звучало странно, теперь – слишком точно.

Артур стиснул зубы. Ему не нравилось, что фразы и ощущения складываются в нечто, похожее на намёк.

– Ладно, – сказал он себе тихо, как будто пытался договориться с собственным страхом. – Не будем делать из этого представление.

Ему хотелось закрыть кладовку, задернуть занавеску и никогда туда больше не заглядывать. Но именно это желание и показалось ему слабостью. Он не приехал сюда, чтобы снова бежать. Хотя, возможно, именно поэтому и приехал. Мысль была неприятной, и он её оттолкнул.

Зеркало занимало место. Оно было слишком большим и тяжёлым, чтобы оставить его здесь навсегда. Кладовку всё равно надо было разобрать. А эта штука – как бы она ни выглядела – была просто вещью. Раритетом. Антиквариатом. Возможно, его можно было даже продать. Возможно, вынести на помойку. Главное – просто убрать из тесноты кладовки.

Он присел на корточки, посветил вниз: зеркало стояло на полу, слегка утопая в пыли. Под ним не было видно никаких опор, оно просто упиралось рамой в пол. Артур осторожно надавил на боковину, проверяя, не шатается ли. Зеркало ответило глухим сопротивлением – словно не хотело двигаться.

Он снова почувствовал давление воздуха, как если бы сама кладовка удерживала этот предмет внутри, как удерживают что-то спрятанное. Это ощущение было настолько телесным, что он даже машинально оглянулся на вход, будто ожидал увидеть там кого-то. Но кладовка была пуста, только хлам, пожелтевшая бумага стен и паутина в углах.

Он вздохнул, поднялся и взялся обеими руками за резные боковины рамы.

Древесина была холодной. Не просто прохладной – ледяной, как металл. Артур резко отпустил, посмотрел на свои ладони, будто ожидал увидеть на них иней. Ничего. Только пыль, серый налёт.

Он снова взялся, уже крепче. Руки напряглись, мышцы в предплечьях сжались. И ему показалось – на долю секунды – что рама слегка вибрирует, будто дрожит. Он прислушался к себе: это могло быть напряжение, мелкая дрожь от усилия. Он не хотел признавать другое.

– По-о-ехали, – сказал он вслух и потянул.

Зеркало сдвинулось рывком. Пыль посыпалась вниз, дерево скрипнуло. Артур сделал шаг назад, вытягивая его из угла и одновременно поворачивая. В кладовке было тесно, и каждое движение требовало расчёта: не зацепить коробки, не ударить стекло о стену, не уронить на себя всю эту массу.

Он тянул зеркало медленно, с остановками. Спина сразу отозвалась тупой болью, как будто напоминала: ты не мальчишка, не герой, и это тебе не кино. Артур стиснул зубы, но продолжил. Зеркало было невероятно тяжёлым – слишком тяжёлым для обычной вещи. Он снова пытался рационализировать: массивная рама, толстое стекло. Всё вроде бы складывается. И всё равно ощущение оставалось: тяжесть была не только физической.

Когда зеркало наконец вышло из глубины кладовки, Артур вдруг почувствовал странное облегчение – воздух будто стал здесь легче. Давление, которое он ощущал внутри, вдруг исчезло, как только предмет пересёк невидимую границу у двери кладовки. Артур замер, сфокусировался на дыхании, и, даже удивился этому. Как будто кладовка действительно «держала» что-то внутри.

Он протащил зеркало дальше, в комнату, поставил его у стены, прислонив под углом. Руки дрожали, в груди колотилось сердце, лоб был мокрым. Он стоял, согнувшись, опираясь ладонями о колени, и несколько секунд просто дышал, приходя в норму.

В дневном свете из окна зеркало выглядело ещё мрачнее. Рама потемнела от времени, узоры стали отчётливее, и лица – если они действительно и были лицами – проступали сейчас уже яснее. Стекло, даже после того как он ещё раз протёр его тряпкой, не стало светлее. Оно отражало комнату нечётко, как будто глубина зеркала была чем-то застлана – будто тонкой плёнкой сумрака.

Артур выпрямился и в пояснице что-то щёлкнуло. Он взглянул на зеркало. Долго не смотрел – но достаточно, чтобы понять: оставлять это в доме он совершенно не хочет.

И вместе с этим пришло какое-то другое чувство – противоречивое, даже почти стыдное. Профессиональный интерес шевельнулся, как привычный инстинкт: вещь необычная, характерная, явно с историей. Такое зеркало могло бы стать, например, частью антуража, могло быть объектом съёмки. Было в нём что-то, что требовало кадра.

Но интуиция – и рациональный ум, как он сам это называл, – говорили громче: убрать. Немедленно. Выбросить отсюда к чёртовой матери.

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и отступил на шаг, стараясь не смотреть прямо в стекло. Не потому, что ожидал увидеть там призрака. Он просто не хотел давать зеркалу возможность отвечать. Ему хватало того, что оно уже стояло здесь.

Артур прошёл стороной, будто мимо чужого человека, который слишком пристально смотрит. И, выходя из комнаты, обнаружил, что автоматически выбирает траекторию так, чтобы не пересечься с его поверхностью взглядом. Простыня осталась валяться в кладовке, комком на полу, и он совсем не хотел возвращаться за ней.

На сегодня хватит. Он был утомлён уборкой и эмоционально истощён этой находкой, которая почему-то ощущалась как чужая воля.

Он подумал: завтра. Завтра он найдёт мастера, оценщика, да кого угодно. Или рабочих, которые вынесут эту громоздкую штуковину. Он не хотел, чтобы зеркало оставалось в доме дольше возможного.

И всё же, уходя на кухню, он оглянулся через плечо – не на зеркало, а мимо него, как будто проверял, стоит ли оно ровно. И от этого движения ему стало неприятно, словно он уже начал вести себя так, будто оно – живое.

Он отвернулся, заставив себя думать о простых вещах: о еде, о горячем чае, о том, что спина болит и надо лечь сегодня пораньше. Но даже эти простые мысли теперь имели свой фон. Тяжёлый и тёмный.

Зеркало стояло в гостиной, прислонённое к стене, и Артур знал: чтобы лечь спать, ему снова придётся пройти мимо него.

Это знание было неприятным не само по себе, а тем, что он начал его учитывать. Квартира была небольшой, планировка простой – от дивана до кухни, от кухни до коридора, и везде на пути оказывалось оно. Не в центре, не нарочно выставленное, но достаточно близко, чтобы его нельзя было игнорировать вовсе.

Он попытался заняться чем-то ещё, оттянуть этот момент. Собрал какие-то инструменты, которые лежали возле кладовки, аккуратно сложил их в ящик. Задёрнул шторы, хотя за окном уже сгущались ранние сумерки и делать это было почти бессмысленно. Включил настольную лампу, потом выключил – свет казался слишком резким, подчеркивал углы, тени, делал комнату плоской и неуютной.

Зеркало оставалось в поле зрения, даже когда он не смотрел прямо на него. Он чувствовал его присутствие спиной, плечом, краем взгляда. Как чувствуют предмет, стоящий слишком близко за спиной, – ещё не касающийся, но уже нарушающий границу.

Артур сел на диван и достал телефон.

Он открыл браузер, вбил несколько запросов: антикварные зеркала, оценка старых зеркал, приём антиквариата. Сайты выглядели почти одинаково – вылизанные, перегруженные фотографиями бронзовых подсвечников, комодов, старых часов. Зеркала там тоже были, но совершенно другие: светлые, нарядные, с позолотой, выставленные как предметы интерьера, а не как что-то, что лучше держать подальше от спальни.

Он набрал первый номер.

Гудки шли долго, тягуче, будто проваливались куда-то вглубь. Потом – автоответчик. Вежливый, отстранённый голос сообщил, что рабочий день окончен, и предложил оставить сообщение.

Артур завершил звонок.

Затем набрал второй номер. Третий. Четвёртый. Где-то трубку не брали, где-то сбрасывали сразу, где-то включался тот же безликий голос. Ни одного живого человека.

Он почувствовал раздражение – не резкое, а усталое. Как будто ему и здесь, в этом новом месте, снова не отвечали. Не спешили выходить навстречу. Не хотели вступать в контакт.

Он положил телефон экраном вниз.

В комнате стало тише, чем раньше. Даже обычные звуки – далёкий шум машин, редкие голоса во дворе – как будто ушли на второй план. Квартира замкнулась в себе, стала похожа на коробку, где воздух медленно оседает.

Артур встал.

Он прошёл несколько шагов по комнате, стараясь не поворачивать голову. Его взгляд скользил по полу, по стенам, по уже немного знакомым, пусть и старым, предметам мебели. Он вдруг заметил, что движется чуть быстрее обычного, как если бы хотел проскочить опасный участок.

Когда он оказался напротив зеркала, на расстоянии вытянутой руки, то остановился.

Не потому что хотел посмотреть.

Потому что не хотел – и это требовало усилия.

Он чувствовал стекло кожей, как чувствуют холод от окна зимой. Он смотрел чуть в сторону – на резьбу рамы, на тёмные завитки, на потемневшее дерево. В этих узорах действительно можно было разглядеть что угодно, если дать себе достаточно времени. Но он не стал.

Сделал шаг.

Потом ещё один.

Когда зеркало оказалось за спиной, он выдохнул, сам того не заметив. Напряжение чуть ослабло, но не исчезло совсем – оно просто сменило форму, стало фоновым, как шум в ушах.

В коридоре он задержался у выключателя, потом всё-таки щёлкнул свет. Овальное зеркало в массивной раме, висевшее здесь, отозвалось тусклым бликом. Артур сразу отвернулся, почти машинально.

– Потом, – сказал он тихо, сам не зная, кому.

Прошёл в комнату, разложил диван до конца. Постельное бельё было чистым, но пахло всё тем же – старым порошком, временем, чем-то невыветренным. Он не стал менять его сейчас. Не хотелось копаться, не хотелось снова поднимать пыль.

Он лёг, отвернувшись к стене.

Лежа в темноте, он прислушивался. Не к шагам – он знал, что никто не ходит. Не к дыханию – дышал только он сам. Он прислушивался к квартире, как прислушиваются к незнакомому месту, где ещё не выучил, какие звуки нормальны.

Ничего необычного не происходило.

И всё же он долго не мог уснуть.

Мысли возвращались к зеркалу – не к образам, не к страхам, а к самому факту его присутствия. К тому, что в доме появилась вещь, о которой теперь нужно будет помнить. Которую нужно теперь учитывать. Которая требовала решения.

«Завтра», – подумал он. – «Завтра разберусь».

Эта мысль была знакомой, почти успокаивающей. Он держался за неё, как за простую формулу, позволяющую отложить тревогу.

Сон пришёл не сразу. Он подкрался медленно, без резкого провала, будто тьма осторожно накрыла его с головой, стараясь не тревожить.

Перед тем как окончательно отключиться, Артур заметил странное ощущение: будто квартира, наконец, позволила ему лечь. Как если бы она отметила его присутствие и решила, что на сегодня уже достаточно.

Он уснул, так и не взглянув в зеркало.

Глава 4. Пустое стекло

Утро наступило незаметно, без резкой границы между сном и пробуждением. Просто темнота в комнате стала чуть светлее, серее, словно кто-то медленно убавлял плотность ночи. Артур открыл глаза и несколько секунд просто лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. Дом ещё не проснулся – не было ни шагов сверху, ни дребезжания оконного козырька от ветра, ни голосов во дворе. Только далёкий, ровный шум улицы, похожий на дыхание большого, давно уставшего организма.

Он сел на диване, свесив ноги, и почти сразу почувствовал тяжесть в теле – не боль, а инерцию, как после долгого пути. Вчерашний день не вспоминался отдельными эпизодами, он лежал внутри одним сплошным комом: пыль, холодная рама, тёмная гладь стекла. Артур поморщился, будто от неприятного послевкусия, и встал.

Проходя в коридор, он машинально отвёл взгляд в сторону. Овальное зеркало в массивной раме висело там же, где и раньше, и он знал, что если посмотрит, увидит своё отражение – обычное, утреннее, помятое. Но привычка последних месяцев сработала безотказно: он смотрел чуть ниже, на уровень дверных ручек, на потёртый линолеум пола, на стену, с её невообразимым узором обоев, от которого начинала кружиться голова. Зеркала существовали как предметы обстановки, но не как поверхности, с которыми нужно вступать в контакт.

В ванной он включил свет, плеснул воды в лицо, не поднимая глаз выше линии раковины. Холодная вода немного отрезвила, проясняя сознание. Бездумно почистил зубы, разглядывая небольшой скол в углу одной из плиток. Постучал по ней костяшкой указательного пальца, будто проверяя, не отвалится ли. Сам удивившись этому жесту он не спеша вытерся полотенцем, задержавшись на мгновение, как будто решал, что делать дальше, и вышел на кухню.

Старая четырёхконфорочная плита выглядела почти несуразной на своих тонких ножках. Слева отчётливо читалась надпись «Тула», а чуть ниже – «Комбайновый завод».

«Надо же», – иронично промелькнуло в голове. – «И комбайны, и плиты – по конверсии».