Тёмное стекло

– Да что за глупости, – пробормотал он. – Сам себе напридумывал.

Он вспомнил, как иногда клиенты после съёмки начинали видеть в фотографиях то, чего там не было. Искажения, «чужие лица», странные тени. Он всегда слушал их спокойно, даже сочувственно, но внутри оставался холодным. Он знал: когда человек долго смотрит на себя, он начинает видеть не изображение, а свои страхи. Сейчас эта мысль неожиданно повернулась к нему самому, и от этого стало неприятно.

Артур остановился на светофоре. Красный свет отразился на мокром асфальте, растянулся, как кровавый след. Он посмотрел на него и тут же отвернулся, раздражённый собственной реакцией. В голове мелькнуло: слишком много символики, слишком много ассоциаций. Надо прекратить.

Светофор переключился на зелёный, и он поехал дальше. Машина послушно подчинялась движениям руля, и это снова давало ощущение контроля. Он начал мысленно планировать ближайшие часы: доехать, найти дом, выгрузить вещи, выпить кофе. Простые, понятные действия. Они всегда помогали.

И всё же, где-то на фоне этих мыслей, продолжала звучать другая – тихая, почти неоформленная. Она не говорила словами. Это было ощущение, что он пересёк некую черту. Не физическую границу города, а что-то менее очевидное. Как будто реальность на мгновение показала ему своё несовпадение – и теперь делала вид, что ничего не произошло.

Он снова усмехнулся, уже без нервозности, скорее устало.

– Ну да, – сказал он, не повышая голоса. – Отличное начало.

Дождь продолжал моросить. Город жил своей медленной, неприметной жизнью. А внутри Артура, где-то глубоко, росло чувство, которое он пока не хотел называть тревогой. Оно было похоже на предчувствие, на лёгкое смещение, которое ещё можно игнорировать, но которое уже нельзя не замечать.

Он ехал дальше, всё глубже в этот город, и знал: то, что произошло у обочины, не останется просто странным эпизодом. Не потому, что он в него поверил, а потому, что он уже стал частью его внутреннего ландшафта. И этот ландшафт начинал меняться.

Не сразу, не резко – как меняется выражение лица у человека, который ещё ничего не сказал, но уже всё решил. Артур чувствовал это скорее телом, чем мыслями. Движение стало другим: не быстрее и не медленнее, а как будто плотнее. Машина всё так же ехала по мокрому асфальту, дворники продолжали свой ритм, но пространство вокруг словно сдвинулось ближе.

Улицы сузились. Не физически – просто исчезло ощущение запаса. Дома стояли ближе к дороге, окна смотрели ниже, вывески висели криво и без претензии быть замеченными. Всё здесь будто существовало не для взгляда, а просто потому, что когда-то было построено и так и не исчезло.

Он ехал дальше, стараясь не возвращаться мыслями к переходу, но память работала упрямо. Не как воспоминание, а как навязчивое ощущение, которое не требует образов. Мужчина у обочины уже не стоял перед глазами – зато оставался сам факт: пакет был и исчез. Не на дороге, не в реальности – в отражении. И это никак не укладывалось в привычные объяснения.

Артур попытался рассуждать хладнокровно, почти профессионально. Отражения искажают. Угол обзора. Стекло. Капли дождя. Всё это он знал. Он работал с изображением всю жизнь, знал, как легко обмануть глаз и как охотно глаз позволяет себя обмануть. И всё же внутри оставалась деталь, которую невозможно было вписать в схему: он слишком отчётливо помнил пустую руку.

Он свернул ещё раз. Дорога пошла чуть в гору, потом снова выровнялась. Асфальт стал грубее, с вкраплениями старого щебня. Колёса издавали другой звук – ниже, глуше. Этот звук действовал успокаивающе, напоминая о физике, о весе, о сцеплении. О том, что мир всё ещё подчиняется законам.

Радио продолжало играть, но Артур почти не слышал музыку. Она превратилась в фон, в неразличимый гул. Иногда сквозь него пробивались знакомые слова, и это было странно – слова о любви, о выборе, о том, что «всё будет», звучали здесь неуместно, как реклама праздника на фоне похоронного марша.

Он снова усмехнулся – коротко, беззлобно.

– Нервы, – сказал он вслух. – Просто нервы.

Сказать это было важно. Звук собственного голоса возвращал ощущение присутствия. Он не любил молчать слишком долго – тишина быстро заполнялась тем, что не всегда хотелось слышать.

Город жил своей утренней жизнью, но эта жизнь была почти незаметной. Где-то открывалась дверь магазина, кто-то шёл вдоль дороги, кутаясь в куртку. Несколько машин проехали навстречу, не задержавшись взглядом. Всё выглядело буднично, до скуки обычно. И всё же Артуру казалось, что он едет не по улицам, а по коридорам – длинным, одинаковым, без окон.

Он заметил, что указатели с названиями улиц появляются всё чаще. Он начал читать их, сначала машинально, потом внимательнее. Названия были простыми, лишёнными фантазии, как будто их подбирали без участия воображения. Это немного успокаивало. Простота всегда казалась ему честнее.

Навигатор он по-прежнему держал включенным, но маршрут был уже знаком – он просматривал его заранее, запоминал повороты, расстояния. Оставалось недолго. Мысль о том, что дорога скоро закончится, вызывала странное двойственное чувство: облегчение и лёгкое сопротивление. Как будто, пока он едет, у него ещё есть пространство для манёвра, а остановка зафиксирует его присутствие здесь уже окончательно.

Машина замедлилась сама собой – впереди был перекрёсток без светофора. Он пропустил старый фургон, дождался паузы и поехал дальше. Руки на руле были спокойными, движения – точными. Тело делало своё дело, даже если голова была занята другим.

Он посмотрел на дома по обе стороны дороги и вдруг ясно понял: он здесь чужой. Не в драматическом смысле, не как изгой. Просто чужой – как человек, вошедший в комнату, где разговор на секунду прервался, а потом продолжился без него. Никто не возражает против его присутствия, но и не включает его в происходящее.

Эта мысль не испугала. Скорее, она совпала с тем, зачем он сюда ехал. Быть чужим – значит не соответствовать ожиданиям. Не отражать ничего, кроме самого себя. По крайней мере, так ему хотелось думать.

Он свернул на нужную улицу и узнал её сразу. Не потому, что она чем-то выделялась – наоборот, потому что была слишком обычной. Ровная, с одинаковыми домами, с редкими деревьями вдоль тротуара. Здесь всё выглядело так, будто уже давно смирилось со своей формой.

Артур сбросил скорость, вглядываясь в номера домов. Сердце билось ровно, без сбоев. Утренний эпизод отступил чуть дальше, но не исчез – он просто занял своё место где-то сбоку, как мысль, к которой можно вернуться позже.

Он был уже почти на месте.

И пока машина медленно катилась по мокрой улице, Артур ясно чувствовал одно: назад дороги больше нет. Не потому, что случилось что-то непоправимое, а потому, что первое несоответствие уже произошло. А значит, мир больше не был полностью надёжным – и ему предстояло с этим жить.

Глава 2. Нафталиновое наследство

Двор оказался именно таким, каким Артур и ожидал его увидеть – и от этого стало не легче. Типичный, замкнутый со всех сторон, с серым асфальтом, прорезанным трещинами, и редкими островками чахлой зелени, за которые цеплялась осенняя влага. Панельная многоэтажка конца восьмидесятых смотрела на него пустыми прямоугольниками окон, как лицо без выражения. Дом не производил впечатления ни запущенного, ни ухоженного – он просто стоял, выполняя свою функцию.

Артур заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, не выходя из машины. После дороги тишина двора казалась густой, как воздух в плохо проветренной комнате. Где-то хлопнула дверь, на балконе кто-то кашлянул, но эти звуки не разрушали общего ощущения застывшего времени.

Он открыл багажник и посмотрел на коробки и сумки. Их было немного – ровно столько, чтобы не чувствовать себя временным гостем, но и не создавать иллюзию окончательного переезда. Подхватив первую коробку, он направился к подъезду.

Лифт, разумеется, не работал. Об этом сообщала аккуратно приклеенная бумажка с выцветшими буквами, висевшая на двери. Артур даже не стал читать до конца – достаточно было одного взгляда. Он вздохнул, подхватил коробку поудобнее и начал подниматься по лестнице.

Ступени были стёртыми, с чуть закруглёнными краями, как у зданий, где по ним ходили десятилетиями. Перила холодили ладонь. С каждым этажом коробка становилась тяжелее, а дыхание – громче. Он поднимался медленно, не торопясь, позволяя телу делать своё дело. Четвёртый этаж неожиданно показался выше, чем должен был.

Ключ от квартиры был старым, тяжёлым, с потёртой бородкой. Замок провернулся с усилием, будто сопротивлялся. Дверь открылась не сразу – сначала сдержанно, потом с сухим скрипом, словно недовольная тем, что её тревожат.

Запах ударил почти сразу.

Это была не одна нота, а целый букет: старость, хлорка, нафталин. Запах давно не живущего пространства, где уборка была ритуалом, а не необходимостью. Он словно обволакивал, проникая в одежду, в волосы, в мысли. Артур остановился на пороге, сделал шаг внутрь – и тут же понял, что оказался в другом времени.

Щелчок по выключателю. В прихожей тускло загорелась лампочка под круглым плафоном. Свет был жёлтым, уставшим, и под ним обои в мелкий розовый цветочек выглядели особенно неуместно. Рисунок повторялся слишком часто, создавая ощущение ряби, от которой хотелось быстрее отвести взгляд.

Артур поставил коробку на пол и осмотрелся. Всё здесь было сохранено с почти педантичной аккуратностью. Не в смысле чистоты – пыль лежала ровным слоем, – а в смысле порядка. Ничего не было сдвинуто, переставлено, нарушено. Как будто хозяйка вышла ненадолго и должна была вот-вот вернуться.

Он прошёл в комнату. Громоздкие полированные шкафы и серванты занимали большую часть пространства. Их тёмные поверхности поблёскивали в полумраке текстурой дерева, отражая свет лампы. В серванте за стеклом аккуратно стояли чашки, тарелки, хрустальные бокалы – всё на своих, почётных местах. На подлокотниках кресел лежали сложенные салфетки, ровные, как по линейке.

На стене висел ковёр с оленьим узором. Выцветший, но всё ещё различимый. Артур остановился перед ним, разглядывая знакомый с детства рисунок. Такие ковры висели в домах его родственников, у соседей, у знакомых. Они были чем-то большим, чем просто предмет интерьера – знаком принадлежности к определённому времени, определённому укладу.

Здесь всё было будто законсервировано. Не заброшено – именно сохранено. И от этого становилось не по себе.

Артур почувствовал странное ощущение, будто шагнул не просто в чужую квартиру, а в чужое прошлое. В пространство, где время остановилось и ждало, что кто-то снова начнёт его отсчёт. Он не знал, готов ли к этому.

Квартира досталась ему от двоюродной тёти – Марии Сергеевны. Он почти не общался с ней последние годы, и воспоминания о ней были обрывочными, неясными. Тётя всегда как-то держалась особняком, на семейных встречах появлялась редко, говорила мало. Насколько он помнил, у неё был взрослый сын, но о нём давно ничего не слышали. Ни звонков, ни писем, ни упоминаний.

Артур прошёл дальше, заглядывая в комнаты. Всё выглядело так, будто здесь давно никто не жил, но при этом никто и не уходил окончательно. Кровать аккуратно застелена, шкафы закрыты, на столе – кружка, перевёрнутая вверх дном. Он вспомнил, как узнал о её смерти. Сообщили сухо, без подробностей. Просто не вышла однажды утром из квартиры. Когда вскрыли дверь, нашли её в кресле. Сидела, будто уснула.

Эта смерть не была пугающей. Не было крови, криков, трагических подробностей. И всё же она оставила ощущение некой недосказанности. Артур вспомнил похороны – немногочисленные, тихие. Кто-то из родственников тогда шептал о странностях Марии Сергеевны, но никто не говорил прямо. Как будто не знали, как именно сформулировать.

Теперь, находясь в её квартире, Артур чувствовал лёгкий холодок. Не страх – скорее настороженность. Будто стены знали что-то, что ему ещё только предстояло узнать.

Он начал разбирать вещи, расставляя коробки вдоль стены. Движения были механическими, привычными. Это помогало не думать слишком много. Он только успел снять куртку, когда в дверь постучали.

Стук был аккуратным, почти вежливым.

Артур обернулся и на секунду замер. После дороги и тишины квартиры этот звук показался неожиданным. Он подошёл к двери и открыл.

На пороге стояла женщина далеко за шестьдесят. Домашний халат, поверх него пуховый платок, седые волосы, уложенные в старые бигуди. В её облике чувствовалась когда-то строгая аккуратность, теперь уже слегка растрёпанная возрастом. Она улыбалась – приветливо, но с какой-то напряжённой осторожностью.

– Здравствуйте, – сказала она. – Я Анна Петровна. Соседка ваша. Слышу – шум, думаю, надо зайти, познакомиться.

Артур кивнул, назвал своё имя, посторонился, позволяя ей заглянуть внутрь. Женщина быстро окинула взглядом прихожую, мебель, коробки. Взгляд был цепким, внимательным.

– Квартира-то хорошая, – сказала она, словно делая вывод. – Давно правда пустовала.

Он ответил что-то нейтральное, и разговор потёк сам собой. Анна Петровна говорила охотно, но без суеты. Спросила, надолго ли он, где работает. Узнав, что он фотограф, оживилась.

– Значит, людей снимаете? – сказала она с улыбкой. – Красивыми всех делаете?

В её голосе была доброта, но в глазах мелькнуло что-то другое – тень беспокойства, почти сразу же исчезнувшая. Артур отметил это автоматически, не придавая значения.

Она дала несколько советов – где ближайший магазин, в какой день вывозят мусор, предложила старый чайник, если понадобится. Спросила, женат ли. Он ответил уклончиво, что решил сменить обстановку и поработать в тишине.

Анна Петровна кивнула.

– Это правильно, – сказала она. – Тут у нас тихо.

Пауза повисла неожиданно плотной. Артур, сам не понимая почему, спросил о тёте.

Женщина на мгновение замялась. Потом сказала:

– Мария Сергеевна… она мало с кем тут говорила. Всё больше дома сидела. В отражениях своих жила…

Она тут же поправилась, словно осознав странность сказанного:

– Ну, в мыслях, наверное. Старый человек, что с неё взять.

Слова зацепили Артура мгновенно. «В отражениях» – это звучало слишком точно и слишком неуместно. Он хотел было тут же уточнить, переспросить, но Анна Петровна уже отступила к двери.

– Вы обживайтесь, – сказала она напоследок. – Если что – обращайтесь. Только…

Она замялась, словно собиралась добавить что-то ещё.

– Да? – спросил Артур.

– Да ничего, – ответила она, почему-то не глядя ему в глаза. – Просто рада, что в той квартире снова жизнь.

Она ушла, оставив после себя стойкое ощущение недосказанности. Артур закрыл дверь и некоторое время стоял, глядя на неё. Слова об отражениях до сих пор звучали в голове слишком уж отчётливо.

Но сил разбираться не было. Дорога дала о себе знать.

Он вернулся к коробкам, стараясь не смотреть в тёмные, отражающие поверхности мебели. В коридоре висело овальное зеркало в массивной раме. В ванной – небольшое, над раковиной. Он проходил мимо, отводя взгляд почти рефлекторно.

Это была привычка последних месяцев – не смотреться лишний раз. Не видеть усталость и опустошённость в собственных глазах.

Разбирая вещи, он думал только об одном: завтра он вымоет полы, выбросит нафталиновые шарики и начнёт здесь свою тихую жизнь.

И всё же, когда вечер начал опускаться на квартиру, он уловил в тишине что-то напряжённое. Как будто старый дом не спешил принимать своего нового жильца – и осторожно к нему присматривался.

Он продолжил заниматься разбором вещей, стараясь делать это методично, почти бездумно. Движения помогали удержаться в настоящем. Книги и журналы – на стол. Одежду – в шкаф, не разбирая, что куда. Пару фотографий в рамках он поставил на подоконник, тут же отвернувшись от стекла, чтобы не увидеть отражения своего лица поверх изображения. Это движение было быстрым, автоматическим, и он отметил его только постфактум.

Слова Анны Петровны продолжали крутиться в голове, хотя он старался их оттолкнуть.

«В отражениях своих жила» – фраза звучала неловко, как оговорка, и именно поэтому не отпускала.

Если бы она сказала что-то конкретное – странная, замкнутая, нелюдимая, – это запросто легло бы в привычную схему. Но отражения… Это слово было слишком точным и слишком неуместным, чтобы быть случайным.

Он прошёл из комнаты в коридор и снова почувствовал этот запах – нафталин, смешанный с чем-то ещё, аптечным. На полке у входа стояла коробочка с маленькими белыми шариками. Артур машинально взял её, повертел в руках и поставил обратно, не решившись пока выбросить. Почему-то показалось, что делать это сразу будет неправильным, будто он нарушит какой-то негласный порядок.

Он заметил своё отражение неожиданно – в витрине серванта. Не прямо, а боковым зрением, как ловят движение на периферии поля зрения. Он вздрогнул, резко остановился и тут же отвёл взгляд. Сердце отреагировало быстрее, чем мысль, и от этого стало неловко. Он усмехнулся, коротко, почти зло.

– Совсем ты уже, – пробормотал он себе под нос.

Но дело было не в испуге. Скорее, в непривычке. За последние месяцы он действительно разучился смотреть на себя. Годы работы фотографом приучили его к чужим лицам – к тому, как люди выстраивают себя перед камерой, как надевают выражения, как стараются выглядеть лучше, чем чувствуют. Он видел это слишком часто, слишком близко. И постепенно перестал переносить собственный взгляд.

Своё лицо казалось ему изношенным. Не старым – именно уставшим. Слишком много мимики, слишком много пауз, слишком мало смысла. Он знал, как выглядит выгорание, потому что видел его на других. И теперь не хотел узнавать его в себе.

В коридоре висело овальное зеркало в массивной раме. Оно висело здесь, вероятно, десятилетиями, и он прошёл мимо него, не глядя, как проходят мимо опасного места, не желая проверять, действительно ли там всё так плохо. В ванной было ещё одно, небольшое, над раковиной. Он включил там свет, быстро помыл руки, глядя не на зеркало, а на кран, на струю воды, на собственные пальцы.

Это уже стало привычкой. Не смотреться лишний раз. Не фиксировать себя. Как будто, если не смотреть, можно отложить необходимость разбираться.

Вечер медленно опускался на квартиру. Свет за окном стал серо-синим, и в комнатах потемнело. Артур включил торшер – жёлтый, мягкий свет сделал мебель ещё более старой, подчеркнув полировку шкафов, узор ковра и складки на шторах. Всё здесь словно принадлежало не человеку, а времени как таковому.

Он разложил старый диван, стряхнул с него покрывало и сел на край, чувствуя усталость, которая наконец дала о себе знать. Дорога, подъём по лестнице, разговор – всё это сложилось в глухое давление, от которого хотелось только одного: лечь и выключиться.

Перед тем как лечь, он ещё раз прошёлся по квартире, проверяя окна, двери, свет. Это был не страх, а привычка – убедиться, что всё на своих местах. В прихожей он задержался на секунду дольше обычного, глядя в сторону зеркала, но так и не посмотрел в него прямо.

Он лёг, не раздеваясь полностью, натянул плед и закрыл глаза. Тело медленно отпускало напряжение, но сознание не спешило. В тишине квартиры появилось ощущение, которое он не смог бы точно назвать. Не звук – скорее, ожидание. Как будто пространство вокруг не было пустым, а просто молчало.

Артур прислушался. Дом жил своей жизнью: где-то за стеной щёлкнула дверь, сверху раздались шаги и приглушённый кашель. Эти обычные звуки должны были успокаивать, но вместо этого создавали странное чувство наблюдаемости. Будто он не один, даже когда никого рядом нет.

Он повернулся на бок, уткнувшись взглядом в стену, и попытался сосредоточиться на простых мыслях. Завтра он вымоет полы. Выбросит нафталиновые шарики. Проветрит квартиру. Начнёт здесь новую, тихую жизнь. Без лишних людей. Без суеты. Без зеркал.

Эта мысль была почти утешительной.

Но где-то на границе сна он уловил напряжение, не имевшее источника. Словно старый дом действительно присматривался к нему – не враждебно, но внимательно. Как смотрят на человека, который занял чужое место и ещё не понял, что оно никогда не было пустым.

С этой мыслью он наконец провалился в сон, так и не решившись оглянуться назад.

Он проснулся резко, без постепенного возвращения в реальность, словно его вытолкнули из сна. Некоторое время Артур лежал неподвижно, пытаясь понять, что именно его разбудило. В комнате было темно, но не полностью: слабый свет с улицы проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, разрезая потолок тусклой полосой.

Тишина стояла такая плотная, что была почти осязаемой. Не та ночная тишина, в которой всегда есть дыхание города, а другая – осторожная, выжидающая. Артур прислушался. Ни шагов, ни голосов, ни привычного гула. Даже трубы, казалось замолчали.

Он сел, опустив ноги на пол. Холод старого линолеума мгновенно пробрался сквозь подошвы, невольно заставив поёжиться. Он провёл рукой по лицу, ощущая сухость кожи, следы сна и тихий скрежет щетины. Всё было на месте. Всё – как должно быть.

И всё же ощущение тревоги не отпускало.

Он снова вспомнил фразу Анны Петровны – не сразу, а как будто она сама всплыла из глубины сознания.

«В отражениях своих жила».

Слова, сказанные мимоходом, без акцента, теперь уже звучали иначе – чётче, словно тяжелее. Как будто ночь дала им дополнительного веса.

Артур поднялся и прошёл на кухню, не включая свет. В темноте мебель угадывалась силуэтами, знакомыми, но лишёнными деталей. Он налил воды из-под крана, сделал несколько глотков. Вода была холодной, с лёгким металлическим привкусом. Реальной. Осязаемой. Это немного успокоило.

Возвращаясь в комнату, он замедлил шаг, сам не зная почему. В коридоре, на стене, висело зеркало. Он остановился в нескольких шагах от него. Свет из комнаты не доходил сюда полностью, и поверхность зеркала оставалась тёмной, почти матовой. Он видел лишь смутный контур рамы.

В какой-то момент Артур вдруг понял, что инстинктивно задерживает дыхание.

Он не подошёл ближе. Не посмотрел. Просто постоял, прислушиваясь к себе, к дому, к тишине. Ничего не произошло. И от этого стало неуютно. Он сделал шаг назад, затем ещё один, возвращаясь в комнату, словно отступая от края чего-то невидимого.

Он лёг снова, натянул плед до подбородка и попытался закрыть глаза. Сон никак не шёл. Мысли бродили лениво, без чёткого направления. Он думал о тёте – о том, как мало знал о ней на самом деле. О том, что её жизнь здесь, в этих стенах, прошла почти незаметно для других. И о том, что теперь он занимает её место – не только физически.

Это ощущение было странным. Не чувство вины, не страх. Скорее, смутное понимание, что он вошёл в чью-то незавершённую историю, не зная её начала и совершенно не понимая финала.

Он снова вспомнил похороны. Тихие, неловкие. Как кто-то из родственников говорил шёпотом о странностях Марии Сергеевны, о том, что она «видела слишком много» или «думала лишнего». Тогда это не заинтересовало его. Теперь же эти обрывки всплывали, соединяясь с ночной тишиной квартиры, с запахом нафталина, с отражениями, от которых он так старательно отворачивался.

Под утро он всё-таки задремал, неглубоко, тревожно. Сны были обрывочными, без образов, только ощущение присутствия – не конкретного, а пространственного. Как будто кто-то был рядом, но не в виде фигуры, а в виде знания.

Когда он проснулся окончательно, в комнате уже светало. Утренний свет делал мебель менее угрюмой, сглаживал углы, смягчал тени. Артур сел, огляделся. Всё было на своих местах. Квартира выглядела так же, как и вчера. И всё же ночь оставила свой след – неуловимый, но вполне отчётливый.

Он поднялся, включил свет и первым делом открыл окна. Холодный осенний воздух ворвался внутрь, вытесняя застоявшийся запах. Нафталин всё ещё чувствовался, но уже слабее. Это дало ощущение контроля, пусть и иллюзорное.

Он прошёлся по квартире, осматриваясь при дневном свете. Вещи выглядели менее зловеще, просто старыми. Ковёр на стене оказался не таким уж и мрачным. Шторы – просто выцветшими. Всё можно было объяснить временем.

В коридоре он снова оказался напротив зеркала. Теперь свет падал на него прямо, и поверхность отражала комнату ясно. Артур остановился. На секунду ему показалось, что отражение будто запаздывает – не на глаз, а по ощущению. Он моргнул, сделал шаг ближе. Всё совпало. Его движение – и отражение ответило мгновенно.

Он отвернулся, чувствуя раздражение на себя за эту проверку.

– Хватит уже, – сказал он вслух, и голос прозвучал уверенно.

Он решил заняться делами по дому. Полы, нафталин, проветривание. Простые действия, которые должны были вернуть ощущение обычности. Он взял коробочку с нафталиновыми шариками и, не раздумывая, выбросил её в мусорное ведро. Запах сразу стал менее навязчивым, будто квартира с неохотой, но всё же соглашалась на перемены.