Тёмное стекло

Артур отошёл в сторону, сел на диван, стараясь не создавать лишних звуков. Он слушал не ушами, а вниманием, отмечая каждый шорох, каждую паузу между звуками. Иногда он отмечал, что напрягается в тишине – но тишина была обычной, живая, наполненная мелкими бытовыми шумами.

Он кашлянул – коротко, нарочно. Потом произнёс пару слов, нейтральных, без смысла:

– Проверка. Запись идёт.

Его голос прозвучал в комнате глуховато, с лёгким эхом – ничего необычного. Он хлопнул в ладоши один раз, чётко, для ориентира. Звук разошёлся, отразился от стен и быстро затих. Всё как положено.

Артур подождал ещё минуту. Потом остановил запись.

Первое прослушивание он сделал через встроенный динамик диктофона. Звук был ровным, хоть и немного плоским, но чистым. Ни треска, ни искажений, ни странных артефактов. Он прокрутил запись вперёд, назад, отметил место хлопка, убедился, что уровень записи адекватный.

– Нормально, – пробормотал он, сам себе, и это слово прозвучало почти как оправдание.

Тем не менее профессиональная привычка не отпускала. Артур знал, что встроенный динамик – не показатель. Он надел наушники, те самые, студийные, в которых обычно монтировал звук. Плотно прижал амбушюры, отсекая комнату, и включил запись заново.

В наушниках комната зазвучала иначе – ближе, интимнее. Шорохи стали объёмнее, паузы – глубже. Он слушал внимательно, но без напряжения, отмечая всё то же самое: трубы, улицу, собственное дыхание, слабый шум электроники. Ничего лишнего.

Артур перемотал на участок тишины – туда, где он молчал. Увеличил громкость чуть выше обычного, но не до предела. Всё равно – только фон. Живой, честный, ничем не примечательный.

Он убрал наушники и ощутил неожиданное чувство разочарования. Не потому, что хотел услышать что-то пугающее, а потому что часть его – та самая, профессиональная, – ожидала подтверждения странности. Камера дала его. Звук – нет.

Это было даже логично. Не всё же должно ломаться сразу.

Артур выключил диктофон и убрал микрофон обратно в сумку. Он почувствовал, как напряжение слегка спадает. Рациональная часть его сознания воспользовалась моментом, чтобы восстановить позиции: да, зеркало странное визуально, но это ещё не значит, что оно «что-то излучает», «звучит» или «влияет». Пока – только оптика. Только изображение. Всё остальное – лишь домыслы.

Он снова посмотрел на зеркало. Оно стояло молча, недвижимо, так же, как и раньше. Чёрное, пустое, безмолвное.

– Что ж, – тихо сказал Артур. – Всё по порядку.

Он решил сделать перерыв. Слишком много внимания одному предмету – плохая идея, особенно когда начинаешь ждать от него ответов. Зеркало никуда не денется. Оно уже никуда не денется.

Артур прошёл на кухню, налил себе воды, постоял у окна, глядя на серый двор. Мир снаружи был обычным, даже скучным. И это было хорошо.

Когда он вернулся в комнату, зеркало всё ещё было там. Ничего не изменилось. И именно это – отсутствие изменений – на данный момент было самым спокойным фактом из всех.

Артур вернулся к диктофону не сразу. Он дал себе время – минут десять, может, больше. Пил воду маленькими глотками, ходил по комнате, проверял, выключен ли торшер, машинально поправлял штатив, хотя он был без камеры. Внутренне он уговаривал себя, что всё уже сделано, что звук проверен и не дал ничего нового. Но мысль о наушниках, о том, как иначе комната звучит в изоляции, не отпускала.

Профессиональная привычка была упрямой. Она не имела отношения к страху или любопытству – скорее к порядку. Если проверять, то уж до конца. Если есть запись, её нужно прослушать так, как положено: внимательно, без спешки, с фильтрами, с разбором. Артур знал это слишком хорошо, чтобы отмахнуться.

Он сел за стол, включил настольную лампу и снова надел наушники. На этот раз – плотнее, чем прежде. Мир снаружи исчез. Остался только звук.

Запись пошла сначала. Он слушал её медленно, не перематывая, позволяя каждому фрагменту дойти до конца. Тишина в наушниках была глубже, чем тишина комнаты. Она не была пустой – она была наполнена фоном, ровным и спокойным. Трубы. Улица. Его дыхание. Всё на своих местах.

Артур потянулся к настройкам и включил эквалайзер. Убрал низкие частоты – гул ушёл, оставив более сухую, резкую тишину. Затем приглушил высокие – шорохи стали мягче. Он оставил средние, те самые, где обычно прячутся голоса, дыхание, шёпот. Не потому, что ждал чего-то, а потому, что так делают всегда.

Он слушал.

Первые минуты не происходило ровным счётом ничего. Запись была однородной, честной и почти скучной. Артур даже почувствовал облегчение – как будто ещё один слой напряжения аккуратно сняли. Он уже собирался было остановить воспроизведение, как заметил, что начал дышать тише. Почти неслышно.

На одном из участков тишины – там, где он точно помнил: он молчал, – что-то мелькнуло. Не звук даже, а ощущение присутствия в спектре. Очень слабое, где-то совсем на грани слышимости. Артур не сразу понял, что именно заставило его насторожиться. Он перемотал на несколько секунд назад и снова включил.

Теперь он услышал это ясно – не громко, не отчётливо, но достаточно, чтобы отличить от фона. Это был не шум. Не скрип, не помеха. Это было похоже на движение воздуха, слишком ритмичное, чтобы быть случайным. Как будто кто-то дышал, стараясь делать это тихо.

Артур замер.

Он снял наушники, посидел так секунду, потом снова надел. Сердце билось чаще, но он всё же заставил себя не спешить. Паника здесь – плохой помощник. Он уменьшил громкость, затем увеличил снова, ловя баланс, при котором звук становился различимым, но ещё не искажался.

Дыхание никуда не делось.

Оно было странным. Прерывистым. Не таким, как у человека, стоящего рядом, – скорее как серия коротких, торопливых вдохов, между которыми будто кто-то пытался произнести слова. Но слова не складывались. Они распадались на обрывки, на едва уловимые согласные, на шорохи, похожие на трение языка о нёбо.

Артур почувствовал, как по спине ползёт холод. Не резкий, не внезапный – медленный, вязкий. Он перемотал запись ещё раз, на этот же фрагмент, и включил воспроизведение с самого начала, чтобы убедиться, что не внушает себе ничего.

Шорох был там же.

Теперь он слышал больше. Не потому, что звук стал громче, а потому, что ухо привыкло. В этом дыхании действительно было что-то похожее на речь. Не фразы, не слова – скорее ритм. Как будто кто-то говорил слишком быстро и слишком тихо, и микрофон ловил лишь тень голоса.

Артур машинально посмотрел на зеркало.

Чёрный прямоугольник стоял там же, как и прежде. Он не менялся. Не светился. Не дрожал. Он просто был – глухой, матовый, без отражений. И всё же теперь Артур не мог избавиться от ощущения, что звук связан именно с ним. Не логически – скорее интуитивно.

Он снял наушники и тут же почувствовал, насколько обычной кажется комната без них. Тишина была почти обманчиво спокойной. Артур посидел так, прислушиваясь – ничего. Ни дыхания, ни шороха. Только он сам и старый дом.

Он снова надел наушники.

Теперь он включил запись чуть дальше, на момент хлопка в ладоши. Громкий звук резанул по ушам, и Артур вздрогнул. После хлопка наступила пауза – и в этой паузе шёпот стал заметнее. Не громче – отчётливее. Как будто резкий звук «подсветил» тишину, вытащив из неё то, что там пряталось.

Артур сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Он не понимал, что именно слышит, и это было самым пугающим. Мозг пытался найти знакомые паттерны – радио, соседи, помехи, отражение собственного дыхания. Но ни одно объяснение не ложилось идеально.

Он снял наушники в третий раз. Подышал. Закрыл глаза. Затем снова включил запись – уже без эквалайзера, на стандартных настройках. Шёпот стал менее заметным, почти растворился. Но Артур знал: он там. И теперь не мог это «разуслышать».

Он почувствовал странное раздвоение: одна часть его была напугана, другая – заворожена. Фиксировать нечто необъяснимое – мечта любого документалиста. Но когда объект исследования находится у тебя в гостиной, восторг быстро уступает место тревоге.

Артур выключил диктофон.

Он долго сидел, не двигаясь, слушая уже не запись, а себя. Собственное дыхание казалось слишком громким. Он вдруг понял, что избегает смотреть на зеркало, хотя раньше делал это почти нарочно, как вызов. Теперь вызов был уже не нужен.

– Да это может быть что угодно, – сказал он вслух, чтобы услышать собственный голос. – Что угодно.

Слова прозвучали уверенно, но внутри они не закрепились.

Артур аккуратно сложил наушники, убрал диктофон в сумку, застегнул молнию. Движения были медленными, выверенными, как у человека, который боится сделать резкий жест и спугнуть нечто хрупкое. Или разбудить.

Он снова посмотрел на зеркало – мельком, краем глаза. Чёрное стекло ничего не ответило. Ни отражения, ни движения. И всё же теперь Артур знал: пустота может быть обманчивой. Иногда она просто ждёт, пока ты начнёшь слушать достаточно внимательно.

Он выключил свет в комнате, оставив лишь слабый свет из коридора, и сел на диван. Усталость навалилась резко, как после долгой съёмки. Голова гудела, но сон не хотел приходить.

Артур понял, что сделал больше, чем планировал. И что назад – к прежнему, простому объяснению – дороги уже нет.

Зеркало молчало.

Но запись – нет.

Глава 6. Ночной разговор

К вечеру дождь усилился. Это был уже не тот мелкий, почти незаметный моросящий дождь, что сопровождает серые дни, а плотный, настойчивый, будто кто-то наверху решил промыть город до основания. Капли били в подоконник ровно, с упрямой регулярностью, и этот звук постепенно заполнял всю квартиру, вытесняя остальные – слабый гул улицы, редкие шорохи старого дома, собственное дыхание.

В квартире стало зябко. Не по-настоящему холодно, а именно промозгло – так, что тело начинало искать тепло ещё до того, как разум успевал это осознать. Артур машинально накинул старый свитер, оставшийся со времён поездок, и только потом заметил, что плечи всё это время были болезненно напряжены, словно он ждал удара.

Захотелось выпить.

Бутылка вина стояла в кухонном шкафчике с самого переезда – обычное красное, без претензий, купленное скорее по инерции, чем из желания. В выдвижном ящике, нащупав штопор и привычным движением, сорвав верхнюю плёнку, он вкрутил его почти до упора. Пробка вышла с коротким, влажным «чпоком», давая место воздуху. Вино плеснулось в бокал глухо, тяжело, почти без звона. Артур отметил это краем сознания и хмыкнул: даже звук какой-то неподходящий, как и всё в этом доме.

Он вернулся в комнату, сел на диван, поставил бокал на журнальный столик. Телевизор он включил почти автоматически – не для того, чтобы смотреть, а чтобы было не так тихо. Экран показывал какое-то ток-шоу: крупные планы лиц, оживлённые жесты, нарочитые эмоции. Звук был приглушён, слова не складывались в смысл, оставались лишь интонации – уверенные, бодрые, чужие.

Артур сделал первый глоток. Вино оказалось терпким, чуть резким. Он поморщился, но это ощущение показалось уместным.

Его взгляд снова и снова возвращался в один и тот же угол комнаты.

Зеркало.

Он всё-таки накрыл его перед наступлением темноты. Решение пришло не сразу, без пафоса, почти между делом: проходя мимо, он вдруг остановился, взял с кресла старую простыню и аккуратно, даже слишком аккуратно, набросил её на раму. Белая ткань повисла неровно, скрывая пугающую причудливую резьбу, сглаживая очертания. Зеркало стало похожим на предмет мебели, на что-то безымянное, лишённое притягательной силы.

И всё равно он знал, где оно стоит.

Даже сейчас, сидя на диване, он ощущал его присутствие – не физическое, а какое-то иное, фоновое, как ощущают тёмный проём в коридоре, не глядя на него. Простыня не исчезала из поля зрения, но зеркало под ней оставалось тем же самым чёрным прямоугольником, только временно лишённым своего лица.

Артур злился.

Злился на себя – за то, что допустил всё это, за то, что позволил старому предмету совершенно выбить его из колеи. За то, что сидит теперь в этой старой квартире, пьёт вино и косится в угол, как какой-нибудь подросток из дешёвого хоррор-фильма.

Злился и на зеркало – если это вообще имело хоть какой-то смысл. За то, что вмешалось. За то, что напомнило. За то, что вскрыло что-то, что он предпочёл бы оставить под слоем повседневности.

Он сделал ещё глоток, на этот раз больше и жаднее.

Телевизор продолжал неразборчиво бормотать. Ведущий натянуто смеялся, кто-то в зале аплодировал. Эти звуки казались особенно неуместными – слишком живыми, слишком уверенными, несмотря на постановку. Артур обнаружил в себе раздражение от всех них, и убрал звук почти совсем, оставив лишь слабое, едва слышное присутствие.

В голове царил сумбур. Мысли не выстраивались в цепочку, они толкались, накладывались друг на друга, словно спорили каждая о своём. Скептицизм пытался взять верх: всё это – усталость, переезд, недосып, алкоголь. Любой человек на его месте начал бы видеть странности.

Но страх, пусть и негромкий, всё же, был настойчивее. Он не кричал, не требовал немедленных действий – он просто присутствовал, как фоновый шум, который невозможно полностью заглушить.

Артур отпил ещё раз.

Со вторым бокалом вдруг пришло странное ощущение – не веселье, не расслабление, а что-то навроде дурманящей смелости. Как будто внутренний сторож ослабил хватку. Мысли стали резче, откровеннее. К злости уже примешалась обида.

– Вот и приехал поработать, – пробормотал он, не глядя куда-то конкретно. – Отличная идея, твою мать.

Обида была направлена не на город и не на квартиру. Скорее на саму ситуацию, на абсурдность происходящего. Он ехал сюда с планами, с чётким намерением восстановиться, разобраться в себе, поработать в тишине. А вместо этого – тёмное стекло, записи, шёпоты, пустота.

Артур усмехнулся. Смех вышел коротким, сухим.

– Серьёзно, – сказал он вслух, обращаясь скорее к комнате, чем к зеркалу. – Вот так, значит.

Он замолчал, прислушался к себе. Сердце билось ровно, но в груди ощущалась тяжесть, как будто слова, не сказанные днём, сейчас потребовали выхода.

Мысль пришла неожиданно просто.

Если уж он сидит здесь, как герой фильма ужасов, если уж в его гостиной стоит проклятое зеркало, не отражающее людей, то почему бы не пойти тогда до конца? Почему бы не сделать то, что всегда делают в таких историях?

Попробовать поговорить.

Эта идея показалась одновременно абсурдной и неизбежной. Артур покачал головой, но не отмахнулся от неё. Он сделал паузу, допил вино, встал и прошёлся по комнате. Ноги стали двигаться чуть неуверенно – алкоголь начинал давать о себе знать, но в голове, напротив, становилось яснее.

Он поставил бокал на стол, налил ещё. Пододвинул стул ближе к зеркалу – вернее, к тому месту, где оно стояло под простынёй. Сел. Некоторое время просто смотрел на белую ткань, чувствуя, как неловкость момента медленно нарастает.

Секунды тянулись как холодная смола. Телевизор тихо мерцал сбоку. Дождь за окном не прекращался, настойчиво исполняя свою симфонию на козырьке.

Артур почувствовал себя полным идиотом.

– Ну здорово, – пробормотал он. – Дожил. Сижу и с мебелью разговариваю.

Он почти рассмеялся, но смех нервно застрял где-то в горле. Вместо этого он протянул руку, взял край простыни и замер.

На мгновение ему померещилось, что под тканью что-то есть – не движение, не звук, а словно сопротивление, как у тяжёлой вещи, не желающей быть открытой. Он встряхнул головой, отгоняя мысль, и дёрнул ткань вниз.

Простыня соскользнула и упала на пол.

Зеркало открылось.

Тёмный прямоугольник в резной раме стоял напротив, ловя на себе слабые отблески телевизионного экрана и одинокой лампочки торшера. Свет дрожал, отражаясь по краям, но центр оставался прежним – густым, непроглядным.

Собственного отражения, конечно, так и не было.

Артур сел ровнее, откинулся на спинку стула. Некоторое время он просто смотрел, привыкая к открытому виду. Сердце билось чуть быстрее, но не выходило из-под контроля.

Он протянул руку к столику, взял бокал и сделав ещё глоток, наконец заговорил – тихо, почти насмешливо:

– Ну давай, – сказал он, глядя прямо в чёрное стекло. – Покажи мне уже хоть что-нибудь.

Зеркало молчало.

Артур хмыкнул. Это было ожидаемо. Он отвёл взгляд, снова отпил вина, потом посмотрел обратно. Ничего не изменилось.

– Ладно, – продолжил он, уже спокойнее. – Не хочешь – ну и не надо.

Он говорил дальше, сначала легко, с иронией, будто комментируя происходящее для самого себя. Про странный город, про старую квартиру, про то, как всё это нелепо. Слова текли поначалу неуверенно, обрывались, снова начинались.

Постепенно тон его изменился.

Ирония куда-то сползла, оставив после себя усталость. Артур заметил это не сразу – просто вдруг заметил, что говорит медленнее, тише, выбирая слова аккуратнее, как будто кто-то действительно его слушает.

Он говорил о работе. О съёмках. О чужих лицах в объективе – улыбающихся, напряжённых, счастливых по заказу. О том, как научился ловить удачные моменты, выставлять свет, подбирать ракурс, но разучился вместе с тем видеть что-то настоящее.

Говорил о том, что устал притворяться. Что устал от бесконечных разговоров ни о чём, от светских улыбок, от ощущения, что он всегда по другую сторону – как наблюдатель, но никак не участник.

В какой-то момент ему не сразу, но стало ясно, что больше он не обращается к зеркалу напрямую. Он говорил в темноту, как в пустую комнату, как будто просто вслух думал.

И это пугало.

Пугало сильнее, чем само молчание зеркала.

Он замолчал, почувствовав, как по коже пробегает дрожь – от вина, от усталости, от слишком долгого дня. Артур потёр лицо ладонями и глубоко вдохнул.

Дождь за окном усилился, стук стал громче, отчётливее. Холод будто просачивался в комнату, несмотря на закрытые окна. Артур поёжился и в груди отозвалось, что этот вечер только начинается.

Он продолжал сидеть напротив зеркала, будто между ними существовал некий договор: пока он здесь, ничего другого делать нельзя. Простыня лежала на полу, смятая и позабытая, и этот факт почему-то раздражал. Он отметил это мимоходом – как отмечают мелкую деталь в кадре, которая портит композицию, но сил встать и убрать её не было.

Вино действовало медленно. Не накрывало волной, не притупляло резко, а словно размывало границы – между мыслями, между словами, между тем, что он обычно держал внутри, и тем, что неожиданно выходило наружу. Он отметил для себя, что давно уже не пытается шутить. Голос стал ниже, тише, паузы – длиннее.

– Знаешь, – сказал он и тут же осёкся.

Его вдруг поразило, что обращается к зеркалу как к собеседнику. Не «ну давай», не «покажи», а именно знаешь. Слово повисло в воздухе, неловкое и слишком личное. Артур усмехнулся, покачал головой, но продолжил:

– Самое смешное… я ведь всегда думал, что привык быть за кадром. Мне ведь там удобно. Камера, дистанция, всё будто бы под контролем. Я решаю, как кто будет выглядеть. Где свет, где тень.

Он замолчал, прислушиваясь к себе. Телевизор показывал какую-то панель экспертов, их рты двигались, но звук был почти убран. Живые люди без голоса, как немой фон. Это почему-то показалось символичным, хотя он тут же отмахнулся от этой мысли.

– А потом вдруг оказалось, – продолжил он, – что за кадром я сам и остался. Совсем.

Он сделал глоток, поставил бокал на пол у ножки стула, чтобы не тянуться. Движения были аккуратные, выверенные, словно он боялся спугнуть собственное состояние.

Он говорил о работе – снова и снова, будто возвращался к одному и тому же негативу, пытаясь наконец проявить его правильно. О том, как люди улыбаются по команде. Как быстро учишься отличать настоящую эмоцию от той, что держится пару секунд, ровно до щелчка затвора. Как легко становишься циничным, даже если того и не хочешь.

– Я же видел всё это, – сказал он, глядя в тёмный центр зеркала. – Видел, как счастье делают. Как его собирают из правильного света, нужного угла, удачного момента. И ведь это работает. На фото – работает.

Он развёл руками, будто хотел показать невидимому собеседнику результат.

– А внутри-то… пусто. Как будто я всё это время не других снимал, а себя. Стирая слой за слоем.

Эта мысль отозвалась внутри чем-то скользким и тягучим. Он поёрзал на стуле, ощутив, как по спине пробежал холодок. В квартире действительно было прохладно, но ощущение не сводилось к температуре. Скорее – к памяти тела.

Артур усмехнулся, коротко и безрадостно.

– Самое паршивое, – сказал он, – что мне даже пожаловаться-то некому. Смешно, правда? У меня сотни знакомых. Клиенты, коллеги, друзья бывшие. А поговорить – не с кем.

Он поднял взгляд, задержал его на зеркале дольше обычного. Темнота внутри стекла была ровной, без движения, без глубины. И всё же она притягивала – не как угроза, а как отсутствие сопротивления.

– Вот и разговариваю тут с тобой, – пробормотал он. – Отличный выбор, мать твою.

Он нервно рассмеялся, но смех быстро угас. На смену ему пришла усталость. Не физическая – гораздо глубже. Та, что накапливается годами и однажды просто перестаёт маскироваться.

Артур почувствовал, как глаза предательски защипало. Он резко моргнул, отвёл взгляд, посмотрел в сторону окна, будто боясь что его увидят. Дождь стекал по стеклу длинными дорожками, и город за ним был размытым, неузнаваемым. Но это даже успокаивало.

– Я ведь и правда испугался, – сказал он тише. – Не здесь. Раньше ещё.

Он снова посмотрел на зеркало, будто проверяя, имеет ли смысл продолжать. Ответа, конечно, не было, но это почему-то уже не имело значения.

– Тогда, в студии, – продолжил он. – Обычный день был. Свет, зеркала, фон. Я настраивал всё, как всегда. И вдруг… понял, что не хочу смотреть. Совсем.

Он медленно выдохнул.

– Там был человек. В зеркале. Только не я это был. Не совсем я. Как будто… оболочка просто. Фантом какой-то. Что-то, что двигается, говорит, делает вид, что живёт.

Слова давались тяжело, горло больно сдавило. Он говорил медленно, выбирая выражения, как будто боялся сказать лишнее и тем самым придать воспоминанию слишком большую реальность.

– Я тогда подумал, что просто устал. Что это всё кризис грёбаный. Что пройдёт. Но ощущение-то осталось. Словно я – не до конца здесь.

В комнате стало заметно тише. Телевизор всё ещё работал, но звук будто куда-то отдалился. Его вдруг накрыла странная ясность, что он прислушивается не к экрану, а к пространству вокруг. К собственному дыханию. К дождю.

И тут он почувствовал холод.

Не резкий, не внезапный – скорее, медленно нарастающий. Как если бы кто-то приоткрыл форточку, хотя Артур точно знал: все окна закрыты. Он нахмурился, оглянулся, машинально проверил взглядом раму, подоконник. Всё было на месте.

Холод прокатился по рукам, по плечам, заставив его вздрогнуть.

– Что за чёрт… – пробормотал он хрипло.

Он попытался рационализировать ощущение. Сырость. Вино. Нервы. Всё логично. Он даже улыбнулся себе, пытаясь вернуть контроль.

Но когда снова посмотрел на зеркало, ему на мгновение показалось, что темнота внутри стала даже будто глубже. Не темнее – именно глубже, точно пространство за стеклом отодвинулось, углубилось на шаг.

Артур моргнул. Ещё раз.

Ничего.

Обычная тёмная поверхность. Ровная, неподвижная. Он выдохнул с облегчением, чувствуя, как напряжение понемногу отступает.

– Всё, – выдыхая, сказал он уже спокойнее. – Хватит уже.

Он опустил голову, провёл рукой по лицу. Кожа была тёплой, реальной. Он здесь. В комнате. Один.

Но ощущение, что он сказал больше, чем планировал, не отпускало. Слова словно вытянули из него что-то важное, оставив после себя пустоту и странное облегчение одновременно.

Артур поднял взгляд, и на этот раз не увидел ничего необычного. Зеркало стояло напротив – молчаливое, неподвижное, лишённое всякого отклика и эмпатии.

Он усмехнулся, устало, почти добродушно.

– Ладно, – сказал он. – В общем спасибо… за сеанс.

Он встал не сразу. Некоторое время сидел, прислушиваясь к себе, к комнате, к ночи. Дождь продолжал стучать, телевизор – бормотать, а внутри постепенно нарастала сонливость.

Усталость навалилась внезапно, тяжёлой волной. Эмоции, вино, долгий день – всё сошлось в одной точке. Артур почувствовал, как веки тяжелеют, как тело настойчиво просит покоя.

Он машинально потянулся к диктофону. По старой привычке – почти не думая – включил запись. Положил его на табурет рядом со стулом, направив микрофон в сторону зеркала.

Не потому, что ждал чего-то. Скорее потому, что всегда так делал, когда не был уверен до конца. Камера, запись, фиксация – способы удержаться за реальность.

– Про-о-сто так. Не против?, – пробормотал он себе под нос.