Тайный наследник для босса

Я открываю глаза и достаю телефон, проверяю настройки геолокации. Отключено. Проверяю список установленных приложений, ища что-то подозрительное. Ничего. Но паранойя не отпускает. Он сказал, что следил за мной. Как? Частные детективы? Взломанные аккаунты? Камеры наблюдения?

Я стираю историю браузера, меняю пароли на всех соцсетях прямо в такси, и руки дрожат так сильно, что я несколько раз ошибаюсь при вводе. Водитель косится на меня в зеркало, наверное, думает, что я какой-то параноик. Может, так оно и есть.

Такси останавливается у нашего дома. Я расплачиваюсь, выхожу и иду к подъезду, стараясь выровнять дыхание, взять себя в руки, перестать выглядеть жертвой и снова стать для него просто мамой. Тёма не должен видеть мой страх. Никогда.

Соседка Лариса Петровна встречает меня в прихожей с привычной улыбкой.

– Евочка, наконец-то! Тёмочка уже заждался. Температура спала, но он весь день спрашивал, когда ты придёшь. – Она говорит тихо, с укоризной, и я чувствую, как вина сдавливает горло. Я задержалась. Опять. Я обещала вернуться пораньше, но этот чёртов офис, этот контракт…

– Извините, работа задержала, – бормочу я, и она кивает, хотя смотрит с осуждением. Она видит мой дешёвый костюм, стоптанные туфли, круги под глазами. Она знает, что я одна тяну ребёнка, и наверняка думает, что я плохая мать, которая не умеет нормально совмещать работу и семью.

Может, она права.

– Мама! – Я слышу его голос, и всё остальное отступает. Весь мир сжимается до этого маленького человека, который выбегает из комнаты в одних носках, с растрёпанными тёмными кудряшками и огромной улыбкой на лице. Тёма врезается в меня, обхватывая ноги руками, и я наклоняюсь, подхватываю его, прижимаю к себе так крепко, что он хихикает и пищит: «Мам, ты меня задушишь!»

Но я не могу отпустить. Не могу, потому что он – единственное хорошее, что осталось в моей жизни. Единственное, ради чего стоит дышать.

Я зарываюсь лицом в его волосы, вдыхаю запах детского шампуня с ароматом яблока, и на мгновение всё становится проще. Нет Дамиана. Нет долгов. Нет страха. Есть только мой сын, тёплый, живой, который любит меня без условий.

– Привет, зайчик, – шепчу я, целуя его в макушку. – Как прошёл день?

– Хорошо! Лариса Петровна давала мне кормить кота, и он меня не укусил! – Он отстраняется, и я смотрю на его лицо, на эти серые глаза, в которых отражается свет, на эту улыбку, кривоватую, с ямочкой на левой щеке. И грудь сдавливает, потому что я вижу Дамиана. Каждый раз, когда смотрю на Тёму, я вижу его отца. Тот же разрез глаз, те же высокие скулы, даже жест, которым он хмурит брови, когда задумывается, – копия. Маленькая, невинная копия мужчины, который разбил мне сердце.

– Молодец, – говорю я, опуская его на пол и помогая надеть ботинки. – Ты самый храбрый на свете.

Лариса Петровна уходит, и мы остаёмся вдвоём. Тёма болтает без умолку, рассказывая про кота, про соседского Лёшу, который выходил гулять с новой машинкой, про то, как они ели на обед макароны с котлетой. Я слушаю, киваю, улыбаюсь, но где-то на краю сознания всё ещё сидит страх. Он не отпускает. Не отпустит, пока Дамиан рядом.

В нашей квартире пахнет сыростью и чем-то затхлым – это я уже давно перестала замечать. Однокомнатная хрущёвка на первом этаже, с отваливающейся плиткой в ванной и кухней размером с кладовку. Мебель старая, купленная на «Авито», обои жёлтые от времени. Но это дом. Наш дом.

Я помогаю Тёме раздеться, отправляю его мыть руки, а сама иду на кухню. Открываю холодильник и смотрю на его содержимое: пачка замороженных пельменей, баночка йогурта с истекающим сроком годности, несколько яиц. Сегодня зарплата на прошлой работе должна была прийти, но её задержали. Опять. А на новой работе – я не знаю, когда будет первая выплата. Может, через месяц. Может, Дамиан решит вычитать штрафы за каждый мой вздох.

Кран на кухне капает. Я уже третью неделю обещаю себе вызвать сантехника, но каждый раз вспоминаю, сколько это будет стоить, и откладываю. На столе лежит стопка неоплаченных счетов: электричество, газ, домофон. Я переворачиваю их лицом вниз, чтобы не видеть.

– Мам, я проголодался! – Тёма вбегает на кухню, и я заставляю себя улыбнуться.

– Сейчас, зайка. Пельмени будешь?

– Угу! А потом мы будем играть в динозавров?

– Конечно.

Я ставлю кастрюлю на плиту, бросаю туда замороженные комочки, и мы садимся за стол. Тёма рисует что-то на листе бумаги, сосредоточенно высунув язык, а я смотрю на него и думаю о контрасте. О том, как сегодня я стояла в кабинете, который стоит, наверное, больше, чем эта квартира. О том, как Дамиан живёт в мире хрома и стекла, а мой сын ест дешёвые пельмени за облупившимся столом.

И о том, что так будет всегда. Потому что я никогда не позволю этим двум мирам соприкоснуться.

– Мам, – Тёма отрывается от рисунка и смотрит на меня своими серыми глазами, такими серьёзными не по годам. – А почему у меня нет папы?

Я замираю и чуть не роняю кастрюлю. Этот вопрос. Он задавал его раньше, но каждый раз он бьёт как удар под дых.

– У тебя есть папа, зайчик, – говорю я осторожно, откладывая половник. – Просто он… он не может быть с нами.

– Почему? – Тёма хмурит брови, точно так же, как Дамиан, когда ему что-то не нравится, и я чувствую, как внутри всё сжимается. – Лёша говорит, что все папы живут с мамами и детьми. А мой где?

Я сажусь рядом с ним, беру его маленькую ручку в свою.

– Твой папа… он герой, – говорю я, и врать больно. – Он работает в очень важном месте, где спасает людей. Как супергерой. И он не может приехать, потому что его работа очень опасная. Но он любит тебя. Очень-очень любит.

Тёма смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу в его взгляде сомнение. Он умный ребёнок. Взрослый не по годам. Он чувствует, что я что-то недоговариваю.

– А он приедет когда-нибудь? – шепчет он, и в его голосе столько надежды, что я хочу расплакаться.

– Не знаю, солнышко, – говорю я честно, потому что не могу врать ему во всём. – Но знаешь, что точно? У тебя есть я. И я люблю тебя больше всего на свете. Тебе этого хватит?

Он обдумывает мой вопрос, потом кивает и обхватывает меня руками.

– Хватит, мам.

Мы ужинаем, потом играем в динозавров, потом я купаю его, читаю сказку про храброго рыцаря и укладываю спать. Тёма засыпает быстро, уткнувшись носом в плюшевого мишку, и я сижу на краю его кроватки, глядя на его спокойное лицо. В свете ночника он выглядит таким маленьким, таким беззащитным. Мой мальчик. Моя причина жить.

Я наклоняюсь, целую его в лоб и шепчу:

– Я защищу тебя. От всего. Обещаю.

Встаю, выхожу из комнаты и прикрываю дверь, оставляя небольшую щель, чтобы слышать, если он проснётся. На кухне я завариваю себе дешёвый чай в кружке со сколотой ручкой и сажусь за стол, пытаясь составить план. Как вести себя завтра? Как держать дистанцию, не вызывая подозрений? Как убедиться, что Дамиан никогда, никогда не…

Телефон звонит.

Резкий, пронзительный звук разрывает тишину, и я вздрагиваю так сильно, что чай расплёскивается на стол. Я смотрю на экран, и у меня внутри холодает.

Неизвестный номер.

Но я знаю, кто это. Просто знаю.

Рука дрожит, когда я беру трубку, подношу к уху.

– Алло? – Мой голос звучит слишком тихо, почти испуганно.

– Завтра к семи. В восемь совещание. Кофе и распечатки за прошлый квартал – файлы скину на почту. – Голос Дамиана. Холодный, властный, без приветствия, без объяснений. Просто приказ.

– Я… да, но…

– Возражений не принимаю, – обрывает он меня. – Семь утра, Ева. Опоздаешь – будут последствия.

Я хочу ответить, хочу сказать ему, что это невозможно, что мне нужно отвести Тёму в сад, что семь утра – это слишком рано, но слова застревают в горле.

И тут, словно по чьему-то злому замыслу, из комнаты раздаётся детский голос:

– Ма-а-ам! Я хочу пить!

Время останавливается. Я зажимаю трубку рукой, прикрывая микрофон, но слишком поздно. Звук уже ушёл в трубку. Молчание.

Дамиан молчит так долго, что мне начинает казаться, будто он повесил трубку. Но нет. Я слышу его дыхание. Ровное. Контролируемое.

– Кто это был? – Его голос стал тише, но от этого только страшнее. В нём появилась нотка, которую я не могу определить. Подозрение? Любопытство?

– Телевизор, – лгу я быстро, слишком быстро. – Я смотрю фильм.

– В одиннадцать вечера. Детский фильм. – В его тоне столько скепсиса, что хочется провалиться сквозь землю.

– Я… люблю мультфильмы. – Даже я не верю своим словам. – Они помогают расслабиться.

Ещё одна пауза. Потом:

– Семь утра, Ева. Не заставляй меня повторять.

Гудки.

Он повесил трубку.

Я стою посреди кухни, пальцы сводит от напряжения, и пытаюсь понять: он поверил? Или просто делает вид? Он услышал? Он понял?

– Мам! – Тёма зовёт снова, и я вздрагиваю, прихожу в себя.

– Иду, солнышко, – говорю я и иду в комнату, наливаю ему воды из бутылки на тумбочке. Он пьёт, сонно моргая, потом снова укладывается, и я сижу рядом, поглаживая его по голове, пока он не засыпает.

Когда я возвращаюсь на кухню, то опускаюсь на стул и закрываю лицо руками.

Что я наделала? Он услышал. Я знаю, что он услышал. И теперь вопрос не в том, поверил ли он моей лжи, а в том, как скоро он начнёт копать.

Я смотрю в тёмное окно, на своё отражение в стекле – уставшая женщина с кругами под глазами и дрожащими руками, – и даю себе клятву.

Я выдержу любую его месть. Любое унижение. Любую боль.

Лишь бы он никогда не посмотрел в глаза моего сына и не увидел там себя.

Глава 4

Я прихожу в шесть сорок пять, за пятнадцать минут до назначенного времени, потому что опоздание сегодня – это провал: я дам Дамиану повод, а я не могу себе этого позволить. Лариса Петровна согласилась отвести Тёму в садик, и я выскочила из дома, когда он ещё спал, оставив записку на холодильнике: «Мама на работе. Люблю тебя. Вечером поиграем». Вина грызёт меня всю дорогу в метро, но я глушу её. Сейчас не время для слабости.

На двадцать восьмом этаже меня встречают холод и тишина. Здесь ещё никого нет – ни секретарш, ни охраны, только приглушённый гул кондиционера и запах дорогого кофе, который доносится откуда-то из глубины коридора. Я иду к его кабинету, и каблуки стучат по паркету слишком громко, нарушая покой этого стерильного, ледяного мира.

Дверь приоткрыта. Я вижу его силуэт через щель: Дамиан стоит у окна, спиной ко мне, телефон прижат к уху, голос низкий, раздражённый. Он говорит по-английски, быстро, жёстко, и я различаю только отдельные слова: «контракт», «недопустимо», «вы понимаете последствия». Я останавливаюсь у порога, не решаясь войти. Ждать? Постучать? Прервать его разговор?

Он оборачивается, словно почувствовав моё присутствие, и наши глаза встречаются. Серый взгляд скользит по мне – медленно, оценивающе, от туфель до макушки, – и под этим взглядом по коже бегут мурашки. Я выбрала самое строгое, что было в шкафу: тёмно-синий костюм с закрытой блузкой, волосы убраны в строгий пучок, минимум макияжа. Я хотела выглядеть по-деловому. Незаметно. Как офисный планктон, который не привлекает внимания.

Но по его лицу видно: я ошиблась.

Он заканчивает разговор одним коротким словом, опускает телефон на стол и делает жест рукой: входи.

Я переступаю порог, и дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком, который звучит как лязг замка в камере.

– Ты опоздала, – говорит он ровно, глядя на часы на запястье. – На три минуты.

Я открываю рот, чтобы возразить – я пришла в шесть сорок пять, он сам назначил на семь, – но он останавливает меня жёстким взмахом руки.

– Я сказал: к семи. В семь ноль-ноль ты должна быть готова работать. Ты вошла в семь ноль три. Значит, опоздала. Штраф – десять тысяч. – Его тон не меняется, остаётся таким же холодным и деловым, словно он обсуждает финансовый отчёт, а не придирается к трём минутам.

Десять тысяч. За три минуты. Я сжимаю кулаки, но лицо остаётся спокойным. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как его слова задевают меня.

– Понятно, – говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Больше не повторится.

– Посмотрим. – Он обходит стол, садится в кресло и откидывается на спинку, скрестив руки на груди. – Теперь о работе. В восемь у меня важная встреча. Принеси двойной эспрессо без сахара. Там, у кофемашины, термометр – проверяй температуру. Шестьдесят пять градусов.

Я моргаю, не веря своим ушам. Шестьдесят пять градусов. Термометр.

– Вы серьёзно?

Его взгляд становится жёстче.

– Мне повторить?

Я качаю головой и разворачиваюсь, выходя из кабинета. Коридор всё ещё пуст, но в комнате для персонала горит свет. Я иду туда – кофемашина здесь, у окна, и рядом действительно лежит термометр, кухонный, электронный, в запечатанной упаковке.

Я стискиваю зубы, пытаясь не швырнуть этот чёртов термометр в стену, и включаю кофемашину. Двойной эспрессо. Я жду, пока он наливается, потом достаю термометр из упаковки и опускаю в чашку. Семьдесят восемь градусов. Слишком горячо. Я жду. Семьдесят. Шестьдесят восемь. Шестьдесят шесть. Шестьдесят пять.

Я несу кофе в его кабинет, стараясь не пролить ни капли, и ставлю чашку на его стол. Он поднимает взгляд от ноутбука, берёт чашку, делает глоток и морщится.

– Холодно, – говорит он и ставит чашку обратно. – Эспрессо должен быть горячим. Сделай ещё раз.

Я стою, глядя на него, и гнев вскипает внутри – такой яростный, что я боюсь открыть рот, потому что тогда выльется всё, что я думаю о нём. О его играх. О его садизме. Но я заставляю себя развернуться, взять чашку и выйти.

Второй раз. Я делаю кофе, жду, измеряю температуру. Шестьдесят пять. Иду обратно. Ставлю на стол.

Он пробует. Качает головой.

– Горько. Кофе передержан. Ещё раз.

Третий раз.

Четвёртый.

На пятый раз я стою посреди комнаты для персонала, сжимая термометр так сильно, что он чуть не трескается, и понимаю: дело не в кофе. Он просто издевается. Проверяет, когда я сломаюсь. Когда брошу эту чашку ему в лицо и скажу, что увольняюсь, плевать на неустойку, плевать на всё.

Но я не могу.

Десять миллионов. Тёма. Квартира.

Я делаю шестой кофе, измеряю температуру, иду обратно. На этот раз, когда ставлю чашку на стол, он делает глоток, коротко кивает и возвращается к ноутбуку.

– Сойдёт. Можешь идти готовиться к встрече. Распечатай отчёты, которые я отправил тебе на почту. Переплети. Разложи по папкам для каждого участника.

Я выхожу, чувствуя, как дрожат руки, и сажусь за свой новый стол – маленький, в углу приёмной, без окна, без личного пространства. Открываю почту и вижу сообщение от него. Десять файлов с отчётами. Я отправляю их на печать, и пока принтер шипит и плюётся бумагой, у меня есть минута, чтобы закрыть глаза и сделать глубокий вдох.

Он хочет видеть меня сломленной. Хочет, чтобы я сама ушла, сбежала, призналась в поражении. Но я не дам ему этого. Я пережила похороны матери, долги, бессонные ночи с младенцем на руках. Я выжила. И я выживу сейчас.

К восьми утра всё готово. Отчёты распечатаны, переплетены, разложены по папкам. Я несу их в переговорную, где уже собрались люди: трое мужчин в дорогих костюмах, одна женщина с каменным лицом. Дамиан сидит во главе стола, и когда я захожу, он даже не смотрит на меня, просто делает жест рукой: раздай.

Я раскладываю папки перед каждым, и один из мужчин – седой, лет шестидесяти, с умными глазами – смотрит на меня и улыбается.

– Спасибо… как вас?

– Ева Михайловна, – говорю я тихо, и Дамиан наконец поднимает взгляд. Наши глаза встречаются на секунду, и в его взгляде мелькает что-то похожее на предупреждение.

– Это моя новая помощница, Ева Михайловна. Если что-то понадобится, обращайтесь к ней.

Я сажусь в углу комнаты с ноутбуком, готовясь вести протокол. Встреча начинается, и я слушаю, записывая ключевые моменты. Они обсуждают крупную сделку – слияние двух компаний, инвестиции в новый проект, риски и прогнозы. Цифры мелькают в воздухе: миллиарды, проценты, доли рынка. Дамиан ведёт переговоры жёстко, уверенно, и я вижу, как люди напротив него напрягаются, пытаются найти слабые места в его аргументах.

Это он всегда умел. Чувствовать слабости людей, давить на болевые точки. Когда-то он использовал это, чтобы защищать меня. Теперь – чтобы уничтожать.

Седой мужчина откашливается и поднимает руку.

– Господин Волков, у меня есть вопрос по финансовой модели. – Он листает отчёт, хмурясь. – Здесь прогноз роста на пятнадцать процентов в первый год, но с учётом текущей экономической ситуации, нестабильности рынка и инфляции… как вы можете гарантировать такие показатели?

Дамиан открывает рот, чтобы ответить, но другой мужчина – молодой, нервный – перебивает:

– Да, и ещё. Если мы посмотрим на исторические данные аналогичных проектов, то увидим, что в первый год рост обычно не превышает восемь-десять процентов. Ваши цифры выглядят… оптимистично.

Тишина. Дамиан смотрит на него, потом на отчёт, и что-то промелькнуло в его глазах. Сомнение. Он не готов к такому вопросу и не ожидал, что кто-то будет копать так глубоко.

– Наши аналитики проработали этот прогноз, – говорит он, но в голосе нет той уверенности, что была минуту назад. – Мы учли все риски и…

– Но как именно? – Седой мужчина не отступает. – Можете показать расчёты? Какие факторы вы заложили в модель?

И тут я забываюсь.

Я не хотела вмешиваться. Я собиралась сидеть тихо, записывать, быть невидимой. Но цифры сходятся сами собой, и я вижу то, чего не видят они.

– Извините, – говорю я, и мой голос звучит слишком громко в наступившей тишине. Все поворачиваются ко мне, и Дамиан смотрит на меня с таким выражением лица, словно я только что плюнула ему в кофе. – Могу я кое-что добавить?

Седой мужчина поднимает бровь.

– Пожалуйста.

Я встаю, подхожу к доске в конце комнаты, беру маркер. Рука дрожит, но я заставляю себя сосредоточиться на цифрах, а не на взглядах.

– Прогноз в пятнадцать процентов действительно выглядит оптимистично, если смотреть только на макроэкономические показатели, – говорю я, записывая цифры на доске. – Но если мы добавим фактор сезонности и учтём, что целевая аудитория этого продукта – премиум-сегмент, который менее чувствителен к инфляции, то получим другую картину. – Рисую график, показывая, как растёт спрос в первые месяцы, затем стабилизируется. – Плюс, если вы посмотрите на данные по аналогичным запускам в Европе за последние три года, то увидите, что при правильной маркетинговой стратегии рост может достигать семнадцати процентов в первый год. Наши пятнадцать – это консервативный прогноз с заложенным буфером на непредвиденные обстоятельства.

Тишина.

Седой мужчина смотрит на доску, потом на меня, потом на Дамиана. Женщина рядом с ним наклоняется, что-то шепчет ему на ухо. Молодой нервный мужчина снова листает отчёт, сверяя мои слова с данными.

– Это… впечатляет, – наконец говорит седой. – Вы действительно проработали детали. Я убеждён.

Я киваю, ставлю маркер обратно и возвращаюсь на своё место в углу. Но когда прохожу мимо Дамиана, я чувствую его взгляд на себе – тяжёлый, пронзительный. В нём нет ни злости, ни презрения. Только что-то другое. Что-то вроде удивления. Может, даже восхищения.

Нет. Не может быть.

Встреча продолжается ещё час, и когда она заканчивается, все расходятся довольные, пожимая Дамиану руку, обещая связаться в ближайшее время. Седой мужчина останавливается у выхода, поворачивается ко мне.

– Госпожа Соколова, было приятно. Надеюсь, мы ещё встретимся. – Он протягивает мне руку, и я пожимаю её, чувствуя, как на меня снова направлен взгляд Дамиана.

Когда последний человек выходит, я собираю папки, пустые стаканы из-под воды, и готовлюсь тоже уйти, но его голос останавливает меня.

– Оставайся.

Два слова, но в них столько холода, что я замираю на месте. Дверь закрывается, и мы остаёмся одни в переговорной – он у стола, я у выхода – и между нами напряжение, словно перед взрывом.

– Что ты сейчас устроила? – Его голос тихий, но в нём слышится что-то опасное. Он встаёт, медленно обходит стол, приближается. – Ты решила блеснуть перед всеми?

– Я просто помогла, – говорю я, стараясь держать голос ровным. – Вы сами сказали, что встреча важная. Я не хотела, чтобы сделка сорвалась из-за…

– Из-за чего? – Он перебивает меня, и теперь между нами остаётся меньше метра. Пахнет его парфюмом, вижу, как у него на скулах ходят желваки. – Из-за того, что я не смог ответить на вопрос? Ты думала, мне нужна твоя помощь?

– Нет, я не…

– Ты забылась, Ева. – Он делает ещё шаг, и я вжимаюсь спиной в дверь. – Здесь ты не аналитик. Ты помощница. Делай свою работу и не лезь, когда тебя не спрашивают.

Я смотрю на него, и гнев, который я глушила весь день, вырывается наружу.

– Хотите, чтобы я молчала? Хотите меня сломать, унизить, превратить в пустое место? Хорошо. Я буду молчать. Буду делать, что скажете. Но безмозглой куклой я не стану. Я не такая. И вы это знаете.

Повисает тяжёлая тишина. Его глаза темнеют, и на мгновение мне кажется, что он сейчас ударит, сделает что-то, чтобы заставить меня замолчать. Но он просто стоит, глядя на меня, и в его взгляде столько противоречий, что я не могу во всём этом разобраться.

– Убирайся, – говорит он наконец, отворачиваясь. – Завтра будет сложнее. И если ты ещё раз забудешься, последствия будут серьёзнее, чем штраф.

Я разворачиваюсь, распахиваю дверь и выхожу, не оглядываясь. В коридоре уже полно людей – офис ожил, началось утро, и я иду мимо них, стараясь не показывать, как сильно дрожат ноги.

Он хотел видеть меня слабой.

Но он забыл, что сам научил меня быть сильной.

И теперь эта сила – единственное, что у меня осталось.

Глава 5

Я сижу за своим столом, уткнувшись в монитор, и пытаюсь сосредоточиться на бесконечных колонках цифр очередного отчёта. И тут слышу её смех. Звонкий, беззаботный, такой неуместный в этом холодном офисе, что я невольно поднимаю голову.

Она идёт по коридору, как будто это подиум на Неделе моды в Милане, а не обычный двадцать восьмой этаж бизнес-центра. Высокая, стройная, в белом пальто, которое, наверное, стоит как моя годовая зарплата, с сумкой Hermès на локте и волосами цвета спелой пшеницы, струящимися по плечам идеальными волнами. Кожа безупречная, макияж – произведение искусства, улыбка – ослепительная. Она смеётся, говоря что-то в телефон, и этот смех звучит так легко, так свободно, словно она никогда в жизни не знала тревог и забот.

На её фоне – в моём поношенном костюме, с кругами под глазами, которые я пыталась замаскировать дешёвым консилером – я чувствую себя серой мышью рядом с павлином.

Она проходит мимо моего стола, даже не замечая меня, и направляется прямо к кабинету Дамиана. Не стучит. Просто открывает дверь, как хозяйка, и голос, полный нежности, доносится оттуда:

– Дарлинг, я соскучилась!

Дарлинг. Я сжимаю ручку так сильно, что чуть не ломаю её.

Я не должна реагировать. Это не моё дело. Дамиан может встречаться с кем угодно – нас ничего не связывает, кроме этого чёртова контракта. Но почему-то комок подкатывает к горлу, а внутри всё сжимается так болезненно, что становится трудно дышать.

Я возвращаюсь к отчётам, стараясь не слышать голоса, доносящиеся из кабинета. Не слышать её смех, его низкие реплики, интонацию, которую я не могу разобрать, но которая звучит мягко, почти ласково.

Проходит минут десять, и дверь кабинета открывается. Она выходит – эта совершенная женщина – и направляется прямо ко мне. Останавливается у моего стола, оглядывает меня с ног до головы, и на её губах играет снисходительная улыбка.

– Милочка, – говорит она, словно обращаясь к прислуге. – Сделай нам чай, пожалуйста. Дамиан любит зелёный, без сахара, а мне – чёрный с лимоном и мёдом. Думаю, ты справишься?