Мертвая тишина. Том 1

Денис Старый

Мертвая тишина. Том 1

Глава 1

Март 1999 года, Белград,Югославия

Я шагал по бетонкеаэродрома и то и дело тревожно поглядывал в небо. В вышине еще медленно таялибелесые инверсионные следы — автографы недавних пролетов натовскихстервятников. Каким-то чудом этот военный аэродром до сих пор не сровняли сземлей. Словно пока лишь пристреливались, брали в вилку. Либо на самом верхусуществовали негласные договоренности: дать коридор, чтобы отсюда могли улететьпростые граждане других стран. Ну, или такие, как мы — граждане не совсемпростые.

— Твою же... — сквозьзубы выдохнул я.

Ночной ливень щедро усеялбетон широкими лужами, и теперь мои дорогие, совершенно не патриотичныеитальянские туфли с противным хлюпаньем ушли под воду. По щиколотку...

— Фух… Чего нас такдалеко высадили? — проговорил идущий рядом офицер сопровождения, привычнымдвижением поправляя тяжелый автомат на плече.

Я улетал вместе сколлегами. Формально — как представитель дружественной страны, хотя по совестия наши государства никогда не разделял, участвуя от Беларуси в этой критическиважной операции. В конце концов, львиная доля сложнейших приборов для нашеймиссии изготавливалась именно в Гомеле, в закрытых цехах предприятия«Интеграл». Ну а я был скорее оперативником, специалистом по коммуникациям, чеминженером, хотя и разбирался в технике.

Я бросил взгляд на спиныидущих впереди коллег. Свои. Из той редкой породы людей, с которыми можно и вразведку, и за один стол, и даже спящими под этот самый стол — везде будетнадежно и комфортно. Бывают чужаки, с которыми вечно фильтруешь каждое слово,ведешь себя жеманно и осторожно, а здесь — удивительно родственные души. Миха,Серый, Макс. Именно так, по-простому, а не «Михаил Батькович» или еще как-то почину.

За плечами у нас ужехватало совместных передряг, в которых мы притерлись друг к другу намертво. Даи по прилету домой предстояла огромная совместная работа. Еще и немалопротоколов, которыми “обвешивают” в критически важных операциях, нас связывали.Так что... не коллеги, а побратимы.

Огромная тушатранспортника Ил-76 уже стояла под загрузкой. Вокруг суетились, бегалислуживые: счет шел на минуты, ведь в любой момент клятые натовцы, ведомыеамериканцами, могли начать новую волну налета.

— Вы Корзун? — спросилменя один из членов экипажа, подозрительно всматриваясь в раскрытые документы.

Да, такова моя фамилия.Но я лишь мрачно промолчал. Читать же умеет, зачем спрашивать? Я и сам непонимал, почему вдруг стал таким дерганым и злым. То ли тревожная чуйка завылагде-то на подкорке, то ли просто взбесился из-за того, что насквозь промочилноги. И эти черти на своих F-15 Орлах... Падальщики они, но не орлы!

— Значит, белорус, —констатировал офицер, пристально изучая мое лицо.

«Он что, дипломированныйспециалист-антрополог? — раздраженно подумал я. — По скулам и цвету глазнациональность вычисляет? Так я наполовину русский, если что».

— Предупрежден, — так ине дождавшись от меня словесного подтверждения, офицер сухо щелкнул корочкой ивернул документы.

Высоко в небе, на гранивидимости, блеснули силуэты американских бортов. Пока не бомбардировщики —разведчики, гады. Высматривают цели. Значит, скоро с моря полетят «Томагавки».Но я успокаивал себя тем, что улететь нам все-таки дадут. Нынешняя Россия —далеко не могучий Советский Союз, но ржавая ядерная дубинка в арсенале ещеимеется, с ней вынуждены считаться. К тому же здесь, на стоянках аэродрома,сейчас находилось больше русских самолетов, чем, собственно, югославских.

Местные МиГи стояли,выстроившись в ряд, словно грустные декорации для антуража. Хоть бы одинвзлетел, попытался отогнать натовские самолеты ДРЛО! Ведь пока агрессоры ещехоть немного «стесняются», ждут возможного жесткого ответа. А безнаказанность,как известно, порождает лишь новые преступления.

Внезапно все мы четверо —те, на ком лежала ответственность за груз, — синхронно повернулись в однусторону. К рампе Ила медленно подъехал погрузчик. Наш ящик.

Я цепко осмотрелся посторонам: нет ли лишних глаз возле самолета? По инструкции посторонних быть недолжно, но мало ли. В конце концов, и варварских бомбардировок в самом центреЕвропы быть не должно, а они есть.

Массивный стальной ящиксо скрежетом встал на роликовые дорожки, и лебедка с натужным воем быстрозатянула его в темное нутро крылатой птицы. Макс немедленно шагнул следом. Онпридирчиво осмотрел каждую грань контейнера, проверил свинцовые пломбы, с силойподергал массивные замки, затем нагнулся и проверил петли — не вскрывались липо дороге. Хотя, как по мне, для такого сверхсекретного груза инженеры могли быпридумать систему запирания куда надежнее.

Но главным ответственнымза физическую сохранность изделия был назначен Беркут — Максим АлександровичБеркутов. Хотя де-факто головой отвечали мы все. Система «Рубеж» была не простоуникальным устройством. Это был критически важный козырь для выживания идальнейшего развития Союзного государства России и Беларуси. Щит, созданныйименно для того, чтобы в будущем такие вот безнаказанные бомбардировки ниБелграда, ни любого другого города союзной нам страны стали невозможны.

— Ни пуха нам, — негромкосказал командир корабля, проходя мимо.

— К черту, — глухоответил ему Макс.

— К черту, — однимигубами, себе под нос, повторил я.

— Готов лететь в Россию?— вдруг спросил Макс-Беркут, так и оставшись сидеть на корточках возлеметаллического контейнера с «Рубежом».

— Макс! — нервноусмехнулся я. — Ты что, с ящиком разговариваешь?

Может, Беркут мне что-тои ответил, но я этого уже не услышал. По ушам с физической болью ударил такойрезкий, рвущий барабанные перепонки вой сирены, что я рефлекторно широко открылрот и зажмурился.

— Воздушная тревога! —истошно заорал командир экипажа. — По местам!

На бетонке закипелнастоящий ад суеты. Вот только что вокруг было почти пусто, а стоило взвытьсирене — изо всех щелей, будто потревоженные тараканы, брызнули люди. Преждевсего, местные сербы: они бежали и что-то отчаянно кричали. Я сжал кулаки.Господи, умел бы я управлять истребителем... Ну почему, почему МиГи невзлетают?!

— Ба-бах! — первый взрывоказался чудовищной, первобытной силы, сотрясшей саму землю под нашиминогами...

Гул двигателей стоялтакой плотный, что из пилотской кабины до нас долетали не столько звуки,сколько густые эманации нарастающей тревожности. Явно не всё шло гладко.

— Значит, рискнем! —сквозь рев турбин услышал я выкрик Макса.

Я тяжело опустился надесантную скамью и намертво вцепился в выступающий рядом металлическийпоручень. И внезапно успокоился. Как это ни странно, но в таких ситуациях наменя безотказно действовала старая поговорка: «Двум смертям не бывать, а однойне миновать». Я лишь на секунду задумался, чем могу сейчас помочь экипажу.Ответ был очевиден: ничем. Ну, тогда расслабляемся, наслаждаемся полетом иждем, пусть даже и безуспешно, длинноногих стюардесс с прохладительныминапитками.

Макс-Беркут вернулся изкабины в грузовой отсек. Лицо у него было озадаченное, желваки ходили ходуном,но паники не было и в помине. Ни у кого из нас. Не робкого мы десятка. Робкиеребята сейчас сидят на уютных диванах и смотрят за творящимся в Югославиикровавым кошмаром по телевизору.

Тяжелый самолет шел навзлет натужно, с надрывом, словно с трудом продирался сквозь невидимые вязкиесети, но всё-таки шел...

— Чёрт, давай же! Ну! —не выдержав, выкрикнул Серега.

Борт ощутимо тряхнуло, имы все как по команде тревожно покосились на закрепленный ящик с «Рубежом».

— Ба-бах! — где-то совсемрядом ухнул очередной разрыв.

А дома меня ждет молодаяжена. Беременная. Вот прибуду... Нет, сразу домой не получится. Впереди ещеадски много работы с «Рубежом». Но она поймет, она у меня понятливая. Пусть исвято верит, что я скромно тружусь в министерстве образования, даже недогадываясь, что это лишь надежное прикрытие.

Я схватился второй рукойеще и за брезентовую стропу, когда многотонная машина, наконец, с ревомоторвалась от истерзанного бетона.

Макс, глядя в никуда,что-то быстро шептал себе под нос — вряд ли православную молитву. Может,шаманский ритуал исполнял? Шучу, конечно. Но в моменты смертельной опасности изапредельного напряжения внутренний юморок просыпается тот еще — черный,защитный.

— Есть отрыв!

— Уходим! Хрен вам!

Мужики радостно кричали,сбрасывая оцепенение, ну и я отрываться от коллектива не стал.

— Ура! — закричал я наше,постсоветское, самое правильное слово.

— А помирать намрановато, — криво усмехнулся Макс.

— Есть у нас еще домадела… — подхватил фразу Миха.

— Главное, чтобы молодаяузнала, какой у парня был конец, — вставил и я свою циничную копейку в общуюпоэзию выживших.

Ил набирал высотунеохотно, тяжело. Как будто кто-то привязал к хвосту самолета гигантскуюрезинку, и она растягивалась до предела, но никак не отпускала.

Зря я, кстати, гнал насербов. В круглом иллюминаторе мелькнули стремительные силуэты — совсем рядомпрошли МиГи сербских ВВС. Ну, хотя бы теперь пиндосы не будут битьбезнаказанно, как в тире.

— Так они сопровождают! —выкрикнул я, испытывая немалую гордость и радость за братушек.

Но с другой стороны,холодный рассудок подсказывал: натовцы мгновенно обратят внимание нанеповоротливый транспортник, который так тщательно опекают сербскиеистребители. Спасибо братушкам, конечно, но мишень мы теперь первостепенная.

— С-сук! Только бы выйтииз зоны и набрать безопасную высоту, — процедил Миха.

И тут нас снова рвануло.

Удар пришел прямо вхвост. Страшный толчок швырнул самолет. Я так резко дернул рукой, вцепившись впоручень, что с тошнотворным хрустом вылетел сустав, а в следующую секунду меняи вовсе сорвало с десантной скамейки. В отсек мгновенно ворвался ледянойсквозняк, и надсадный рев моторов начал захлебываться в жутком свисте воздуха,бьющего из пробоин.

— Пробоина! — заорал я,стараясь хоть как-то привстать с прыгающего пола и слепо хватаясь свободнойрукой за стропу.

Самолет начал крениться,заваливаясь на крыло. Перегрузка словно припечатала меня к борту. Внутрьгрузового отсека хлынул морозный воздух вперемешку с едкой гарью. Летуныотчаянно пытались выровнять подбитую машину, но тяжелая птица уже неотвратимоклевала носом. Из кабины пилотов доносились крики. В них не было отчаяния илибабьей паники — только сухие команды, но разговаривать в таком чудовищном шумебыло нереально, приходилось орать на разрыв голосовых связок.

Я проводил взглядомБеркута. Этот железный мужик умудрился даже в таком крутом пике, перехватываясьруками за стропы, добраться по наклонной палубе до бортового техника поавиационно-десантному оборудованию.

— Что там… скаж... мы...пада...? — сквозь свист и грохот я уловил лишь обрывки слов Макса.

Но всё и так былопредельно ясно. Вероятность того, что моя молодая жена не увидит конец парня,стремительно приближалась к ста процентам. А жаль... Но «Рубеж»? Что будет сним? Где мы вообще сейчас падаем? Над Балканами. Сколько-то минут мы успелипролететь. Над Черногорией? Или уже через Словению пошли?

Я встретился глазами сСерегой. Молча кивнул ему. Он кивнул в ответ. На его губах играла скупая,жесткая улыбка — именно так, как и подобает встречать мужественному человекунеизбежную смерть. Перевел взгляд на Миху — на его лице застыла та жеобреченная, но спокойная решимость. Никто не паниковал. Мы будем держать лицодо самого конца... Так и нужно. Эх, молодая...

Вдруг в жуткую какофониюразрушающегося самолета вмешался еще один звук. Тонкий, нарастающий гул...исходящий от металлического ящика с «Рубежом». Беркут, оказавшийся рядом сконтейнером, тоже замер и вслушивался. Значит, мне не показалось. Контузия тутни при чем.

— Свет... Свет, твоюже... — прошептал я, но в этом ревущем аду меня вряд ли кто-то услышал.

Сквозь щелибронированного ящика с секретной аппаратурой начал пробиваться пульсирующий,неземной свет. Такого просто не могло быть. Внештатная сработка! Самолет в штопорепродолжал терять высоту, а я в эти секунды не мог определиться, что именносейчас волнует и пугает меня больше: неизбежный удар о землю или этотаномальный свет от мертвого «Рубежа». Наверное, всё-таки свет.

— Коды?! Миха, ты вводилкоды?! Кто-нибудь вводил коды?! — истошно выкрикнул я, но мой голос потонул вгрохоте.

Ослепительная, нестерпимояркая вспышка заставила меня крепко зажмуриться. И открыть глаза я уже неуспел.

Темнота...

***

Республика Беларусь,южная окраина города Гомель, наше время

Ледяные капли лупили полицу с пролетарской ненавистью в буржуазии. Я разлепил веки. Темнота, дождьи... маленькая жаба, которая таращилась на меня с явным неодобрением. Я ейчто-то обещал? Жениться? Так женат. Стоило мне моргнуть, как она тактичносвалила в кусты. Обиделась, наверное, царевна-лягушка.

Лежал щекой в грязи.Правый бок ныл так, словно по нему проехался асфальтоукладчик, но, осторожнопошевелив конечностями, я с удивлением понял: переломов нет. Даже скорая непонадобится. Стоп... Какая, к черту, скорая? Я же падал в самолете надБалканами. Выбросило взрывом? Но тут же своя скорая? Протокол...

Во тьме вдруг, словномаленькие фонарики, зажглись два желтых огонька. Или это игра света? Не такдалеко вроде бы проехала машина с включенными фарами.

Я замер. Лишь глазалихорадочно шарили по грязи в поисках хорошего дрына. Волк. В памяти некстативсплыли байки из моего нового гомельского микрорайона — перед самым отлетом назадание, говорили, что там волки совсем оборзели и начали жрать людей.

Но этот-то волк —югославский! Палок поблизости не было. Пальцы нащупали лишь увесистый кремень —из тех, какими моя теща заряжала воду у телевизора во время сеансов Чумака иКашпировского. Отличное оружие против хищника. Нет, не теща, – она неплохойкорм. Но если заряжен камень тещиной энергией, так и вовсе – оружие массовогопоражения. Теща у меня еще та атомная электростанция.

Я приготовился дорогопродать свою жизнь, да хоть зубами грызть зверюгу. Но волк как-то странно наменя посмотрел. В его глазах мелькнуло то ли узнавание, то ли глубокаябрезгливость. Или... просьба о помощи? Может не время к нападению, зверь сыт?

Он повернулся ко мнеплешивым задом и трусцой растворился во тьме. Судя по шороху, зверь был неодин. Умные твари. Поняли, что с помятого меня взять нечего, ну или дорогообойдется зверюгам общение со мной. Но что-то тут было не то... странно велсебя зверь.

Я вцепился в стволмолодой елочки и со стоном поднялся. В сумерках у корней блеснули мокрые шляпкимаслят. Эх, сейчас бы по грибы... Но выживать и собирать грибочки где-нибудь вСловении — так себе идея.

В голове набатом забиласьтревога. Провал миссии! А пацаны? Миха, Серый, Макс... Как они? Неужели я одинвыжил? А как же перевод в Минск, четырехкомнатная квартира от «министерства»,жена, которая вот-вот должна родить? Стоп. Отставить панику. Живой — уже чудо.А дальше связь и действия по протоколу.

Я оглядел себя подпроливным дождем.

— Красавец! — мрачноусмехнулся я.

Пиджак порван в трехместах, правый рукав держится на честном слове. Штанина разошлась по шву такудачно, что лишь чудом не проветривалось самое ценное мужское достояние.Явиться в таком виде к братушкам-сербам — значит, опозорить державу.

— Вот сербы удивятся, —пробормотал я. – Подумают, дикари прилетели.

Так да, дикари к ним иприлетели, только не на “сушках” или “мигах”, а на “стелсах” и “эфках”. Ибомбят.

Я полез во внутреннийкарман и достал гордость Конторы — новенький, неубиваемый мобильник “Ericsson”.Связи, естественно, не было, а экран был мертв. В Гомеле далеко не во всехместах мобильная связь ловила, так что зря доставал аппарат.

— Калашников лучше, онбезотказный, — философски заключил я, пряча бесполезный кусок пластика обратно.

Надо было выбираться клюдям – это единственно верное решение.

До трассы оставалосьметров четыреста. Я выбрел на обочину, тяжело дыша, и замер.

— Что за...

Мимо с влажным шипениемшин пронеслась машина. Какая-то странная, дутая, с непривычно плавными обводами— точно не моя «Ауди-бочка». Я таких отродясь не видел. Наверное, стоитбезумных денег. И кто в разбомбленной Югославии может позволить себе такуюроскошь?

Но не успел я переваритьэту мысль, как следом пролетели вторая и третья машины. Точно такие жеинопланетные! На одной я успел разглядеть совершенно незнакомый логотип. Джили?Что за марка? Я медленно повернул голову.

— Чернигов 105 км, —вслух прочитал я указатель, тупо глядя на знакомый синий щит. А рядом белелатабличка поменьше: — Поселок Цагельня.

Я стоял под дождем ичувствовал, как земля уходит из-под ног. К такому меня не то что жизнь, дажеспецкурс при Академии КГБ не готовил.

Это был Гомель. Самаяюжная окраина города, возле знака на въезд в город. И елки эти показалисьзнакомыми, хотя и гораздо выше, чем я помню. Я был дома.

Но как?! Почему?!

Впрочем, с присущим мне встрессовых ситуациях идиотским юмором я тут же мысленно возмутился: раз уж менякаким-то чудом телепортировало с Балкан на родину, то почему не прямо в теплуюпостель к беременной жене, а в эти мокрые кусты?!

Я огляделся, узнаваяместность. Странно. Когда я улетал, здесь было пустое поле, частично засыпанноегравием под какую-то стройку. А сейчас — настоящий питомник из подросших елок.

Мимо с ревом пронессяогромный, агрессивного вида... как это... пикап. Кажется, «Тойота». Охренеть,заверните две! Откуда здесь столько новейших иномарок? Ладно, успокоил я себя.Граница с Украиной рядом, может, перегонщики колонну ведут. А вон и родная«шестерка» тащится, скрипя ржавыми рессорами. Фух. А то я уже начал думать осовершенно невозможном.

Я знал, в какой стороненаходится мой строящийся микрорайон. И пошел быстро, почти бегом, подгоняемыйдождем и липкой, нарастающей паникой.

Вскоре впереди показалосьздание ГАИ. Но... какое-то странное запустение. Вместо привычного поста сиялаяркая вывеска автосалона «Лада». А рядом выросла космического вида заправка.Меня не было всего три месяца! Когда успели?!

— Да, развиваемся, —нервно сглотнул я, глядя на сияющие витрины заправки, внутри которой, к моемуизумлению, работал целый магазин.

Дальше я шел, стараясь несмотреть по сторонам. Мозг просто отказывался обрабатывать поступающуюинформацию. По лужам я шлепал дорогими туфлями, все такими же, непатриотичными, итальянскими. Не обращал внимания на порванный пиджак, саднящееребро и иссеченное ветками лицо.

Я срезал путь черезлесок, краем глаза отметив шикарную спортивную площадку с полем длямини-футбола, которой отродясь тут не было, и вышел на знакомую тропинку ксвоему микрорайону.

Вышел — и остановился.

На краю тропы стоялсеребристый тополь. Огромный, толстый, насколько только могут вырасти подобныедеревья, взрослый тополь. А был юнцом.

— Нет... — вслух сказаля. В груди похолодело. Стадия отрицания включилась на полную мощность.

Но многие факты билинаотмашь, да все по мордасам, не жалея. Я отлично помнил это дерево! Я гулялздесь со своим ротвейлером Цербером. Псу очень нравился этот саженец — от силыдва метра в высоту, — и он не ленился задирать на него лапу каждую прогулку.Видимо, удобрения пошли на пользу — вон как дерево вымахало... за сколько лет?!

Я поднял взгляд на своймикрорайон и сдался. Стадия принятия обрушилась на меня бетонной плитой.

Когда я улетал вкомандировку, здесь сиротливо торчали два одиноких дома, нелепо возвышаясьпосреди пустыря, как «Три тополя на Плющихе». Сейчас же передо мной раскинулсяогромный, плотно застроенный жилой массив. Десятки многоэтажек. Вон одиногромный магазин, через сто метров — второй. Зачем столько?!

Слева вытянулись рядыгаражей. Я на автопилоте побрел к своему дому, который с трудом узнал в этомцарстве бетонных конструкций. Миновал яркую вывеску «Соседи» — странноеназвание для постсоветского модного продмага. Рядом стояли уютные скамейки,заботливо обсаженные подросшими кленами.

Я решительно зашагал ксвоему подъезду. Что такое домофон, я, слава богу, знал — их как раз началиустанавливать тогда... словно бы вчера. Но, видимо, десятилетия назад.

Однако этот аппаратоказался странным. Не привычный кнопочный с кодом, а какая-то гладкая панель. Янашел нужные цифры и решительно нажал номер своей квартиры.

Гудки... еще гудки...

Я поднял голову ипосмотрел на ночное небо, затянутое тучами. Да, ночь, не глубокая, до полуночи,но темно.

Я стиснул зубы и нажалкнопку вызова еще раз.

— Кому там не спится? —раздался из динамика хриплый, недовольный мужской голос.

В груди мгновенновспыхнула ярость.

— А ты кто такой?! —рявкнул я в ответ. — Лена где?!

Ревность обожгла изнутри,но тут же была безжалостно потушена холодным рассудком. Если мои догадки верны,и этот чертов тополь вымахал не за три месяца... Времени прошло слишком много.

— Дверь открыта, —равнодушно сообщил мне механический женский голос домофона, и замок щелкнул.

Я рванул внутрь. Забывпро саднящую ногу, не обращая внимания на одышку и резкую боль в отбитыхребрах, я взлетел по ступенькам на свой этаж.

И замер.

Номер квартиры — мой.Расположение — мое. А вот дверь... Дверь была чужая. Тяжелая, стальная, какуювпору ставить на бункер, а не на типовую панельку.

Я стоял перед ней, тяжелодыша, и спиной чувствовал, как меня настороженно разглядывают в глазок. Сквозьтолстый металл доносилось приглушенное бормотание — там, внутри, кто-топереговаривался.

Сердце гулко екнуло иушло куда-то в пятки, когда в замке лязгнул ключ.

Дверь медленнораспахнулась.

Тяжелая, звенящая пауза.Воздух в подъезде словно заледенел.

Вдруг женская рука сосвистом летит в направлении моей щеки. Рефлексы сработали быстрее разума — ямягко, но жестко перехватываю тонкое запястье.

Смотрю в расширенные отневыносимого ужаса глаза. Лена... Моя Лена. Такая, какой я в шутку представлялее в бальзаковском возрасте. Ее невероятная красота не увяла, нет. Она простостала... другой. Зрелой. С сеточкой морщинок в уголках глаз, с тяжестьюпрожитых лет во взгляде. От этой зрелой красоты, от боли, плещущейся на дне еезрачков, мне захотелось выть. Самый близкий мой человек после мамы...

— Ты... зачем пришел? —ее голос сорвался на сиплый шепот. — Ты где был? Ты... — Она дернулась, словноот удара током, пытаясь осознать немыслимое. — Ты кто вообще такой?!

Вырвав руку, Ленаотшатнулась назад. За ее спиной, нелепо переминаясь с ноги на ногу и явно желаяслиться с обоями, топтался мужичок. Обрюзгший, в безразмерном махровом халате,из-под которого выпирало солидное пузо. В свете прихожей его влажная залысинаблестела так, что можно было не включать лампочку. А на ногах... тапки.Пушистые тапки с медвежьими мордами. Настоящий раскормленный домашний питомец.

Буря эмоций, зародившаясягде-то в солнечном сплетении, грозила разорвать мне грудную клетку. Я с трудомзаставил себя отвести взгляд от Лены. Видеть ее такой — постаревшей, сломленнойэтим моментом — было физически больно.

— Вадик, мать твою, нусделай что-нибудь! — истерично крикнула Лена, не сводя с меня безумного, затравленноговзгляда.

Вадик нервно погладилблестящую плешь. Для полноты картины ему оставалось только оголить пузо изадумчиво его почесать. Но он лишь глубже вжался в коридор.

— А что я сделаю-то? —жалобно, почти по-бабьи пискнул он.

— Тогда иди на хер, Вадик!— выплюнула Лена с такой ненавистью к его ничтожности, что тот аж икнул.

Я понимал. В эту секундуее благополучная, выстроенная заново жизнь просто рассыпалась в прах. Она сновапосмотрела на меня. Ее грудь тяжело вздымалась, губы дрожали. Слезы, которыеона так долго прятала, наконец прорвались.

— Ты же умер! Ко мне изминистерства тогда приходили... Гроб закрытый был...

Мы стояли и молчали. Двоебесконечно близких и навсегда чужих людей. Что я мог ей ответить? Сказать, чтоя словно за хлебом вышел, а вернулся — и тут лысый Вадик в тапках-медведях, амоя любимая девочка стала старше меня? Намного старше.

— Мам, ну что за кринж? Уменя майнинг тишины в «Молчунах» сбился! Я уже почти монету подняла! — раздалсянедовольный голос из комнаты, которую мы с Леной когда-то выбрали как нашубудущую спальню.

В коридор вывалиласьдевчонка-подросток лет шестнадцати. В коротких шортах и майке в облипку — втаком виде к незнакомым мужикам не выходят. Но мне было плевать на ее вид. Ввисках стучал метроном. Шестнадцать лет... Она не моя. Точно не моя дочь. Ведькогда я улетал, Лена была беременна... А где мой ребенок?! Сколько же, матьвашу, лет прошло?!

— Пошла вон в комнату иоденься! — сорвалась на истеричный визг Лена. Девчонку как ветром сдуло.

Я перевел пустой, потяжелевшийвзгляд на трясущегося мужика в халате.