Кривой переулок, дом 8. Премия им. А. П. Чехова

Ее доверием не злоупотребляли. И насчет освобождения от работы, и насчет пользования телефоном. Но знали, что на крайний случай такая возможность есть.

По телефону вызывали только «скорую». Потому что и звонить-то было особенно некому. Мало кто из знакомых мог похвастаться наличием домашнего телефона. Потому при необходимости о чем-то договориться созванивались обычно по рабочему.

Если же все-таки нужно было с кем-то связаться, то пользовались телефоном-автоматом. Три ближайших кабинки стояли на улице Разина, нынешней Варварке, там, где уличный парапет упирается в боярские палаты.

Если же требовалась междугородная связь, то шли через Красную площадь на улицу Горького, на главпочтамт, где располагалось ближайшее для нас почтовое отделение.

Междугородние переговоры были целым событием. Сразу вызвать абонента было нельзя. Поэтому делали заказ. Порой – за несколько дней. И на определенный час. Приходили раньше, ждали. Разговор вполне мог и не состояться по разным причинам. Абонент не явился. Или пропала связь.

– Нет соединения! – непонятно объясняла телефонистка.

Поэтому между городами обычно общались с помощью писем. Это было много дешевле, почти бесплатно. Тогда еще не было «Почты России», и письма приходили быстро и четко.

Телевизор

Первый телевизор в доме появился у Лобановых. Это был «КВН» – большой полированный ящик с матерчатой сеточкой впереди, в середине которой размещался маленький экран размером в половину тетрадного листка.

Телевизор поставили в большой комнате, на комоде. Перед экраном расположили круглую стеклянную линзу в металлической оправе. В нее заливалась дистиллированная вода. Она увеличивала изображение.

Кронштейн оправы заходил под телевизор. Линзу можно было двигать взад-вперед, меняя резкость картинки. Изображение считалось черно-белым. На самом же деле оно состояло из разных оттенков синего: от серо-голубого до густо- синего, почти черного. На линзу наклеивали прозрачную пленку с радужными разводами. Это называлось «цветной телевизор».

Картинка часто была нечеткой, «плыла». Иногда срывалась совсем. На экране появлялась крупная рябь. Телевизор настраивали – крутили в разные стороны «усы» антенны, стоящей на телевизоре.

Мы, малышня, рассаживались кучкой на полу, на ковре. Вовка Лобанов на правах хозяина устраивался на самом удобном месте – по центру. Рядом с ним – его младшая сестра Маринка. Остальные – кто где успел.

Смотрели мы только исключительно фильмы. Кино гораздо удобнее было смотреть в клубе, где мы это и делали раньше всегда. Но там надо было покупать билет. На детский утренний сеанс еще можно было выпросить у родителей десять копеек, а уж добиться этого на вечер, когда цена доходила до тридцати копеек – это была целая проблема. Зато в телевизоре все это было бесплатно. Выпрошенным же у родителей деньгам можно было найти более достойное применение. Например, съесть стаканчик плодово-ягодного мороженого, которое стоило всего семь копеек.

С боковых мест экран просматривался плохо, с искажением. А может и фильмы показывали не самые интересные. Или нам не хватало терпения из-за детской непоседливости. Как бы то ни было, телевизор увлек нас лишь на первых порах, как диковинка. Мы не всегда досиживали до конца фильма. Посиделкам у телевизора мы предпочитали улицу…

Чердак

Все проходит. Все пройдет. Непременно пройдет.

Сколько бы не утверждали, что умный человек учится на чужом опыте, не верю в это. Каждый человек учится только на своем.

Знаю за собой одну особенность – воображение. Иногда оно помогает, иногда – наоборот. Особенно, если случается неприятность. И тогда оно услужливо рисует картины всевозможных последствий. И почему-то всегда – в темных тонах и красках. А подчас нагнетает ситуацию так, что положение представляется безвыходным. Все плохо, все безнадежно. Опускаются руки, охватывает отчаяние и обреченность. Выхода, кажется, нет, спасение невозможно.

К великому своему счастью, еще с детской поры научился бороться с этой напастью.

Во дворе нашего дома приютился двухэтажный особнячок. Задней стенкой он примыкал к торцу соседнего дома, в котором располагалась тюрьма. Окнами фасада смотрел во двор.

Когда-то он был ярко-желтого цвета, красивый и нарядный. Время изрядно потрепало его. Он обветшал. Краска выцвела и поблекла. Штукатурка местами выкрошилась, обнажая, как кости скелета, рыжую кирпичную кладку. Он стоял унылый и скучный, и походил на старого, больного и никому не нужного человека.

Входов в особнячок было два. Оба – по бокам. Один, на первый этаж – напротив нашего подъезда. Другой, на второй – с противоположной стороны. Наверх вела расшатанная деревянная лестница в пятнах темно-зеленого мха по краям и покосившимися в разные стороны деревянными перилами, словно раскинутыми в пляске руками.

Этот дом давно привлекал мое внимание. В нем был чердак, о чем свидетельствовало слуховое окно посередине крыши. Он-то и был предметом моего интереса.

Я зачитывался приключенческой литературой. Мне всюду чудились тайники и клады. Среди мальчишек ходили разговоры о спрятанной где-то в окрестностях Кремля библиотеке Ивана Грозного. Зарядье и было такими окрестностями. А потому мне и казалось, что именно там, на чердаке этого невзрачного домишки и могут обнаружиться следы этой библиотеки.

В углу, в куче мусора валяется покрытый пылью, забытый и заброшенный всеми сундук, к котором лежит, свернутая в трубочку, карта подземелья, на которой крестиком помечено заветное место. Я мысленно откидывал крышку, разворачивал ветхий свиток, и сердце сладко замирало в предвкушении будущего торжества. О своих догадках я никому не рассказывал. Пусть это будет мое, только мое открытие.

Попасть на чердак можно было двумя путями. Один – через второй этаж. Путь простой, но недоступный. Там обитали люди. Входную дверь держали запертой. И вряд ли пустили бы постороннего. Тем более, такого мальчишку, вроде меня. Да и что я им мог сказать о причинах своего визита?

Существовал и другой путь. Более сложный, зато не требующий никаких разрешений. Забраться на крышу и через слуховое окно проникнуть на чердак. Из нашего подъезда, из окна на лестничной площадке на крышу особнячка была перекинута металлическая лестница. Расстояние между домами было около трех метров.

Сложность состояла в том, что до лестницы сначала надо было добраться. Окно располагалось высоко. Я едва дотягивался до подоконника вытянутыми руками.

Однажды возле магазина что-то выгружали из деревянных ящиков. Их не успели убрать. Они валялись без присмотра, и я стащил один из них.

С ящиком у меня получилось удачно. Я подтянулся, вскарабкался на подоконник и распахнул окно. Поток воздуха толкнул меня в грудь. Я глянул вниз, и у меня перехватило дыхание. Земля находилась очень далеко. Мы жили на первом этаже. Я никогда не видел ее с такого расстояния. Зато крыша из оцинкованного железа, влажная и блестящая после недавнего дождя, казалась совсем близко.

Теперь можно было рассмотреть и лестницу. Она представляла собой две узкие ржавые металлические полоски, между которыми крепились поперечины из круглого прутка. Лестница выглядела хлипкой и ненадежной, но я сам видел однажды, как по ней перебирался взрослый мужик. Это меня воодушевило. Я аккуратно начал движение.

Со стороны мои движения напоминали перемещение гусеницы. Я вытягивал руку и хватался за прут. Потом переносил вперед другую руку и по очереди передвигал ноги. При этом я все время грудью и животом опирался на оставленную поперечину. Вниз я старался не глядеть.

Мне удалось добраться почти до конца. И тут меня поджидал сюрприз. Последняя перекладина находилась уже на крыше, а предпоследней – не было вообще. Это значило, что передвигаться как прежде я не смогу. Мне придется ползти по боковым полосам, и опоры для тела у меня не будет.

На земле я выполнил бы этот маневр ничуть не задумываясь. Но тут, на высоте! Но и не отступать же! Я медленно, очень медленно и осторожно, по чуть-чуть перебирая ногами и руками, двинулся вперед. Дотянулся до последней перекладине и животом вполз на крышу.

Это была безоговорочная победа. Слуховое окно находилось неподалеку. Я встал, выпрямился и сделал пару шагов по наклонному скату крыши. И тут случилось непредвиденное.

То ли мои ботинки оказались скользкими, то ли крыша не до конца высохла, то ли я просто расслабился. Мои ноги повело. Я взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие. Не удержался и грохнулся на спину.

Мена потащило к краю крыши. Я упирался каблуками ботинок. Тормозил руками. Все было бесполезно. Меня неудержимо влекло вниз. Падение казалось неминуемым. Я приготовился падать с шестиметровой высоты на твердую жесткость асфальта. В голове ясно и четко возникла картина моего ближайшего будущего.

Сломанные ноги. Торчащие обломки костей. И лужа густой, липкой крови, хлещущей из меня. В лучшем случае – больница, кровать, гипс. И – прощай лето. А может и вообще все. Вдруг мне не успеют оказать помощь, и из меня вытечет вся кровь.

Все это мгновенно пронеслось в сознании. Мне стало жарко. Лицо покрылось потом. Я сжался в комок, приготовившись к неминуемому. И в этот самый момент мои ноги во что-то уперлись, и мое сползание остановилось.

Я лежал на спине, не шевелился, боясь сделать хоть какое-то движение. Надо мной висело синее-синее небо. По нему важно и степенно, неспешной чередой проплывали белые пушистые облака, похожие на комки ваты, которыми дома украшали новогоднюю елку.

Они словно участвовали в некоем представлении, где небо было сценой, а они – артистами. Они, как из-за кулис, появлялись из-за стены одного дома и, показав себя, скрывались за стеной другого. Они возникали из ниоткуда и уходили в никуда. Их плавное, спокойное, несуетливое движение завораживало и убаюкивало. Это были не просто облака, и они не просто двигались по небу. Это был как бы символ времени, непрерывно и безостановочно текущего в одну сторону. Меняющего все вокруг. Переводящего всякое событие из настоящего в прошлое.

Все проходит. Все пройдет. Непременно пройдет.

Я вспомнил, как год назад сломал руку, играя в футбол Побежал за мячом, догнал, наступил на него и упал на спину. Подставил руку и получил перелом. Ну и что? Походил с гипсом. Да, неудобно, мешал. Но это ж не навсегда. Поносил, гипс сняли, и я почти забыл об этом происшествии. Вот и сейчас. Не умру же я, потому что не умру никогда!

Ну, сломаю кость. Ну, поставят гипс. А потом все пройдет, и мне его уберут. Зато я не поеду в пионерлагерь и смогу читать дома хоть целыми днями. Поэтому не надо паниковать и впадать в отчаяние. Как-то оно разрулится.

Вряд ли я мог тогда оформить возникшее чувство словами. Но главное – что родилось это ощущение. Что все пройдет. Мне стало легче. Пот на лице высох. Спиной я ощутил холод железа. Заработала голова. И сами собой родились варианты возможных действий.

Можно было кричать, звать на помощь и этим привлечь людей.

Можно было тупо лежать и ждать. Крыша была достаточно крутой. Рано или поздно меня бы увидели с земли и выручили.

Это были надежные и безопасные варианты. Но – плохие. Как потом оценит мой поступок наша дворовая команда? Слабак, испугался, значит, трус. Не смог справиться сам, значит, глупый. Надо было выбираться самостоятельно. Вопрос: как?

Возвращаться назад, к лестнице – плохо. Там никакой опоры по краю не было и запросто можно было сорваться вниз. Оставался вариант со слуховым окном и чердаком, про который я совсем забыл.

Я скосил глаза в сторону. Вдоль всей крыши, по ее краю тянулся снегозащитный бортик. Он-то и остановил мое падение. А стало быть должен выдержать и дальше. Так я решил.

Я осторожно перевернулся на живот. Потом на спину. Потом – снова на живот. Слуховое окно оказалось прямо надо мной. До него оставалось совсем немного. Но со скользкими ботинками мне это расстояние никак не преодолеть.

Я опять перекатился на спину. Облака надо мной все такой же стройной вереницей неторопливо и беспечно проплывали по небу и самим ритмом своего движения как бы подчеркивали, что я все делаю правильно. Меня это ободрило и вселило уверенность.

Я согнул ногу в колене, подтянул в себе и развязал шнурок на ботинке. Стянул его и отбросил ногой вниз. То же самое проделал со вторым ботинком. Правда, не так удачно. Он застрял у бортика. Мне было все равно. Я перевернулся на живот и по-пластунски пополз к окну. Ладонями цепляясь за холодное железо, изо всех сил вжимаясь в него телом. Голые подошвы ног не скользили. Вскоре мне удалось достичь слухового окна.

Я обхватил его угол руками. Меня обуял дикий восторг. У меня получилось! У меня все получилось! Но радоваться было рано. Окно было заперто изнутри. И сколько я не давил на его створки, оно не открывалось.

Но я был на подъеме и знал, что делать. Я обернул руку курткой и выбил кусок стекла. Окно держалось на старом, заржавленном шпингалете. Мне пришлось с ним повозиться, пока справился.

Чердак тонул в густой, непроглядной тьме. Свет едва проникал внутрь и освещал лишь небольшой кусок пола, покрытый пылью. Я осторожно влез, отведя ноги в сторону, чтобы не пораниться осколками стекла. Чиркнул спичками. В их неровном, колеблющимся свете проявился каркас кровли из толстых бревен, небольшие кучки мусора, припорошенные пылью.

Искать здесь что-то было абсолютно бессмысленно. Никаких крупных предметов, хоть приблизительно похожих на сундук, не наблюдалось. К тому же голыми ногами можно было легко наступить на невидимый гвоздь.

Надо было выбираться. И тут мне снова повезло. По тонким светлым полоскам я обнаружил люк в полу, ведущий в жилую часть. Он оказался заперт. Крышка не поддавалась. Куском деревяшки я забарабанил по люку. И снова высшие силы поддержали меня. В доме оказалась полусумасшедшая старуха баба Дуня.

– Ты кто? – испуганным голосом спросила она.

– Мареев я, из семнадцатой квартиры.

– Виталька что ли?

– Я Лешка.

– А, Виталька. Я узнала. Вот отцу твоему дяде Грише расскажу, где ты лазишь.

У меня ума хватило догадаться, что она путает меня с моим дядей, маминым братом дядей Витей.

– Да, да, расскажи! Только выпусти меня, пожалуйста.

– Как же, выпустила! А вдруг врешь?

– Не вру, тетенька, миленькая, открой!

Она еще долго упиралась. Еле-еле, с большим трудом я все-таки уговорил ее.

На улице я не встретил никого. Благополучно добежал босиком до квартиры. Ботинок, который упал на землю, я отправил в мусорный бак. Родителям вечером сообщил, что ботинки порвались, и я их выбросил. Мама ругалась. Ботинки можно было починить, и я проносил бы их еще сезон.

О своем приключении я никому не рассказывал. Что-то пыталась сообщить баба Дуня. Ее не слушали все знали, что у нее проблемы с головой. А у меня появился новый и очень важный опыт. Теперь я твердо знал, что все плохое, что случается в жизни, проходит, пройдет, непременно пройдет. Как и хорошее, в чем я убедился много позже.

Подъезд

Наш подъезд в доме был крайним. Вход в него находился в углу двора. А подход к нему представлял собой как бы узкий, глухой коридор.

С одной стороны его ограничивала стена нашего дома, с другой – боковая стенка расположенного во дворе двухэтажного особнячка. А впереди, перекрывая свет, замыкал проход глухой торец дома номер десять – соседнего с нашим.

Солнце сюда не проникало никогда. Здесь всегда царил полумрак, который, едва вечерело, сгущался в темень, слабо подсвеченную горящими окнами.

Зимой снег во дворе не убирали. Жильцы просто затаптывали его. Он оседал под ногами. Спрессовывался льдистым пластом. И на подходе к подъезду удерживался почти до середины мая.

Это было самое жутковатое место во дворе. Наш дом и соседний дом десять смыкались углами. Но не до конца. Между ними оставался просвет в метр шириной, забитый щитом из досок.

Доски от времени почернели и рассохлись. В них образовались щели, через который просматривался чужой двор. Там люди в черных робах метлами мели асфальт.

Дом десять был тюрьмой. И люди, которые там трудились, были преступниками. И это было страшно.

Деревянный щит не выглядел надежной защитой. Если бы кто-то из сидельцев задумал бежать, он мог сделать это без особого труда. Выбил бы плечом хлипкие доски и возник бы в проеме в полный рост.

Воображение услужливо рисовало облик разбойника – усатого, бородатого, с взлохмаченными волосами и обязательно пестро одетого. В синих штанах, красной атласной рубашке и желтом шейном платке. Он непременно должен быть одноглазым. А за поясом у него должен висеть большой черный пистолет.

Почему так? Да потому что именно так описывались пираты и разбойники в приключенческих книгах, которыми я зачитывался в ту пору.

К счастью, реальный побег подобным образом был вряд ли возможен. Тюремный двор находился значительно ниже нашего. Чтобы добраться до щита требовалась лестница. А где ее взять арестованным? Да и выглядели они достаточно мирно. А уж про экзотическую одежду я и не говорю. И это меня немного успокаивало.

Но – одно дело все понимать и делать соответствующие выводы. И совсем другое – давать волю фантазии и воображению, что происходило со мной порой помимо моей воли.

На пути к квартире меня встречала подъездная дверь. Она состояла из двух створок. Одна – поуже – была постоянно застопорена шпингалетами. Ее открывали только когда требовалось внести крупную вещь, вроде мебели. Другая – пошире – являлась рабочей.

Это вторая была необычная дверь. Она иногда казалась мне живой – упрямой и своенравной. Она висела криво, с перекосом. И всякий раз громким стуком сопровождала проход жильцов.

Подъезд не отапливался. Зимой внутрь проникал холод. К зиме дверь ремонтировали. Подкручивали петли, подтягивали пружину. Некоторое время дверь служила исправно. Ровно становилась на свое место. Мягко и бесшумно ложилась на резиновую прокладку. Из нее не дуло.

Потом с дверью что-то происходило. Она словно поднимала бунт. Проявляла свой упрямый независимый характер. Она возвращалась в свое привычное перекошенное положение и победным стуком снова напоминала о себе всем входящим и выходящим.

В подъезде, сразу слева от входа располагался подвал. Все пространство под лестницей вокруг него было зашито досками. На двери висел огромный амбарный замок.

Однажды я возвращался домой из школы и сразу заметил – замка не было! Дверь была полуоткрыта. Прямо за ней стояла густая непроглядная темень.

Я подошел ближе. Широко открыл дверь. Пахнуло теплой влажной гнилью. Внутри что-то происходило. Оттуда доносились неразборчивые звуки. Скрипы, шорохи, писки. Казалось, там обитает кто-то живой. Он ворочается, вздыхает. Тяжело и натужно дышит. И нечистое, гнилостное дыхание его проникает наружу.

Наша квартира находилась на первом этаже. До нее было четыре шага и еще три ступеньки вверх. Я одолел этот путь в два прыжка. И только коснувшись рукой двери квартиры, смог перевести дыхание.

Вечером я спросил у отца :

– Пап, а что в подвале?

Он внимательно посмотрел на меня.

– Кстати, напомнил. Мама как раз просила кое-что достать оттуда. Пойдем!

Папа шел впереди и светил фонариком. По осклизлым деревянным ступенькам мы спустились вниз. Пол был земляной. Земля – мягкой и рассыпчатой. Ноги тонули в ней, будто мы шагали по песчаному пляжу.

Фонарик высветил несколько притулившихся к стенке сарайчиков, размером чуть больше телефонной будки. Папа отпер один из них. С деревянной полки снял банку соленых огурцов. Из обитого железом ларя загрузил в авоську картошку.

В дальнем углу подвала послышался тонкий писк. Папа посветил туда фонариком. В его свете метнулись черные тени.

– А, крысы шалят! – спокойно заметил папа.– Развелись. Давно не травили.

На подвальную дверь снова повесили замок. Но мне было абсолютно все равно – есть он или нет. Я уже знал, что там. И люди в черном из соседнего двора перестали меня пугать. И подъездная дверь больше не казалась живой и упрямой. Просто – криво установлена. И нуждалась не в мелком ремонте, а полной переделке. Или вообще – в замене.

Сейчас мне кажется, что перемены во мне произошли после того похода с отцом в подвал. А может я просто рос, взрослел и так уходили в никуда мои детские страхи.

Квартира

Первый этаж, неотапливаемый подъезд, полное отсутствие солнечного света создавали в квартире особый микроклимат. В ней было сыро, влажно и холодно. Топили с конца августа и по июнь. А иногда протапливали и летом.

Входная дверь была щедро утеплена ватой и обита дерматином. Внутри стояла еще одна дверь. Деревянная, попроще. Вместе они образовывали как бы маленький тамбур. Летом вторая дверь всегда оставалась распахнутой. Зимой ее обязательно держали закрытой. Экономили каждый грамм тепла.

Сразу за тамбуром располагалась прихожая. С поленницей дров у одной стены. Галошницей для обуви. Чугунным умывальником в углу. И двумя дверьми. Одной – массивной, деревянной, которая вела в жилую часть. Другой – кухонной, частично остекленной. Благодаря этому в прихожую проникало немного света, и можно было дойти до выключателя.

Вода из крана текла только холодная. Она была очень холодная. От нее сводило зубы. И очень вкусная. Ее пили прямо из-под крана. В прихожей умывались. Здесь брали воду для приготовления еды и для всяких домашних нужд. А если требовалась горячая вода, ее просто грели в большом ведре.

В кухне все было скромно и незатейливо. Газовая плита с широкими, в сторону подставками. Два обеденных стола с подстольем. И большой фанерный ящик.

Один стол считался нашим, другим распоряжались тетушки и мой двоюродный брат Юрка. В выдвижных ящиках хранились вилки, ложки и ножи. На полках прятали посуду: кастрюли, тарелки, чашки. В фанерном ящике держали всякую хозяйственную утварь: инструменты, стеклянные банки, разные коробки.

На этом ящике спала бабушка Аня – папина мама, когда гостила у нас некоторое время после смерти своего мужа – моего деда Андрея. Ей стелили матрас, старые тулупы, одеяла. Выглядело это неказисто, но очень уютно. В комнате было мало места. Да и там располагаться она не хотела, потому что вставала очень рано – так привыкла. К тому же сразу принималась за свое любимое дело – она была знатная коклюшница.

Я хорошо помню этот задорный, игривый перестук деревянных палочек с намотанными на головку мотками белых ниток – коклюшек. Они словно наигрывали мелодию, отбивая ритм.

Звуки ударов перемежались остановками – бабушка переставляла булавки, вокруг которых обматывались нитки. Потом перестук возобновлялся. С круглого барабана сдвигалась широкая полоска кружевной ткани. Этими кружевами декорировались неприглядные бока металлических кроватей, широко распространенных в то время.

Судьба бабушки Ани сложилась непросто. Дед Андрей – ее муж и мой дедушка – был человеком сложным, гулякой. У него в роду были цыгане, и кровь брала свое. Он несколько раз бросал семью. Уходил, возвращался. Ей приходилось одной поднимать двух мальчишек. Конец своего жизненного пути – старый и больной – он встретил в семье. Жена и дети и похоронили его.

Время бабушке досталось трудное. Первая мировая, революция, гражданская война, лихолетье тридцатых годов, Великая Отечественная.

Однако при всех невзгодах ее жизни судьба подарила ей великое счастье. Два ее сына, Николай и Тихон, два ее любимых мальчика, мои отец и дядя, вернулись с войны живыми…

Жилая часть квартиры когда-то представляло собой целое единое помещение метров в тридцать с тремя окнами и двумя круглыми кирпичными печами, обитыми листовым железом и выкрашенные.

Сразу справа от входа в жилую часть стояли сервант и шифоньер. Они образовывали как бы перегородку, но не сплошную. Между ними оставался просвет, затянутый шторкой из материи. Это был проход в большую комнату.

Из мебели справа и стены слева получался как бы коридор. Здесь стояла одна печь. Коричневого цвета, которую топили тетушки и Юрка. В углу у стенки располагалась вешалка для верхней одежды. Это было мое любимое место для пряток.

Я зарывался в кучу одежды. Было темно. Пахло нафталином, духами и человеческим потом. Я воображал, что спрятался так, что меня не отыщет никто и никогда. И очень расстраивался, когда меня находили.

Святая детская наивность! Одежда висела на крючках. Мои ноги торчали из-под нее. И как бы старательно я не прятался в складках старых пальто, как бы крепко не зажмуривал глаза, меня обнаруживали легко и быстро.

Дальняя часть помещения отделялась перегородкой. Здесь стояла еще одна печь. Такая же круглая, кирпичная, обитая железом, как и первая. Только выкрашенная в зеленый цвет. Этой печкой со своих первых школьных лет заведовал я.

От печки шла еще одна, поперечная перегородка с дверью. За ней, собственно, и находилась наша комната. Благодаря перегородкам, выделилась еще одна угловая проходная комнатка. Крохотная. почти закуток. Здесь стоял шкаф, где родители хранили белье и одежду. Комод с патефоном. В углу осталось место для кровати. На ней спал мой двоюродный брат Юрка. Из-за близкого соседства с двумя печками это было самое теплое место в квартире.